Объект Альфа
6 мая 2025 г., 22:59
Зеленый свет сменяется на алый, когда ладонь в латексной перчатке касается самого истока формы. Лучи света от подвесной лампы проходят сквозь грани, расходясь в стороны.
Это капсула знаний. Капсула, что ранее хранила в себе лишь информацию о внутренних архивах Академии. Её было немного, да и чересчур поверхностная, но она была.
А сейчас она заражена. Заражена смертью, отвратительным и быстро перекидывающимся недугом, разрушающим всё на своём пути. Теперь она хранит в себе просвет, дверь в будущее, но оно слишком велико для человеческого понимания, поэтому разум теряется. Он пропадает, а личность вместе с ним.
Человек сходит с ума, всезнание поглощает его, оставляя только пустую, стеклянную оболочку.
Знания поглощают знания, они растут на крови и трупах, присваивают себе новое, оставляя открытой дверь в будущее.
— Веди его, Ипсилон, — ледяной голос прогнал новую волну по помещению, гудящего от переполняющей его энергии, энергии всего сущего.
Красный глаза вычленяют в общем пейзаже кивок, а затем возвращаются на место, мазнув по яркому светильнику, не сошедшись и на сантиметр.
Дотторе это сделал. В его руках лежит Капсула Знаний, хранящая в себе Проклятие. Оно Запретное. Не для глаз обычных людей, а тем более умов.
Но она нужна в действии. Каждый разум, находящийся в буквальном подчинении Запрета, фигурально находится в руках Предвестника.
Дотторе нашёл способ управлять ими. Если внести в Капсулу ещё один элемент, факт ненависти и неприязни, кучку отвращения и щепотку страха — они под его контролем.
Дотторе всегда знал, что страх — вечный двигатель прогресса. А Зандик испытал это на себе. Поэтому его теперь нет. Пропал. Погребён в пустыне.
Металлическая дверь влетает в стену, когда из проёма выкатываются первые колёса. Затем и всё устройство.
Алые глаза остервенело смыкаются, когда до их хозяина долетают первые пары запекшейся крови. Острый нос дёргается, разлёт губ обращается оскалом.
Дотторе ощущает, как у него ускоряется сердцебиение, когда струйка крови стекает с носа, по губам Объекта.
Ладонь дёргано указывает на освещённый угол, полностью завешанный лампами. Гнилые колёса тихо поскрипывают, медленно двигаются, ведомые такими же синими перчатками.
Дотторе подхватывает шприц. Свет отражается на конце, танцует вальс, скочет по всей длине.
И, размахнувшись, вгоняет его в шею пациента.
Секунда. Две.
Зелёные глаза распахиваются, окруженные покрасневшим белком.
Ничего серьезного там не было, немного адреналина для разгона сердца. Всё же, ему нужен не послушный труп, а Объект. Не просто тело.
— Доброе утро, Альфа, — примеси всего: пота, крови, грязи и спирта, они смешиваются в такой гармонии, что Доктор складывает руки за спиной, глубоко вдыхая.
Эти ароматы возвращают его в давние времена: Сохре, его учёба в Академии, а потом и незаслуженное изгнание, обвинение в «Ходе против Мудрецов». Но ему это не помешало, тогда Зандик открыл для себя людей, как пациентов. Чуть погодя родился Дотторе.
В ответ ему достаётся лишь дрожь зрачков, искривление уголков губ и участившееся дыхание. Похоже, он немного переборщил с адреналином.
Пальцы скользят по шёлковой поверхности синий рубашки, выуживая из кармана другой запечатанный шприц. Дотторе кидает прищуренный взгляд на Ипсилона и вручает ему препарат. Тот понимает без слов.
Пока Дотторе отворачивается, и слышит тихий, задушенный стон, в его руках оказывается пробирка с сывороткой.
Он создал её, основываясь на негативных активностях в теле человека от действия Запретных Знаний. Пошёл от обратного.
Ярко-зелёная, активно выделяет газы, а когда столкнётся с кислотой в желудке — тогда и пойдёт процесс. Ладонь прошлась над тонкой струйкой тумана, парящего над поверхностью сыворотки, отправляя его в сторону носа Дотторе.
Его грудь вздымается, когда лёгкие наполняются парами. На него этот эффект не подействует, понадобится другая формула. Пахнет едким испарением траво-перерабатывающего предприятия, поверху чувствуется аромат полыни и солодки. Если бы кто-то, кроме самого Дотторе, знал, что содержит в себе на физическо-химическом уровне этот раствор — не пережил бы. Не ушёл.
Ипсилон стоит позади кресла, когда Дотторе подходит к Объекту. В пальцах зажата пробирка, которая является почти последним элементом, нужным для успешного завершения.
— Крепко? — Дотторе кивает на ремни, прижимающие напрягшееся тело к дереву на колёсах. Будет неудобно, если сейчас Объект вырвется, хотя, вряд-ли ему это удастся после успокоительного.
— Крепко. — Ипсилон надвигает бауту ещё глубже на лицо.
С губ Дотторе срывается смешок, когда он замечает это. С завидной периодичностью ему кажется, что его срезы пытаются занимать первые места в конкурсах — «Уродливое лицо».
Железный каблук ударяется о плиточный пол, когда Дотторе подходит ближе к Объекту, хватает ладонью его лицо, пальцами нажимая на мышцы, вынуждая открыть рот, и вливает туда изумрудную сыворотку.
Глаза Объекта сразу закатываются и он оседает на месте, ударяясь подбородком о грудь. Дотторе недовольно цыкает и переводит глаза на Ипсилона, сжатой челюстью оповещая о крупном недовольстве.
Срез сразу потупил глаза и в два шага подошёл к шкафу, вытащил бутылёк. Как оказалось через пару секунд — это был спирт, который заставил Объект проснуться.
— Ещё один выкидон твоего мозга — с каждым пробуждением будет уменьшаться число конечностей, — Дотторе недовольно сощурил глаза, уже забыв о прелестном аромате в воздухе, но когда с губ Объекта сорвался рык и он дёрнулся вперёд — металлически запах усилился. — Я говорил его не травмировать, — Предвестник обернулся к своему клону, который сразу замер, будто это помогло бы избежать наказания.
— Да, Дотторе, я понимаю, но он пытался сбежать… — Ипсилон — это самый опасливый из всех его временных отрезков, поэтому Доктор и взял его, как своего лаборанта. Не будет сопротивляться, если возникнет необходимость.
— Лечи его. Мне не нужен послушный труп, — Дотторе раздражённо дернул головой, действия снова откладывались на несколько часов, а если и через это время Объект будет в плохом состоянии — тогда он не поскупится на время для создания новой формулы. — Они итак всегда слушаются.
И Доктор установил пробирку обратно в стойку, закрепив между ножек. Она будет стоять там до лучших времён.
Которые наступили скоро, как только в его лаборатории раздался стук. Три раза.
— Веди, — отвечает он, снимая маску с лица.
Через две минуты в том же самом углу, на том же самом стуле сидит Объект, он уже не теряет сознание, не закрывает глаза, а смотрит насупленно, зло, яростно, будто не прикован к одному месту, будто может сдвинуть хоть одну ногу или руку. Только рот не закрыт кляпом.
— Теперь уж, добрый вечер, Объект-Альфа. — Потирая руки, вынимает пробирку Дотторе.
— Зачем я здесь? — В ответ ему раздаётся вопрос, ломанный голос, которые мог испугать, ну услышав Дотторе таких более сотни.
— На этот вопрос ответишь мне ты, агнец. — Дотторе ухмыльнулся, шагая ближе к углу. — За высшей целью-ли или лишь за непостижимой карой?
Ладонь обвивает челюсть, когда Объект только пытается что-то сказать, и Дотторе почти вбивает ему в горло новую пробирку.
Пациент давится, а когда Дотторе отстраняется — он кашляет. Кашляет долго, протяжно и задушено, будто не хочет избавиться от капель сыворотки, а выплюнуть собственные лёгкие, либо исторгнуть обратно весь раствор.
Когда Объект всё же успокаивается, его серебряные волосы неприятной грудой ложатся на голове — остаётся один этап.
Дотторе жмурится, не разворачиваясь спиной, отходит к столу и скользит пальцами по скальпелю.
Ипсилон рядом хмурится, кидает настороженный взгляд на главного, но не вмешивается. Знает, что тогда будет хуже.
На пальцы в латексных перчатках ложится холод железа. Указательный палец нащупывает лезвие, и Дотторе скалится от того, как давно не ощущал этого.
В зелёных глазах Объекта отражается уйма эмоций, когда Дотторе скользит лезвием по оголённой коже бока, прямо на ребрах.
Боль. Отчаяние. Неприязнь. Страх.
Возможно, Объект сам не признавал, что боится, поэтому и молчал, пока лезвие ездило по коже, но Дотторе видел всё в глазах.
Дотторе знал, что у этого Объекта есть, за кого опасаться, и он уже принял для этого меры.
Материал Капсулы прижался к ране, ярко мелькнула энергия, просачиваясь под кожу.
Когда знак Фатуи заблестел кровавыми разводами на коже груди, Дотторе покинул лабораторию.
Ему осталось только ждать, наблюдать, а если всё пойдёт не так, как он планировал — нажать одну кнопку.
Либо всё пройдёт само собой, не оставляя отпечатков.
Ощущение удушья, невозможности дышать и запредельный страх — то, от чего Кавех вскакивает на кровати.
Сердце несется бешеной рысью, кожа в испарине, а волосы взмокли. Одеяло забилось в ноги на его стороне, а подушка никогда не была так горяча.
Когда карминовые глаза скользят по пространству комнаты — он натыкается на Аль-Хайтама. Кавех чувствует, как от одного взгляда на своего партнёра ему становится лучше.
Прохладный ветерок из приоткрытого окна парит по волосам Аль-Хайтама, перемещает волоски и пихает их на глаза. Кавех делает глубокий вдох, а затем выдыхает, проводя пальцами по лицу человека напротив.
Этот странный, неизвестный страх просто поглотил его на секунды, пока он не обернулся к Аль-Хайтаму. Теперь же Кавеху лучше.
Аль-Хайтам рядом, спит. В комнате ничего не изменилось.
Как казалось Кавеху, пока он, обернувшись к столу, не натыкается на сложенный надвое лист.
Светлые брови сходятся на переносице, а язык пробегает по губам, что были чересчур сухи.
Кавех поднимается с кровати, стараясь выбраться так, чтобы не разбудить Аль-Хайтама. В его голове не появлялись мысли о том, что же это за лист, да и, откуда он вообще взялся.
Только когда тонкие пальцы сжали лист, по краям которого позже останутся влажные следы, и глаза пробежались по чернилам, Кавех обеспокоенно оглядывается на кровать и Аль-Хайтама в ней.
Но нет, в комнате всё по-старому.
«Забавно. Физическая сила ему не помогла».
Про кого это письмо? Может ли оно говорить о ком-то из них двоих или лист лишь случайно залетел в окно? Чересчур ровно лежит, невозможно. Кавех подтверждает, как архитектор.
Он перевернул послание, другая сторона была пуста, только та самая строчка просвечивала в лунных лучах. Бумага была твёрдая, будто создана для конспектов, а не кратких посланий.
Глаза Кавеха прищуриваются, а затем он хмыкает, швыряя лист обратно на стол, и возвращается в кровать.
Только Бездна знает, что это за штука и что она забыла в их с Аль-Хайтамом доме. Завтра и разберётся.
Если не забудет.
Кавех забыл. Забыл и не вспоминал.
Когда уже сам Аль-Хайтам касается письма, разворачивает его, то просто выкидывает. Кавех часто оставляет бессмысленные заметки то на салфетках, то на бумаге, а если ни того, ни другого рядом нет — в помощь идут руки.
И этот лист тоже вошёл в мысленный список рассеянных чертежей и списков, зарисовок.
А затем Аль-Хайтам, спустя две недели, стоит на кухне, готовит ужин.
Кавех всё ещё не вернулся со встречи с заказчиком, в этот раз ему должны заплатить крупный взнос наперёд — так что только пятки белёсых сапог и мелькали.
Аль-Хайтам улыбается собственным мыслям, поправляя передник с цветами, который купил Кавех для того, чтобы не стирать одежду, если она замарается во время готовки.
После нахождения той записки он чувствует себя, будто не в той тарелке. Дела не идут, соображения не клеятся, а логика отошла на второй план, уступая место долгому сну и запылившимся книгам.
Теперь Аль-Хайтам часто замечает за собой долгое залипание в одну точку, будто сознание перегружается и не может дальше мыслить, за бессмысленным повторением одного и того же действия — вроде протирания посуды. Тарелка сухая, ни единой капли, — но останавливается он лишь тогда, когда замечает противный скрип.
Мысли, которые берутся будто из неоткуда — просто появляются в его голове.
Это Аль-Хайтаму не нравилось. Мысли не нравились. Странные. Кровожадные.
Ещё он заметил то, что когда они с Кавехом вместе проводят время, когда мягкие пальцы скользят вдоль его рёбер — Аль-Хайтаму больно.
Он морщится, дёргается, а затем переворачивает их, скрывая неприятные ощущения за быстрым действием. И пока Кавех ничего не заметил. Либо, не показывает этого.
Аль-Хайтам прикрывает глаза от яркого солнца, которое пробивается сквозь витражи на окнах. Сковорода удобно лежит в его руке, затем стучит о плиту. Пальцы тихонько зажигают спичкой огонь в нужном месте, теперь прямо под посудиной есть пламя.
Аль-Хайтам глядит на него. Зелёные глаза не смыкаются, а на их глубине путается пустота. Пустота — всепоглощающая, не планирующая отпускать.
Тело наливается странным чувством — огорчающей тяжестью. Аль-Хайтам чувствует, как тяжелеют веки и глаза смыкаются. Всего на секунду, как ему кажется.
За эту секунду перед закрытыми глазами темнеет, в висках начинает стучать кровь, а в ушах звенит.
С губ срывается тихий стон, когда Аль-Хайтам накрывает другой рукой лицо. Холодная ладонь немного помогает, но не пойми откуда появившаяся прострация не исчезает.
С плиты доносится запах гари.
Аль-Хайтам морщится. Он не успел положить в сковороду что-либо кроме масла, слабость подкралась незаметно.
Но откуда запах гари?
Тяжёлые веки приподнимаются, ладонь уходит с лица, которое озаряется ярким светом. Поначалу он немного слепит, но затем Аль-Хайтам резко дёргается, отпрыгивая от плиты.
Давится собственным дыханием, когда замечает на руке лёгкий красный цвет. Который совсем скоро сменится на яркий алый, затем опухнет и попробует восстановится.
Аль-Хайтам поджарил свою ладонь. Она лежала в сковороде, на раскаленном масле, пока он приходил в себя.
Только сейчас боль стала доходить до него, остро прошила руку до локтя. Он отлетает в сторону, всё ещё не сводя широко раскрытых глаз с раны. Теперь боль шипящая, проедающая до кости, заставляющая колени подогнуться.
Но Аль-Хайтам не падает. Он спешно идёт в сторону шкафчика, в котором лежит аптечка. Слава Архонтам, Кавех настоял на том, чтобы хранить её на кухне. Мало ли что.
И оно произошло.
Аль-Хайтам чувствует, как на ресницах начинают скапливаться слёзы боли. Руки начинают дрожать, а пульс бешено ускоряется.
Каменные пальцы распахивают ящик, пока другая ладонь прижимается к груди, словно бездомный котёнок.
Кухня полнится разнообразием звуков: шумное дыхание, редкие, но срывающиеся пыхтения, пока узелок не спадает с бинтов. Громкое шипение, когда все ещё палящей раны касается ткань, сразу прилипая. Топот ног, когда Аль-Хайтам отшатывается от стола, на котором оставил аптечку. Отшатывается и взглядом упирается в свою руку. Она трясётся, а голова всё ещё тяжела.
Мысли крушат одна другую: нужно убраться? Идти продолжать готовить ужин? Абсурд, посетить Бимарстан? Ждать Кавеха? Идти к нему навстречу? Нужно ли так пугать его или это банальная усталость?
Перед глазами у Аль-Хайтама всё плывёт, пока он мелкими шажками следует в спальню.
Солнечный свет из окон режет глаза, пока шум идёт по нарастающей, теперь гудит всё тело. Будто Аль-Хайтама перемалывают в ступке в порошок, кровь становится порошком и старается покинуть организм.
Тяжёлая голова врезается в подушку, Аль-Хайтам прижимает раненую ладонь к груди, ощущая, как сознание предательски покидает его, бросая в пучину безпамятства.
Когда, на следующий день, Кавех спросил что же случилось с его рукой, Аль-Хайтам ответил:
— Поранился. Точил клинок, он прошёл по касательной.
Но это никак не вязалось с тем, что на его столе стояла заживляющая мазь и крем от ожогов, который им передал Тигнари, после инцидента, произошедшего с Кавехом, когда он готовил.
Аль-Хайтам решил, что эта деталь не достойна внимания Кавеха, ему и собственных проблем достаточно.
Прошла неделя. Аль-Хайтам всё так же скрывает, а Кавех ничего не подозревает. Не было ни единого странного взгляда или вопроса, продолжались потоки занятных слов и новостей, которые покидали рот Кавеха.
Иногда Аль-Хайтам вис на этом. Пялился на губы напротив, не мог отвести взгляд или подумать о чём либо. Просто смотрел.
А затем отключался.
Если вечером, то в спальне, кровати. Если днём — рабочий стол, после которого затекала спина, а шея ныла.
Его шея ныла и тогда, когда Аль-Хайтам сражался с пустынниками.
Один удар — одна рана на теле противника, которую он оставляет.
В такие моменты Исполняющий Обязанности Великого Мудреца становился фурией, снующей в разные стороны, расчётливой, будто не в бою, а за занятной задачкой.
В спину Аль-Хайтама летит топор — он отскакивает вправо. Бутылка, наполненная горящим маслом — склоняется к земле и она летит в другого противника, что начинает кричать от жара, поглощающего всё тело.
Вдруг у Аль-Хайтама снова начинает болеть голова, но не так, как в прошлый раз. Всё происходит медленно — его движения замедляются постепенно, сначала пропускает лёгкие уколы, затем и тычки копьями.
А когда перед глазами всё чернеет, Аль-Хайтам думает — умер. Стук сердца в ушах, ощущение слабости по всему его несуществующему телу, которое уже наверняка поглотила Бездна. Тупая боль в затылке, острая — в плече.
Она и отрезвляет.
Голова всё ещё воет, ходит ходуном, но теперь Аль-Хайтам может чувствовать, не проваливается в зыбкие ямы, шутки, которые решил подкинуть его разум, тело или что-то там ещё.
Изумрудные глаза перебегают с одного соперника на другого, скользят по оружию, повязкам на лицах, стойкам. Хвала Архонтам — их не много, всего трое, если бы не момент слабости — даже не смогли бы ранить.
Окинув себя взглядом, Аль-Хайтам неудовлетворенно хмурится. Многовато травм. Пальцы скользят по плечу, на них остаётся кровь.
За минуты Аль-Хайтам обезвредил всех троих, кровь оросила песок, который забил сапоги до верхушки.
Уложив клинок рядом, Аль-Хайтам медленно осел на ковёр лагеря.
Его ужасно знобило, было чувство, будто мозг выносит горячим пустынным ветром, а вместе с ним и все мысли.
Аль-Хайтам прижал ладонь ко лбу — лишь легкая испарина, ничего более. Это не простуда, у него нет температуры. Но голова всё равно тяжела, как камень.
Когда веки прикрылись от слепящего солнца, спина коснулась твёрдого ворса ковра — мысли зажужжали с новой силой, открыли для себя новое дыхание.
Где он? Зачем он сражался с этими пустынниками? Что с ним происходит? С кем — ним?
Кто он?
Кто он кто он кто он кто он
Тишину мёртвой пустыни разрезал усталый выдох — всё, что смогло сорваться с губ, не уносясь в глубокую и зыбкую пустоту.
Проснулся Аль-Хайтам уже разгорячённым.
Голова гудела ещё больше, но бесконечного потока слов не было. Он повернулся чуть в сторону — во рту невероятная сухость. Плохой идеей было отключаться прямо на солнце, под тонким слоем покрытия палатки.
Пот стекал за ворот водолазки, тело затекло, а пальцы тряслись. Аль-Хайтам не понимает, что с ним происходит.
Ноги еле плетутся, сапоги утопают в песке, солнце беспощадно палит, а голова не работает. Только тупой инстинкт, без присутствия запахов, звуков, картин и ощущений. Громкий писк в ушах, запутанное марево перед глазами, устоявшаяся вонь крови и пыли и бесконечное соприкосновение с песчинками, раздирающими все участки кожи.
Аль-Хайтам добрёл до Гандхарвы.
Рука ужасно ноет, только покрывшийся коркой ожог — оголился. Меч остался где-то там, в лагере пустынников.
Ноги ели дотаскивают его до первых ступеней в деревню, как вовремя выставленные руки останавливают соприкосновение лица с деревом пола. Ладонь начинает болеть ещё жарче.
Когда зелёные глаза смыкаются, а тихий хрип срывается с губ, Аль-Хайтам успевает заметить фиолетовые глаза, зелёную куклу, пару длинных ушей и взгляд обеспокоенно Стража.
Просыпается Аль-Хайтам от стойкого запаха трав, который выжигает рецепторы.
По его телу разливается тяжёлая усталость, его ведёт, выламывает и выворачивает внутрь. Плечо печёт, будто сверху лежит раскаленный металл.
Сквозь боль и тихое шипение Аль-Хайтам находит глазами ведро рядом с койкой и дёргается к нему, лишаясь всего содержимого желудка.
Сначала это был последний приём пищи, а потом только желчь, обжигающая язык и щёки.
Когда он откинулся обратно на немягкую подушку — потолок кружился. Ресницы снова задрожали, когда Аль-Хайтам перестал мочь терпеть это. Прикрыл веки, в надежде на то, что бесконечное вращение закончится, и это произошло.
Но снова появились мысли. Странные мысли. Страшные мысли.
Что будет, если он сейчас призовёт меч и прирежет тут всех? Нет, силы маловато. А что, если самого себя? Тут силы не много нужно.
Аль-Хайтам снова отключился, только теперь уже понимал, что это не обычная болезнь, которую можно было подцепить от ребенка с улицы или кашляющего прохожего.
В день, когда Аль-Хайтам дошёл раненый до Гандхарвы из пустыни, Тигнари отправил срочное письмо Кавеху, чтобы тот немедленно прибыл.
Аль-Хайтам потерял много крови, на руке был заново открытый ожог, а кости плеча разбиты. Из-за долгого пребывания в пустыне он был обезвожен.
Кавех прибыл спустя считанные часы, Тигнари даже не ожидал от него такой прыти. Но он ворвался в домик к Стражу перед рассветом, когда Аль-Хайтама доставили только на закате.
— Где он? — Голос Кавеха дрожал, он запыхался так, что сейчас едва мог дышать.
Тигнари лишь кивает, призывая друга следовать за ним.
Так они и оказались стоящими у койки Аль-Хайтама. Тёмные круги под глазами, лицо бледнее обычного, но на шее всё ещё прослеживается лихорадочный румянец.
— Как долго он будет поправляться? — Кавех сел на табуретку рядом с кроватью, рукой нашёл здоровую ладонь Аль-Хайтама, сжимая. Та была необычайно холодной.
— Пару дней здесь и ещё множество дома. Сейчас не могу дать точных прогнозов. Нужно, чтобы он очнулся, — Тигнари опёрся плечом о косяк. — Давно он обжёгся? — Острый подбородок махнул в сторону другой руки больного.
На лице Кавеха проступило удивление, а потом и замешательство.
— Он говорил про порез неделю назад, — алые глаза потупились. — Но ожог…
Тигнари ступил в комнату, положил руку в перчатке на плечо Кавеха, чуть сжимая.
— Ты сейчас ничем не поможешь, так что иди спать. — Страж сочувственно кивнул на усталый взгляд. Кавех сорвался в Гандхарву прямо перед сном. Тигнари поступил бы так же, если известие было бы о Сайно.
Кавех медленно моргнул, а потом поднялся, проследовав к креслу в углу домика.
На поднятую бровь Тигнари лишь глубже вжался в мебель и укутался в рубашку.
Той ночью Кавех не спал, не сводил глаз с Аль-Хайтама, надеясь, что с ним всё будет в порядке.
А когда Аль-Хайтам всё же проснулся, получил хороший прогноз от Тигнари, Кавех не отходил от него.
— Лежи, — поступило, когда Аль-Хайтам только потянулся за яблоком на столе. Кавех сразу же подлетел, подавая фрукт.
— Кавех, я и сам могу… — голос был всё ещё хриплым, да и выглядеть лучше Аль-Хайтам не стал.
Кавех протянул яблоко, которое перехватила здоровая ладонь. Покрутила и сжала.
— Ты соврал мне, — красные глаза упёрлись в пол. Простыни зашуршали.
— О чём ты? — Усталые изумруды пробежались по его лицу, по ними залегли глубокие тени.
— Ожог. Ты сказал, что порезался.
Кавех поднялся со стула и отошёл к окну, выходящему на зелень леса. Из него доносился приятный аромат, смешивающийся с ярким запахом целебных трав.
Ему было неприятно узнавать, что ему соврали. Соврал его партнёр. Соврал Аль-Хайтам. Аль-Хайтам, который никогда не лжёт.
— Кавех… — Фраза закончилась тихим вздохом, а затем голова упала на подушку.
На лице Кавеха разъехалась натянутая улыбка.
— Ничего, я понимаю. Не нужно мне доверять свои болячки, я же слабый, даже помочь не могу. — Ни черта он не понимал.
Только знал, что больно. Больно не слышать оправданий, которые потянут на явь. Больно слышать ложь и нежелание её исправить в своём же имени.
Сухие ладони смыкаются вместе, когда Кавех сглатывает.
Пальцы сильнее сжимают яблоко, когда Аль-Хайтам ощущает, что в груди ноет, а в голове тяжёлая пустота, что одновременно будто полна. Полна жужжания, мыслей и слов. Чужих слов.
Спустя ещё одну неделю проживания в Гандхарве — они ушли. Кавех напоследок кивнул Тигнари, поблагодарив, а Аль-Хайтам не поднимал глаз от земли.
Так и прошёл путь до их дома, не обронив и слова, даже какой либо реакции на вопросы Кавеха.
А тот и перестал их задавать, не получая ответа. Только сглотнул обиду и проглотил. Ну и ладно. Может, ему и не нужно.
По приходу домой Аль-Хайтам сразу закрывается в комнате. Кавех почти давится шоком.
Аль-Хайтам никогда не закрывался.
Только спустя несколько дней он обнаружил причину столько необычного поведения.
Аль-Хайтам чувствует себя ужасно. Только покинув деревню, дойдя до дома или заперевшись в комнате. Даже спустя дни.
Ему больно. Больно быть, спать, дышать и жить.
Каждая мышца напряжена, на коже выступает пот, а по, будто оголённым, нервам блуждает болезненный импульс.
Аль-Хайтам чувствует, как в уголках его глаз скапливаются слёзы, как они прокладывают солёные дорожки по вискам и до шеи.
Аль-Хайтаму больно. Аль-Хайтаму странно. Аль-Хайтаму страшно.
Он будто не в своем теле и оно пытается всячески избавить себя от паразита, забросить в пучину пустоты.
Аль-Хайтам не замечает, как проваливается сам в себя, оказываясь в разным местах дома. Слава Архонтам, Кавеха в это время или нет дома, или он спит. По крайней мере, Аль-Хайтам на это надеется, сам он ничего не помнит и не знает.
Он не хочет причинять Кавеху ещё большую боль, чем сейчас, никак на него не реагируя.
Лучше чуть позже, когда эта болезнь пройдет, он расскажет всё ему. Прижмёт к себе, спрячется носом в волосах и признается. Признается, как больно ему сейчас, как он хочет быть ближе, но боится, что может сделать больно, даже не понимая этого.
Аль-Хайтам сутками лежит на постели, а потом просыпается на диване, подоконнике или ковре. Аль-Хайтаму дни напролёт больно, голова натужно воет, а в ушах бесконечно и громко звенит. Глаза уже жжёт от того, как слёзы непрекращающе капают, скатываются по коже, уже пробив дорожки.
Заснув в очередной раз, Аль-Хайтам и не заметил, как проснулся за столом. Слёз не было, только тонкий писк, заполнивший всё пространство.
И нож.
Нож, лежащий напротив, на столе.
Нож, что сейчас так притягивал. Будто холодная сталь могла оглушить или прекратить бесконечный шум, от которого хотелось пропасть.
Ладонь сама потянулась к деревянной рукояти. Запах металла существовал, но Аль-Хайтам его не чувствовал. Остался только яркий блеск лезвия, шершавое дерево и горячая ладонь, шея, рука, что угодно.
Как удачно, что в него нет рукавов, не правда ли? Аль-Хайтам тоже так думает.
Может, хоть что-то сможет заглушить этот бесконечный писк? Ноющую боль?
Боль за боль.
Сталь коснулась горячей кожи, Аль-Хайтам почувствовал, как его повело в сторону, но ничего кроме покрасневших глаз не двигалось.
Либо он сейчас найдёт решение этой невообразимо ужасной проблеме, либо закончит всё здесь.
Но бегущая алая дорожка ничего не изменила, как и звук падения капель на пол. Как и розовый цвет плоти, покрытой мелкими потёками.
Плёнка покрыла глаза. Звон переборол всё, включая новые звуки, и Аль-Хайтам застонал.
Он дёрнулся прикрывая голову руками, сжимая уши так, что мог бы оторвать их. Сквозь зубы прорычал:
— Хватит, хватит, хватит… Остановись! — На губы упало несколько капель крови, запах металла стал невыносимым.
Аль-Хайтам чувствовал себя словно в тисках, будто каждое ребро, палец, кость черепа — всё сжимают невидимые руки.
Затем он почувствовал себя так, будто его вытесняют из собственной головы. Десятки мыслей захлестнули, но он не мог вычленить для себя ни единой слитной, на которой можно было бы построить описание ситуации. Просто поток. Огромный поток. Невероятно огромный поток абсолютно чужих мыслей, неизвестно откуда взявшихся.
Теперь уже сухие глаза наполнились влагой, всё тело запекло, а потом резко заледенело, когда Аль-Хайтам услышал тихий шёпот:
— Тише, я с тобой… — Ощутил на себе мягкие касания, поглаживания.
С губ слетел тихий всхлип. А затем ещё и ещё.
Слёзы начали капать на пол, стекать по лицу, впалым щекам, тёмным кругам под глазами и прятаться в воротнике, смешиваясь с алым.
Аль-Хайтам чувствует, как из его руки вытягивают шершавое дерево. В нос врывается вонь железа и старья, пыльного воздуха.
Ощущает за спиной тепло. Тепло чужого тела.
На голове покоится мягкая ладонь, которую он хватает здоровой рукой, прижимает к себе, впиваясь глазами, только забывшими темноту, в яркость запястья.
— Спокойно, Хайи… Я с тобой.
Его стягивают на пол, прижимая лбом в живую грудь, к бьющемуся сердцу, ещё ближе, прямо в него.
Аль-Хайтам захлёбывается слезами, ощущает, как утекает тепло, кровь, из раны. Звон постепенно утихает, но очень медленно.
Дрожь накатывает потоками, только тогда, когда подбородок касается собственной макушки. Аль-Хайтам вжимается в шею Кавеха, размазывает по его коже слёзы, несколько капель крови, что упали на лицо, пока он пытался спрятаться.
И Кавех не убегал. Наоборот, вжимал в себя сильнее, заземлял, возвращал в собственное тело.
Той лунной ночью, пока порождения луны скользили по волосам, две души жались друг другу. Одна искала помощи, другая же её давала, ловила в раскрытые объятия.
Аль-Хайтам чувствовал, как пропадает, теряется. Кавех же его находил. Находил и возвращал обратно.
Аль-Хайтам поправляется. Поправляется и возвращается на работу. Рёбра всё ещё болят, когда Кавех лнёт к нему на диване, левая рука замотана в широкие бинты, а голова иногда ноет.
Ноет до того, что Аль-Хайтам теряет сознание. Он никогда не чувствовал себя так паршиво, даже после смерти бабушки. А здесь — его будто что-то убивает изнутри, высасывает сознание, душу, всё.
Рука накрывает глаза, опираясь локтем о валик дивана. Где-то чуть вдалеке мельтешит Кавех, пуская разноцветные крапинки по сетчатке глаз. Снова ощущение, что виски жмёт, голова взрывается.Аль-Хайтам морщится и трёт кожу. Не помогает. Давление усиливается.
В Бимарстане проверили, это никак не связано с его жизненными показателями. Это что-то внутри, то, что не поддаётся науке.
— Нилу пригласила нас на представление, — Кавех снова оказывается рядом, но уже ближе. Его брови неприятно изламываются. — Хайтам? Ты здесь? — Когда пальцы ложатся на плечо, оно начинает гореть.
Из груди рвётся глубокий вдох, но его что-то давит, не даёт выйти. Аль-Хайтам пробует ещё раз, но ничего не происходит, он задыхается.
Задыхается, но дышит, делает вдох и поднимает глаза к Кавеху, выражение лица которого сменяется на обеспокоенное.
— С тобой всё в порядке? — Губы шевелятся активно, Аль-Хайтам не может отвести от них взгляд, но всё равно смотрит в глаза. Не может дышать, сказать и слова, но произносит.
— Абсолютно. — А затем руки дёргаются вперёд.
Он хватает Кавеха за талию, тянет на себя и впивается в губы, забывая о боли, о рёбрах и чём-то там ещё.
Но это не он. Аль-Хайтаму больно, он дергается назад, уходит от прикосновений и тихо шипит. Но Кавех всё ещё в его руках, смотрит удивлённо, но на дне глаз блестит заинтересованность.
Аль-Хайтам путает пальцы в его волосах, рушит идеальную причёску, а сам кричит и скулит от боли. Где-то далеко. Где-то внутри.
— Ты уверен, что всё в порядке? Твоя рука ещё не зажила… — Кавех пробегает кончиками пальцев по повязке, на что Аль-Хайтам ухмыляется и мурчит почти в самое ухо:
— Более, чем уверен. Ты мне нужен.
Но нет, ему больно. Он не может дышать, терпеть боль и даже смотреть на Кавеха, но нет сил свести взгляд. Не сил сопротивляться Ему.
Руки сильно сжимают тело напротив, прижимая к себе вплотную, губы скользят от рта и вниз: челюсть, подбородок, место за ухом. Язык рисует дорожки по коже, пока из чужих приоткрытых губ срывается тихий стон.
Аль-Хайтам чувствует, как по его щекам катятся горячие слёзы. Но почему этого не чувствует Кавех? Почему он не сопротивляется? Почему сам Аль-Хайтам не останавливается? Он смотрит, ничего не делает, но руки сами собой задирают чужую одежду.
Может, он уже вовсе и не он? Кто здесь Аль-Хайтам? Кто вообще такой Аль-Хайтам?
С чужих губ снова рвётся стон. А что делают его руки? Чьи руки? Его?
Они сжимают. Сжимают сильно, до красных пятен, почти хруста.
— Хайтам… Мне больно. — Голос чуть хрепит, когда Кавех пытается мягким движением забрать руку, — Хайтам, отпусти. — Теперь движение чуть резче, но пальцы сжимаются ещё сильнее, будто тиски.
Аль-Хайтам хочет кричать. Почему он это делает? Почему он не управляет своим телом?
Горячие губы прижимаются к шее, прижимаются к коже, оставляя яркие следы, оставляя болезненную дорожку.
— Аль-Хайтам, отпусти меня. Прекрати. — Кавех извивается, дёргается, но ничего не выходит, руки его не отпускают.
Его дыхание сбивается, когда Аль-Хайтам накрывает зубами нежную кожу, а когда зубы смыкаются, Кавех сильно отталкивается и вырывается.
— Что ты творишь… — Его шёпот пытается спрятать в себе шок, тревогу и… страх? Ему страшно? Аль-Хайтам заставил своего Кавеха бояться?
Что он творит? Почему он не может перестать? Как ему перестать?
Но вместо остановки на лице растягивается хищный оскал. Аль-Хайтам чувствует, как сердце, где-то очень глубоко, падает в Бездну. Рассыпается на острые осколки, которыми он хочет себя уничтожить.
— Я просто беру своё.
А затем ладонь проходится по губам, смазывая капли крови, что успели сорваться с белоснежной кожи, которую ранее хотелось только ласкать и гладить.
Кавех прижимает ладонь к шее. На ней остаётся кровавый отпечаток в форме зубов.
Аль-Хайтам хочет сбежать. Сбежать из своего тела, потому что он не знает, как это остановить.
Потом Аль-Хайтам спит. Спит долго, глубоко, иногда просыпается и видит, как мимо почти на цыпочках ходит Кавех. Иногда он дёргается в его сторону, что происходит не по собственному желанию, и в такие моменты Аль-Хайтам хочет снова забытся, замечая испуганно распахнутые глаза и истерично дрожащие руки. Сияние глаз, которое он любил наблюдать ежедневно, пропало. Оно спряталось за поволокой дрожания и тихих всхлипов, которые доносятся до ушей, если Аль-Хайтам просыпается ночью.
Затем он просыпается ещё раз, но всё вдруг становится на свои места.
Алые глаза блестят, как и золотые волосы. Одежды шёлковые, а аккуратные руки сжимают два тонких билета, гласящих о предстоящем театре.
Аль-Хайтам тоже переодевается. Сам бы он так никогда не оделся, но сейчас он будто смотрит на себя со стороны, будто кто-то другой занял его место.
Тонкие путы ткани, которой в этом костюме не так много. Кавех всего единый раз видео его в таком, когда был его день рождения, а Аль-Хайтаму хотелось порадовать его до глубины души.
Нет, это не Оно его выбрало. Это Аль-Хайтам хотел повторить тот день.
Сейчас же, заметив тонкие серебряные цепочки, полупрозрачный шлейф и белые галстук, карминовые глаза округлились.
— Ты… надел его? — Ответом стал кивок, тоже несанкционированное действие. — Уверен? Обычно, ты избегаешь такой открытости.
Впервые слова, которые покинули ранее собственный рот, совпали с мнением Его и Аль-Хайтама.
— Да.
А затем они покидают дом.
Кавех наряден, надел свой лучший костюм. Аль-Хайтам его ещё не видел, видимо, он приобрёл его не так давно. Светлые волосы распущены по плечам, нет даже излюбленных заколок, просто локоны.
Аль-Хайтам рад тому, что сейчас происходит. Но не рад, что происходит оно не с ним. Он лишь сторонний зритель. И, несмотря на обширные знания во всех областях, Аль-Хайтам не знает, как вернуть всё на круги своя. Не имеет даже малейших идей.
С тем моментом, как он отдалился сам от себя, головная боль прошла, как и физическая. Голова не ноет, рука не шипит. Про рёбра он вообще забыл, нечего им больше прятать. Сердце чужое. В чужих руках.
Аль-Хайтам чувствует, как ему больно, когда из-под белые манжет и воротника показываются синяки. Шея перевязана чёрной лентой, будто Кавех собрался на похороны.
Уже на подходе к месту, Аль-Хайтам понимает, что пришли они не в театр Зубаир. Они возле Храма Сурастаны. Почему он продолжает идти? Тем явно не представление театра. Может, Его разум не связан с его собственным? Иначе, ещё пару улиц назад он бы сбежал или ещё что хуже.
Он Аль-Хайтам продолжает идти. Ступает по лестнице, идёт по мосту, что соединяет корпус Дендро Архонта с остальным зданием. Кавех ступает спереди, а когда доходит до самого ложа, разворачивается, на его глазах отчётливо выступают слезы.
— Прости… — Тихий голос надламливается, а Аль-Хайтам хмурит брови. Кровь начинает течь быстрее. — Мы обязательно тебя вернём, чего бы это не стоило.
А затем Аль-Хайтам чувствует, как его грудь наполняется теплом. Сначала родным, как мамин пирог, но затем оно становится горячее и горячее, обжигает, оставляет шрамы, как факел, мажущий по телу. Как яркая лампа накаливания.
Перед тем, как отключиться, изумрудные глаза вычленяют из силуэта впереди Кусанали. Маленькая рука вытянута, браслеты светятся. Она сосредоточена, а когда с её губ слетают слова, Аль-Хайтам падает навзничь:
— Спи.
За её спиной всё это время стоит Кавех, молясь о том, чтобы всё было хорошо. Чтобы его можно было спасти.
***
Перед глазами Аль-Хайтама играют картины, некоторые ему родные, а некоторые незнакомы. Вот — бабушка читает с ним книгу. А он ещё совсем малыш, даже до десяти читать не умеет. Но женщина учит настойчиво, в будущем это даст плоды. Вот — их первое знакомство с Кавехом. — Смотри, куда идёшь. — Тихо говорит он, когда в него влетает старшекурсник, разбрасывая книги. — Полегче, малыш, — пятерня влезает ему под шапку и лохматит волосы. — Через пару лет с тобой поговорим, когда будешь сдавать проекты впритык к дедлайнам! И нет, после этого Аль-Хайтам так никогда не делал. А вот алые глаза уже глядят в его, в них тревога, боязнь и красные прожилки. — Это ты? — шепчет надломленный голос. Аль-Хайтам чувствует, как на его губах растёт улыбка, но Кавех видит только злой оскал. На лоб ложится маленькая ладошка и Аль-Хайтам видит новые картины. Вот — их проект с Кавехом. Тот раскидывает руки, яростно тычет пальцем в грудь и трясётся от злости. Машет руками на других участников. А спустя пару минут уже шмыгает носом и убегает, размазывая слёзы по щекам. Вот — свет ярких ламп устремлён в глаза. Железные детали касаются тела, они жмут и ломают, оставляют порезы и кровоподтёки. — Хозяин будет доволен, — рокочет истеричный шёпот. — Похвалит. И в лицо вгоняется тонкая игла. Анестетик, потому что потом Аль-Хайтам может только слышать звуки угнетения плоти, теперь он их не чувствует. Вот — карминовые глаза снова над ним, но это уже хорошее воспоминание. Их первая проведённая ночь, после которой Аль-Хайтам проснулся ужасно помятый, будто вьючные яки играли в футбол всю ночь пни помощи него, с Кавех — будто только вылез из омолаживающей воды. Ни следа бессонной ночи, ни следа прошедшего времени. Тогда Аль-Хайтам улыбнулся так искренне, что с его растрёпанными волосами это выглядело до смеха прекрасно. Вот — теперь Кавех сидит поодаль на стуле. А Кавех ли это? Кто это? Очередное воспоминание? Аль-Хайтам чувствовал, что с каждым новым видением он отдаляется от себя, уплывает в мутное, безжизненное пространство. Но сейчас, когда сухие, потрескавшиеся губы прошептали тихое: — Нет. Он понял, что это было не оно. Это был настоящий Кавех. Настоящий Кавех, который потерял надежду, в двадцать третий раз увидев, что изумрудные глаза не стали осмотрительней, не стали мудрее. Тупая животная сущность, которая уже пару раз сбегала с повода, удерживаемого Нахидой. У Кавеха появилось пара новых синяков и порезов. А Аль-Хайтам отпустил себя. Аль-Хайтам пропал в этом море, которое увлекало за собой. Квантовое море, что соединит пго с остальным. Миром, вселенной или им — неважно. Лишь бы стать целостным.***
Ладоши Нахиды светятся, когда она сканирует всё тело парня перед ней. Уже несколько недель она пытается открыть его разум, разобраться и решить проблему, но одна деталь будто выскальзывает, не даёт за себя схватиться. Но она её схватила. Схватила и потянула на себя. На теле Аль-Хайтама раскрылся след и Кавех позади пораженно ахнул. Он уже достаточно времени просидел безучастной тихой тенью, чтобы пребывать в шоке от каких либо изменений. Красная печать выступила на рёбрах, края раны были растерзаны, будто её оставил кто-то очень жестокий. — Кавех, он был у Фатуи? — Нахида обернулась к нему, смотря внимательно, вглядываясь вглубь усталых глаз. — Нет. — Его голова шатнулась, а затем глаза распахнулись ещё шире. — Но он был в экспедиции, после которой я один раз нашел его с ножом в руке. Еще он иногда массировал виски и жаловался на головную боль… Нахида покачала головой и снова обернулась к Аль-Хайтаму. Ей нужно было сосредоточиться, пройти глубже. Теперь на нём нет печати, она может увидеть самую суть. И она её нашла. Тело было отравлено Запретными Знаниями, они ушли очень далеко, но, к счастью, она уже нашла решение этой проблемы, масса, тех, кто ранее подвергся их действию. Нахида создала отдельный сосуд, в который сливала этот яд, выкачивая из людских тел. Сейчас она поступает точно также. Тело Аль-Хайтама потряхивает, процесс весьма неприятный. Сама Нахида дрожит, когда какую минуту яд всё не кончается, так много его было внутри. Он заполнил всё тело, всю личность и сознание. Вместо Аль-Хайтама существовал Запрет, которые притворялся человеком. Нахида не знала, кто и что хотел сделать, раз пошёл на такое, но вряд ли Аль-Хайтам сделал это добровольно. Когда Запретные Знания исчерпались в теле, Нахида прошла внутрь него. Когда она увидела, с её губ слетел тихий всхлип, а затем и слова: — Мне жаль, Кавех. До неё долетел горький плач с поверхности, пока Нахида стояла в пустоте. В пустоте и одиночестве. В то место, где ранее должно было находиться сознание, унесённое квантовым морем, падали слёзы, что не касались конца той Бездны, растянувшийся внутри Аль-Хайтама.
