Don't fall away from me

I do not have wings, love, I never will

Soarin' over a world you are carryin'

If these heights should bring my fall

Let me be your own

Icarian, carrion

If the wind turns, if I hit a squall

Allow the ground to find its brutal way to me

If I should fall, on that day

I only pray, don't fall away from mе.

Hozier — I, carrion (Icarian)

Кажется, что он выдыхает огонь. А вдыхает — воду. Лицо, нос, рот, всё кажется покрытым пламенем. Но при вдохе воздух будто сгущается жидкостью. Душит, топит. Словно лёгкие забыли как дышать. Словно он забыл, как жить. *** Он идёт с грудой свитков впереди себя. Такой большой, что ничегошеньки впереди не видно, кроме кремовых нагромождений ангельской мудрости. Шаг его лёгок и пружинист. Крупные завитки скачут в тон воробьиной походке. Впереди ещё столько всего нового, столько жизни! Столько всего нужно создать. Столько... — Ай! Стук головой. Перепутанные руки-ноги. Разваленный ворох пергаментов, своевольно брызнувших врассыпную. Словно они многие годы планировали побег, и теперь наконец дождались своего часа. И больно, и смешно. Он заразительно хохочет, вместо того, чтоб извиниться. Но ангел не сердится, лишь с рассеянной улыбкой чешет белобрысую голову. Что за кудряшки, где-то он их видел... Зелёные глаза пересекаются с карими. Второй раз в жизни. Второй из многих тысяч. — Ты! Я тебя знаю! Орёл! На мягкое подвижное лицо набегает обиженная тень. — Вообще-то Азирафаэль. Никакой не орёл. — Точно, Азирафаэль! Не ты орёл, Туманность Орла! Где мы встретились! Он хохочет, задорно запрокинув голову. На глазах выступают слёзы. Это так глупо, что невыносимо смешно. Белобрысый, чуть погодя, начинает тоже смеяться. Зелень глаз загорается искорками. Чуть с опозданием. Чуть медленней. Догоняет его. Так и будет всегда. Он сгустком энергии вскакивает на ноги, протягивая длиннопалую ладонь. Азирафаэль сжимает её своей, неуверенной мягкой дланью. Поднимается на ноги. — Прости, я зевал по сторонам. — Прости, я навалил такую гору свитков, что света белого не видал. Грянуло одновременно, но они услышали. Разделили улыбку. И этот маленький, пустяковый момент. Азирафаэль нагибается собрать свитки. Сматывает, укрощает обратно непокорные завитки. — Зачем тебе столько? — спрашивает Азирафаэль, пробегая взглядом по случайным строчкам. — Туманность Орла — это только начало! У меня грандиозные планы! Газовые гиганты, кометы, астероиды и — вот это совсем будет круто! — целые созвездия. Хочешь, тебе покажу? — Покажешь что? — Да всё! Галактики, звёзды, планеты! Йехуууу, как же это будет круто! Он горячится, взмахивает балахоном. Вертит изящными запястьями. Сама увлечённость. Сам энтузиазм. Сама жизнь. Азирафаэль заворожённо смотрит на него. Тот твердит о звёздах, но Азирафаэль видит в его распахнутых глазах себя. Он посвящает все эти звёзды Азирафаэлю. — Конечно, хочу! — отвечает ангел, загораясь рядом белоснежных зубов-звёздочек. Он радостно подпрыгивает, хлопает в ладоши. — Тогда за дело! Наклоняется, начинает спешно грести свитки. Как попало, торопливо. Не сравнить с основательной неспешностью Азирафаэля, в каждом жесте которого сквозит любовь к печатному слову. Азирафаэль уже поднимается со своей половиной собранного, когда его новый знакомый распрямляется буйной пружиной. И вновь едва не сшибает с ног. На этот раз цепляя тонкой рукой за хитон. Успевает схватить. Свитки снова падают дождём. В их шуршании слышен смех над незадачливым создателем звёзд. — Прости, я сама катастрофа! Он печально качает головой. Крупные локоны весело прыгают. Совсем не в тон голоса. Азирафаэль ободряюще сжимает его худую руку. Улыбается с такой теплотой, что в карие глаза возвращаются задорные огоньки. — Никакая ты не катастрофа, ты творец. Мечтатель. Ты... извини, так и не представился. Его лицо словно молнией поражает. Он с размаху хлопает себя по лбу. — Ооо, не может быть, до сих пор?! Я Баракиэль! Конечно же, Баракиэль. — Очень рад познакомиться, Азирафаэль! Будущий страж Восточных Врат трясёт руку новому знакомцу. Баракиэль! Имя его золотым звёздам на щеках, его пламенным кудрям, его ореховым очам — Баракиэль.

***

Это конец, но он вспоминает о начале. О том, во что невозможно поверить сейчас, лежа в грязи. Сверху лупит дождь. Но не охлаждает горящей плоти. Лишь бьёт равнодушными ледяными кинжалами. Смешивается с землёй. С песком. С глиной. С кровью. Превращает в грязь. Он весь покрыт грязью. Изнутри и снаружи. Он не заслуживает большего. Он Павший. Но с грешной земли и он, извернув голову, ещё может увидеть клочок неба. Но его взгляд устремляется дальше. К невидимому. И невозможно далёкому. *** — Так, закрой глаза. Закрыл? Не открывай, пока не скажу! — Ага. Его длинные пальцы чуткой бабочкой порхают на лице. Голос щекочет ухо совсем рядом. Пальцы взмывают с лица, теряются в пустоте, которая скоро станет чем-то. Шуршит свиток. Баракиэль что-то бормочет, затем — торжественный щелчок пальцами. — Да будет свет! Ангел, смотри! Азирафаэль распахивает глаза, и в них врываются малиновые, розовые и алые сполохи. Тугие, мясистые завитки, сплошь испещрённые звёздами. Растекаясь дымкой вокруг них, они внезапно собираются в единое целое. Две слегка неровные половинки с бьющимся, живым пульсаром в центре. Азирафаэль восторженно ахает, осознавая, на что это похоже. Огромная валентинка размером во весь обозримый космос. — Это... волшебно! — выдыхает Азирафаэль, находя пальцы Баракиэля своими. — Я посвящаю эту туманность тебе. Я назвал её «Сердце». Легко, просто, великодушно. Словно какую-то мелочь. Азирафаэль поворачивается к нему, рот распахнут в немом восхищении. Баракиэль сжимает его руки своими и слегка подается вперёд. В его локонах запутались искорки звёзд. Голову ореолом окружает разлитое малиновое варенье с блёстками. Творение этой прекрасной, всклокоченной головы. — Ты моё сердце, Азирафаэль, — выпаливает он с улыбкой. Легко, как и живёт. Ангел смеётся, покрывается яблочным румянцем. Лакированные нежными слезами глаза бегают в стороны. — Я тоже... кое-что приготовил, — неловко бормочет он. Из складок хитона появляется свиток. Помятый от слишком частых касаний. — Всё, как ты меня учил. Правда, я не очень способный ученик... — Чепуха! — горячо восклицает Баракиэль. — Лучший из возможных! Азирафаэль смущённо закрывается крыльями. В следующий миг он появляется уже с готовым свитком и, не сводя глаз с Баракиэля, шепчет ему одному: — Да будет свет! Пространство вокруг раскалывают сполохи клубнично-алого в белоснежных прожилках, в густом обрамлении живой зелени. Завиваясь вихрем, цвета укладываются широкими округлыми мазками. Баракиэль одобрительно свистит и рукоплещет. — Браво! Ученик превзошёл учителя! Веки Азирафаэля трепещут от удовольствия. Кажется, ещё немного — и лицо расползётся на части, останется только эта вечная чеширская улыбка. — Я назвал её «Душа». Восторженно выдыхая, Баракиэль не находит слов. Его глаза прикованы к изумрудным сполохам туманности. Они точь-в-точь такого же цвета, как и глаза Азирафаэля. Расчерченные светлыми прожилками, живые и горящие. Облитые белым цветом его искрящихся перьев. А глубоко в центре, обнимаемые крыльями — переливы ало-рыжего огня. Пламенная шевелюра, глубоко укрытая в любящей зелени глаз его ангела. — Потому что ты моя душа, Баракиэль. Прикосновение Азирафаэля робкое. Нерешительное. Даже крылья, и те трепещут в боязни быть отвергнутым. Но зелень его зрачков натыкается на такой восторг шоколадных глаз-камушков Баракиэля, что страх растворяется в них без остатка. — «Сердце и Душа», Азирафаэль! Представляешь, что мы сейчас с тобой сделали? Заражаясь его восторгом, Азирафаэль смеётся. Баракиэль в порыве сжимает его щёки, притискивает к себе. Его мятущийся лоб, полный огнеопасных идей, прижимается ко лбу Азирафаэля. — Наши сердце и душа будут всегда вместе, ангел, — шепчет он с горячей нежностью. — Туманности? — зачем-то уточняет Азирафаэль. Хотя уже видит ответ в его глазах, отражённый в своих собственных. — Нет, наши, — тихо отвечает Баракиэль, роняя слова к губам Азирафаэля. Один крохотный толчок — и губы сливаются воедино. Создавая новую туманность из двух неповторимых, пока одинаково равных, но таких разных душ и сердец. Тонкие руки жмут к себе мягкое тело, сминая досадные складки хитона. Им, всегда опаздывая, всегда догоняя — вторят мягкие неспешные ладони. Они ищут, мечутся, познают друг друга. Освещаемые зеленью и багрянцем своих творений. В тот день в созвездии Кассиопея две пары душ и сердец связали себя узами на веки вечные. *** Заваливаясь набок, он подставляет губы под грубые пощёчины ливня. Рот полон пепла, словно он целовался с костром. Нос забит гарью и дымом. «Что может гореть под таким дождём?», думает он. Пока не понимает, что горит он сам. Изломанные, вывороченные наизнанку перья тлеют сотнями пожаров. Объедаемые гурманом-пламенем, пока от них не останутся острые колючие остины. Впереди этого пламени бежит темнота, покрывающая перья густым мазутом ночи. Сгорают они уже будучи аспидно-чёрными. Чувствуя себя таким же хрупким и сломленным, как выгоревшие косточки крыла, он пытается рвать траву. Забросать ею тлеющие пожары. Потому что сил кататься по земле нет. Но трава отказывается тушить его. Она в сговоре с дождём. В сговоре со Всевышней, что наслала на него эту порчу. *** Переспелая мякоть взрывается сладостью, окропляя затылок Азирафаэля соком. Возмущённо вскрикивая, он оборачивается и видит только рыжеволосую отстранённую фигуру. Чьи руки перепачканы персиковым соком. Азирафаэль нагибается за плодом, и Баракиэль вскидывает руки. Но не успевает. Персик врезается прямиком в лицо ангела. Тот падает, как подкошенный. Без единого звука, от чего Азирафаэлю становится тревожно вдвойне. — Радость моя, прости! Баракиэль морщится, сплёвывая ошмётки разорванной спелостью плода кожицы. Видя перед собой испуганное лицо Азирафаэля, укоризненно бубнит: — Я тебя ранил, ты меня убил! Так нечестно. — Чем мне искупить вину? — Да есть одна идея... Баракиэль манит ангела к себе. И, когда его лицо становится в досягаемости длинных рук, тот с диким воплем нападает. — Извозись вместе со мной! Азирафаэль кричит, затем хохочет. Скользкие соком пальцы елозят в его белых кудрях, щекочут под хитоном. Теребят и пощипывают ровно там, чтобы вызывать новые порывы дикого смеха. Окончательно измазанный, Азирафаэль тяжело дышит, утыкаясь в щёку Баракиэля. Тот тоже ходит ходуном. Горячий, встрёпанный, разрумяненный. И сладкий, сладкий, сладкий. Азирафаэль целует его персиковую плоть, щекочет языком мякоть щёк. Уже вызывая ответные взрывы хохота. Получасом ранее они рвали горстями персики в Эдемском саду и объедались ими до колик. Кусали с одного плода, истекая соком и вожделением. Теперь же они с такой же страстью поедали друг друга. Смыкая скользкие, переспелые губы. Насыщаясь друг другом на десерт. После такого сладкого чревоугодия — только в речку. Баракиэль восторженно гоняет радужные на солнце искры капель. Одетый лишь в одни расцелованные солнцем веснушки. Рядом Азирафаэль сосредоточенно смывает липкий сок с белоснежной ткани. Баракиэль смеётся и щелчком пальцев стирает все пятна с хитона. Затем одним энергичным движением забрасывает его в кусты, где он обзаводится новыми. Ещё краше и грязнее. Подплывает к Азирафаэлю, и как коварная барракуда, утаскивает за собой на глубину. Ноги Азирафаэля отрываются ото дна, и он парит в крепких объятиях любовника. Они плещутся, смеются. Река игриво покачивает в текучей колыбели своих гостей. Щекочет течениями в тех местах, где хотелось бы совсем иной ласки. Баракиэль понимает подсказки первым. Тугими водорослями он обвивает тело Азирафаэля. Ласкает, гладит, теребит, покусывает. Река вставляет свою лепту. И от этого Азирафаэлю кажется, что его со всех сторон окружают пылкие смешливые веснушки Баракиэля. Река молчаливой свахой разделяет с ними их первый раз. Унося всё с собой в безмолвных водах. Это был их Эдемский сад. Это был их день. Где-то там далеко бродили Адам и Ева. Но стражу Восточных врат было не до них. *** Его поднимают. Куда-то тащат. Мутные силуэты, проваливающиеся в небытие и назойливо возникающие снова. И все, абсолютно все дымят. Скорбное тление пронизывает воздух. Запекает его, несмотря на дождливый полдень. Его окружает лес, вычерненный пожаром. Повсюду вздымаются обгорелые кости, сухожилия и остины. Он как они, они как он. Но облегчения от этой общности почему-то не приходит. Он не чувствует себя одним целым с ними. Мудрое, привлекательное и после Падения, лицо всплывает рядом с ним. Насмешливый двойной изгиб губ скользит вниз и сразу вверх, придавая ироническую печаль тонкому красивому лицу. Нос крупный, но добавляет харизмы. Строгие черты лица лидера. Лидера, который их всех погубил. Люцифер с презрительной насмешкой смотрит на одного из своих самых идейных последователей. Крылья его так же сломленно торчат опалёнными пеньками, открашиваясь мёртвым при каждом касании. Но Люцифер несёт их гордо, как корону. Как символ восстания. *** — Милый, он мне не нравится. Я даже его немного боюсь. — Кого, Люци? Да брось! Он самый крутой парень в этой скучной тусовке. У него есть идеи. — Вот этих идей я и боюсь! То, что он предлагает... святотатство! Гибким котом нависнув над Азирафаэлем, Баракиэль закрывает собой солнце. Прорывающиеся сквозь его шевелюру лучи превращают рыжие завитки в струящийся пламень. — Предлагает, но не навязывает! Заметь, в отличие от Бога. Азирафаэль зажмуривает глаза и начинает яростно качать головой. — Нет-нет-нет! Прекрати говорить ужасное! — Почему ужасное? Люци предлагает классные идеи. Он никого не принуждал идти за ним. Народу просто нравится то, что он говорит. Вот они его и слушают. — А мне не нравится. И я не хочу, чтобы ты ходил на эти сходки, — взмолился Азирафаэль, покрывая поцелуями его руки. — У меня есть ты, у тебя есть я. Нам больше никто не нужен. — Кажется, тут чем-то запахло... Баракиэль настороженно вскидывает голову, и Азирафаэль попадается в ловушку. Стоит ему отвлечься, и на него налетает рыжий щекотный шквал. — Ревностью запахло! — смеётся Баракиэль. — Ай, ревнючка! Сейчас откушу тебе ревнючку! Слова с делом не расходятся, и Азирафаэля действительно начинают кусать. Попытки ангелоедения заканчиваются пылким поцелуем. — Вот тебе нравится Эдемский сад? — спрашивает Баракиэль, обдавая дыханием его нос. — Хотел бы ты жить в нём всегда? — Очень! Это рай на Земле. — Вот именно, что рай, да не в Раю! Люцифер хочет, чтобы Наверху стало так же красиво, как и здесь. Чтобы ангелы жили в таком же приволье. Что в этом плохого? Азирафаэль задумчиво жуёт губами. — А я слышал, это всё от того, что он завидует людям. Потому что они теперь новые «любимые игрушки Бога». — Не слушай злопыхателей, ангел! Люци действительно хочет всем добра. Вот увидишь! Баракиэль запечатывает уста любовника поцелуем. Качает в объятиях, разгоняя сомнения. В нём. И себе самом. *** — Ну что ты сидишь киснешь? От того, что ты будешь себя жалеть, новые перья не вырастут. Нужно готовить отпор врагу, немедля! Голос Люцифера бичом хлещет по ушам. Где тот елей, который он в них лил? В те времена, когда его соратники ещё имели права выбирать. Сейчас же... Выбор уже сделан. Окончательный. За них. Долина Мегиддо полна опалённых шатких фигур. Знакомых, но одновременно чужих и изменившихся. У кого-то вылезла чешуя, кто-то скалится звериными клыками. Щеголяют чьи-то рога, хвосты, копыта. Печать проклятья на всех Отступниках. Он вяло и без интереса думает, что же досталось ему. Люцифер бьёт его открытой ладонью. Даже не больно. Тело ощущается чужим и равнодушным. — Вставай, ты мне нужен! Ты моя правая рука. — Я больше никому не правая рука. Даже себе. Спёкшиеся губы разлепляются с трудом. Гортань будто забита землёй, говорить тяжело. — Ты был один из лучших! — Потому что верил. В лучшее будущее. А не в то, что ты построил. Теперь Люцифер бьёт его крепко. От пощёчины голова запрокидывается назад. В ушах, перекрикивая звон, злобно жужжит: — Значит, будем бороться дальше! Это всего лишь точка на пути к великой цели! *** — Мы должны бороться за свои права! За свои идеи. Долой единоличное правление Всевышней! Устроим коллегиальное управление. Небеса, в которых каждый сможет вносить свои предложения, и где они будут выслушиваться. Мы вместе, значит мы сильнее! Если потребуется, мы захватим пятое небо и будем требовать изменения режима. Но это в самом крайнем случае. До этого дело не дойдёт, друзья. Мы сможем добиться всего и без насилия. Если будем сражаться вместе. Помните, сегодняшний день — лишь точка на пути к великой цели! Люцифер убедителен. Его уважают. В воздух взлетают одобрительные кулаки, глаза ангелов горят правотой. Раньше собрания покидали перебежками, сейчас же — спокойно, с осознанием собственного величия. Да и соратников у «обаяшки Люци» поприбавилось. Что должно, но совсем не радует Азирафаэля. Сидя на стене сада, он позволяет южному ветру срывать слезинки с глаз. — Вот ты где, ангел! Почему ты так быстро ушёл? Привычная тяжесть ладоней накрывает его плечи, но сегодня они его не утешат. — Разве ты не слышишь, о чём они говорят? О восстании! — горестно выдавил Азирафаэль. — Я ходил с тобой столько раз на собрания, речи становятся всё ожесточённей. Смелей. Ужасней. — Глупости! Ты всё видишь в чёрном цвете. Баракиэль плюхается рядом на прогретую солнцем стену. Обнимает напряжённое тело ангела. — Если бы не Люцифер, то тут совсем бы была скука смертная. Ни нормальной жрачки, ни развлечений. Ни шансов что-то изменить ближайшие несколько тысяч лет. — Да пойми же, это становится опасным! Уже пошли слухи о возможном Падении недостойных жизни в Раю, — шёпотом проронил Азирафаэль, словно боясь, что от произнесения вслух сказанное станет немедленной реальностью. — Падение? Куда? Со стены, что ли? — засмеялся Баракиэль. — Кто тебе такую чепуху сказал? — Метатрон знает о наших сборищах! А он Глас Божий. — Метатрон гнусный жополиз, — пренебрежительно фыркает Баракиэль, заваливаясь на прогретый за день камень. — Не бойся его. На то он и Глас, чтобы языком чесать. — Прошу тебя, перестанем туда ходить, пока не поздно? Азирафаэль оборачивается, глядя на Баракиэля огромными, влажными от тревоги глазами. Вместо ответа тот подсекает руку ангела, увлекая его за собой. Наваливается сверху, накрывая его протестующие уста своими. Выцеловывает, вытравливает из него страхи и сомнения. Но неуспешно. — А если всё-таки мы Падём? — испуганно спрашивает Азирафаэль, ловя его карий взгляд. — Неужели ты не боишься? — Неа, — беззаботно качает головой Баракиэль. — Это тебе так кажется, дорогой. Я боюсь, что настанет время, когда мы будем молить о прощении за отступничество, но нас не простят. Баракиэль сжал его ладони своими и поцеловал. Покачал их в успокоительной колыбели длинных чутких пальцев. Улыбнулся тонкой, чуть печальной улыбкой. — Если вдруг мы и Падём, я буду молить лишь об одном — чтобы ты Пал рядышком со мной. *** Люцифер не привык получать отказа. Он с силой дёргает за хрупкую косточку крыла, ломая её с пистолетным хрустом сухого дерева. Всё равно. Почти не больно. — Бросьте эту падаль здесь. Пошли! — приказывает Люцифер своему Павшему войску. — Отличные глазки, гадина. Тебе подходит. Мимо него движется неоднородная толпа. Обтекая его тело, прислонённое к камню, как грязная чёрная река. Он рыскает глазами в толпе, цепко просеивая лица сквозь всё резче проясняющееся зрение. Слабость отступает, оставляя ощущение нечистоты. Пожалуй, он бы сейчас даже мог встать и влиться в это шаткое сборище. Если бы хотел. Но ему было всё равно. Единственное чувство, которое он ещё способен сейчас испытывать — облегчение. От того, что он ищет и не находит в этой толпе изгнанников дорогих его сердцу кудряшек. *** — Что... что это за шум? Баракиэль прислушивается. И впрямь, какие-то крики. Странные звуки... борьбы? На Небесах? Невозможно! Похолодевшая рука Азирафаэля липким ужом ввинчивается в его ладонь. — Ничего не бойся, пошли! — твёрдо говорит Баракиэль, уводя своего ангела в противоположную сторону. Вокруг море таких же взволнованных макушек. Приходится пробиваться сквозь них, как через штормящее море. Очередная сходка только что закончилась. Ох, как же их стало много... Куча незнакомых лиц, которых Баракиэль увидел первый раз только на собраниях Люци. Который теперь запрещает так себя называть. Только «великий князь Рая Люцифер». Титул он уже себе пожаловал. Осталось за малым — устроить переворот. Навстречу Баракиэлю вылетает дрожащая фигурка и врезается ему в грудь. — Эй, смотри, куда прёшь! — П-прости, — клацает зубами тот. Губы влажные, дрожащие. Глаза навыкате без единой капли смысла. Пепельные волосы торчат жёстким дыбом. Даже в такой момент Баракиэль находит в себе желание презрительно фыркнуть. Натаниэль, вечный лизоблюд и неудачник. — Люцифера схватили! Я видел! — в панике выпаливает Натаниэль, вращая глазами. — Всех н-наших хватают, там по-повсюду златокрылые с мечами. Элита! Ч-что нам делать? — Дьявол! — бормочет Баракиэль насаженное своим мятежным лидером словцо. Внешне он кажется спокойным. Но в его ладони обмякает рука. Как и весь Азирафаэль. Обхватывая его сдувающееся на глазах тело, он твердит настолько уверенно, насколько способен сейчас: — Так, спокойно. Расходимся, но не бегом. Мы не мятежники, мы обычные ангелы. Просто мимо проходили, понятно? Он не уверен, просочилась ли в бараньи глаза Натаниэля хоть капля из им сказанного. Его больше волнует ходящее ходуном лицо Азирафаэля. Побелевшее опавшим тестом, с пепельными дрожащими губами. В глазах немое «я же тебе говорил». Но Баракиэль благодарен ему сейчас за то, что тот не оживляет упрёк словами. — Всё будет хорошо, слышишь? — Уже ничего не будет, — упаднически шепчет Азирафаэль. — Но я готов. Последовать за тобой, куда угодно. В любую ссылку. — Не говори чепухи! — взрывается Баракиэль. — Идём! Он тянет за собой непослушное тело. В глазах Азирафаэля — покорный животный ужас. Он слишком мягок, слишком добр. Он не выживет в изгнании, среди ужаса и неизвестности. Азирафаэль вообще не должен был оказаться здесь! Это всё его, Баракиэля, вина! Он бессильно рычит. Бьёт себе костяшками в лоб. Но этого недостаточно. Недостаточно сильно. Недостаточно больно. Звуки боя и погони приближаются. Вокруг — только искажённые страхом лица. Их берут в кольцо. Сжимают, выдавливают прочь из Рая. Баракиэль заталкивает Азирафаэля в пустую аудиторию. Это, скорее, склад. Наваленные грудой у стены столы, стулья. Азирафаэль начинает нервно вертеть головой, но Баракиэль ловит его пушистый одуванчик головы и горячо притягивает к себе. — Не бойся, ангел. — Я не боюсь. Ты не думай, я не б-боюсь. Ведь куда бы нас не забросило, мы будем вместе. Голос Азирафаэля вздрагивает, но наливается уверенностью. Черпает её из крепких длиннопалых ладоней, удерживающих его от того, чтобы распасться на части. — Когда мы Падём, то я Паду рядышком с тобой, помнишь? — слабо улыбается Азирафаэль. Баракиэль стонет. Ловит эту улыбку глазами. Касается пальцами его розовых лепестков губ. Приникает в солёном прощании к ним, приветливо и жадно распахнутым. Записывает на подкорку этот солнечный лучик улыбки. Там, куда он отправится, не будет солнца. Но он пронесёт контрабандой немножко с собой. Он не будет скучать по Раю. Он будет скучать по этой улыбке. Поцелуй окончен, его губы дрожат натянутыми струнами. Зовущие, манящие. Хочется впиться в них ещё раз и на мгновение выключить окружающий мир, но нет времени. Он приподымает лицо Азирафаэля. Любуется им в последний раз. Закупоривает, словно в янтаре, его светлый лик. — Прости меня, — нежно шепчет Баракиэль. В изумрудном взгляде Азирафаэля мелькает недоумение. Таким его и настигает палец Баракиэля. Он прижимает подушечку указательного ко лбу возлюбленного. От пальца разбегаются паутинками сиреневые искорки. Лицо ангела мякнет, меркнет. Баракиэль подхватывает безвольное тело и прячет за штабелем столов. В самой глубине. Наклоняется и в последний раз срывает безответный поцелуй с его распахнутых в оцепенении губ. — Прощай. Затем в яростном крике мешается с толпой. Перетягивает внимание. Отводит гончих. Его хватают. Грубо бьют. Больно, на опережение. Это ложь, что добро беззубо. Добро с кулаками. И его кулаки бьют крепче, от того, что никто не ожидал от добра подобного зла. Его волокут по полу. Хитон разорван, волосы растрёпаны. На губах разбитый железистый вкус поражения. Но под ним — вкус прощальной благодати его ангела. Оставшегося в безопасности. Во что бы то ни стало. И Баракиэль хрипло смеётся. Он не знает, что его сейчас ждёт. Но одна крохотная мысль согревает душу. Где-то далеко, в созвездии Кассиопея их сердце и душа будут биться вместе. Навечно. *** Оставшись один, Баракиэль подползает к одной из многочисленных луж, которыми изрыта Мегиддо. Мутная вода отражает его покрытое пеплом лицо и лихорадочные перечёркнутые узким зраком глаза. В бессильном вое он бьёт кулаком по грязной воде, заставляя её забыть увиденное. Но себя заставить забыть невозможно. Он сворачивается ничком, прячась от затихающего дождя. Его шквал превращается в шуршащую колыбельную. Только она и звучит вокруг, белым шумом баюкая его разбитое Падением тело. И... есть что-то ещё. Его обострившийся слух — слух демона — ловит что-то ещё. Шаги. Распахнув глаза, он не верит увиденному. Азирафаэль! Нет, это невозможно. Это морок! Мираж, навеянный пламенем и дымом. Легко, почти не касаясь грязи, к нему ступает прекрасный ангел. Чистый, светлый, трепещущий на ветру белыми крылами. Ему хочется скрыть, стыдливо спрятать свои оплавленные остовы, но они не слушаются. Словно ногти и волосы, что формально ещё часть тебя, но на деле — мёртвая шелуха, живая лишь где-то близко к телу. Азирафаэль видит его. Зелень глаз раскалывает облегчение напополам с ужасом. Ангел бежит, оскальзываясь на раскисшей глине. Выкрикивает имя. Единственное, что у Баракиэля осталось от ангела. Вспомнив про свои проклятые зрачки, Баракиэль зажмуривается. До боли, до пляшущих резких теней под веками. Ему так хочется ощутить на себе его мягкие прикосновения, может хоть они потушат этот пожар! Но не для этого он спасал Азирафаэля, чтобы тот оказался здесь, рядом с ним. Таким же сломленным и разбитым. — Не подходи! Не смотри на меня! Уходи на Небо, уходи обратно, — вслепую кричит он, ограждая себя растопыренными руками, словно опасную глубокую яму. — Нет, ни за что! Мне всё равно, кто ты и где ты сейчас, я никуда не уйду. Голос ангела звенит упрямым колокольчиком. Грязь чавкает ближе. — Не смотри на меня, прошу, уходи! Его руки ловят, растирают исхлыстанные ливнями пальцы. Покрывают горячими поцелуями. Баракиэль стонет и ломается вновь. Из-под закрытых глаз каплями дождя сочатся солёные дорожки. Он опускает руки, позволяя чистому, пахнущему эфиром ангелу обнять его. Замараться грязью Мегиддо и пеплом поражения. — Что с твоими глазами? Ты ослеп? — испуганно вздрагивает голос Азирафаэля. — Нет. Но они больше не мои. Не смотри, ангел. — Мне всё равно, покажи! Баракиэль, готовый к его страху и отвращению в глазах и голосе, разжмуривается. Но не видит ни того, ни другого. Только завороженное любопытство. — Твои глаза стали, как цветы плюмерии, что мы заплетали в волосы, — с улыбкой шепчет Азирафаэль. — И они прекрасны. Ангел лёгкими бабочками покрывает его лицо поцелуями. Начиная со слезоточивых глаз. Разбегаясь по носу, вискам, щекам, лбу. Целует неистово, солоно. Словно если он покроет ангельской благодатью каждый дюйм демонического тела, оно вознесётся вновь к Небесам. — Я везде искал тебя. Думал самое худшее. Что тебя нет в живых, — шептал Азирафаэль между поцелуями. Баракиэля больно колет виной. Он хотел как лучше. Защитить от этого ужаса самое дорогое, что у него было. И осталось, несмотря ни на что. — Я хотел как лучше, ангел. Извиняясь, он кривит душой. Даже сейчас он не считает, что поступил неправильно. Напротив, ледяные просторы Мегиддо убеждают его в своей правоте как никогда раньше. — Я тебя прощаю, — с печальной улыбкой отвечает Азирафаэль и завершает путешествие губ по лицу касанием его собственных. На зубах хрустит пепел, приправленный солью. Поцелуй печальный, но дышащий надеждой. Азирафаэль остаётся с ним рядом. Отрывает кусок хитона, чтобы прикрыть им наготу от дождя и внезапного смущения. Ангел пытается исцелить тлеющие перья, но те упрямо опадают. Остаются невесомыми трупиками в его руках. Нежные ангельские пальцы расчёсывают его слипшиеся от крови и грязи волосы. Кудри развились, теперь роскошные волосы Баракиэля напоминают скорее спутанное мочало. — Я заберу тебя с собой, — горячо шепчет Азирафаэль, бережно прижимая его истончившееся тело к себе. Баракиэль печально качает головой. На его устах — разбитая улыбка. — У меня нет крыльев. Может быть, больше никогда и не будет. — Плевать! Я понесу тебя! Буду лететь за нас двоих! — Я Пал, ангел. Мне закрыт путь обратно. — Это ошибка! Ужасная ошибка, это недоразумение, — торопливо бормочет Азирафаэль. — Я поговорю со Всевышней, я всё ей объясню! Какой ты добрый, какой чудесный. И она простит тебя. Конец фразы тонет в слезах. Мгновенно остывающие здесь, на семи ветрах, они скатываются со щёк холодным бульоном. Баракиэль смахивает их. Встряхивает Азирафаэля, чтобы смысл его слов точно дошёл до него. — Нет! Не делай этого, слышишь? Не делай ничего, что могло бы им дать повод связать тебя со мной или с кем-то из Павших. Иначе они отправят тебя сюда же. — Мне всё равно! — кричит Азирафаэль, содрогаясь от рыданий. — Значит, буду здесь, но с тобой. Но в его глазах Баракиэль видит иное. Пронзительную любовь, душимую плетьми страха. Пронизанную его корнями, разрываемую страхом на части. Поэтому он упрямо наседает на ангела, пока не берёт с него клятву. Ничего не делать. Сидеть тихо. Не подставляться. — Но я всё равно буду к тебе приходить, слышишь? Баракиэль грустно кивает. Навряд ли это продлится слишком долго. Азирафаэль уходит, покачивая перепачканным хитоном с оборванным подолом. На его сердце печаль, но она во сто крат меньше, чем могла бы быть. Баракиэля колет минутным облегчением. Всё сделал правильно. У его ангела будут Небеса, которых тот заслуживает. Демон провожает оскальзывающийся силуэт глазами, пока тот не взмывает в небо белоснежной свечой. *** Но Азирафаэль приходит вновь. И вновь. И вновь. Теперь место их встреч — не Эдемские кущи. Продуваемые скалистые расщелины стали их домом. Азирафаэль обращается с ним, как с хрустальным. Но Баракиэль чувствует, как его каждый день наполняет новой, странной силой. Он вернулся к остальным. Своими он их называть не хочет. Но один быть тоже не должен. Именно не должен, иначе Азирафаэль бросит всё и придёт жить на эти ледяные равнины, пока и его крылья тоже не осыплются чёрным пеплом. Демоны принимают его холодно. Бывшие ангелы вообще здорово изменились. И не только внешне. Многие взяли себе новые имена. Одним из первых был Натаниэль. Теперь с гордостью носит имя Фурфур и завивает волосы тугими рогами кверху. Будто от этого он кажется хоть на дюйм повыше! И солиднее. — Я никогда не буду менять имени, — шепчет Баракиэль, лёжа на коленях своего ангела. — Потому что ты знаешь меня под этим именем. Это имя — наше. Азирафаэль счастливо кивает, орошая невольными слезинками пробивающиеся пёрышки на лопатках демона. Чёрный вороний пух, всё уверенней покрывающий оплавленные рубцы. Азирафаэль гладит их, нежно целует их невозможную птенячью мягкость. Ему наплевать, какого они цвета. Главное, что они есть. *** Новые крылья Баракиэля отрастают довольно быстро. Заострённые, хлёские, гоночные. Ровно такие же, как и были. Только в аспидно-чёрном цвете. И не только у него одного. Адское воинство всё ощетинилось новыми перьями. Теперь Люцифер велит называть их себя так. «Они — Рай, но мы — Ад! И будь я проклят, если не заставлю их с нами считаться!» Именно Люцифер нашёл вход в те бездонные подземелья. Пустые, гулкие, безжизненные. Тысячи демонов трудятся над их освещением и благоустройством. Азирафаэля передёргивает при рассказах Баракиэля о своём новом убежище. — Как же вы там будете жить? — в ужасе заламывает руки ангел. — Всё будет хорошо, ангел. Не печалься за меня. Баракиэль накрывает его губы поцелуем, но не в силах прогнать с них скорбь. Тень печали уже давно преследует Азирафаэля, и пылкие поцелуи заставляют его поделиться её причиной. — У нас творится что-то странное. Некоторые ангелы... ну... больше не те, кто были. На днях встретил Рухиэля, так он даже меня не вспомнил. Был учтив и вежлив, его глаза были пустыми. Как донышко кувшина. А ведь он тоже ходил на те собрания. Пару раз, затем ушёл. Пуриэль и Фануэль тоже стали такими же! С ними что-то делают. Стирают память, личность. Не знаю! — Тебе это не грозит, — отвечает Баракиэль, но не таким уверенным тоном, как хотелось бы. — Но если меня тоже сотрут? — в панике восклицает Азирафаэль. — Я не хочу забывать тебя! — Не переживай, я незабываемый! Баракиэль улыбается. Одним ртом. Глаза его печальны. — Я уйду, — тянет Азирафаэль, пряча лицо в складках его одежды. — К тебе. Я всё решил. Баракиэль не ищет зелени его глаз. Знает, что там увидит. Азарт, смешанный с ужасом летящего с горы на велосипеде с без тормозов. Только вот его тормоза вырваны с мясом, а велосипед разбит. Ангел же может в любой момент нажать на тормоз и спастись от падения в пропасть. И Баракиэль не хочет отнимать у него это благословенное право. — Не надо. В Аду плохо, душно, страшно. Оставайся в Раю, всё будет хорошо. — Но что, если я тебя забуду? Азирафаэль ищет его взгляда сам. С тревожной дрожью. Почти со слезами. Баракиэль прижимает его к себе. Как в тот день, когда они запустили свои сердце и душу биться вместе навеки. Отвечает, запрещая голосу дрожать. — Тогда я буду любить за нас двоих. Внутри Баракиэля тоже дерёт когтями злая скорбь. Он не сказал ангелу, что Люцифер собирает армию. Готовит нападение на Небеса. Готовится бить насмерть своих бывших названных братьев. Для себя Баракиэль всё уже давно решил. Он не будет драться со своими недавними побратимами. И уже тем более, не поднимет руку на Азирафаэля. Пусть тому хоть триста раз сотрут память! Если так придётся, если так распорядится судьба-злодейка — отнимет последнее, что у него осталось — он примет смерть из его светлых рук. *** Азирафаэль больше не приходит. Он ждёт его. Сначала тревожно. Затем с замиранием сердца. Потом с надеждой. И, наконец, с отчаянием. Продолжает ждать, несмотря ни на что. В то время, как его ангел больше не его. И почему-то это знание кажется абсолютным. Несомненным, как то, что гром и молния неразрывно связаны. Баракиэль слепо тычется лбом в равнодушные скалы. Сдирает об них ногти. Бессильно обнимает. Это место помнит их. Он сам помнит их. Но Азирафаэля больше нет. Есть лишь кто-то с его лицом и глазами. И этого кого-то лучше ему не видеть. Ибо сердце разлетится вдребезги, если он увидит холодный чужой взгляд некогда пылких глаз. Люцифер под громом и градом каждый день муштрует своё войско. Баракиэлю всё равно. Даже на то, будет война или нет. Какой-то его части даже хочется, чтобы всё поскорее закончилось. Пусть даже пламенным мечом в подреберье. Там уже так жжёт, будто лижущий пламенем тело клинок давно засел в его плоти. Отсидеться безучастным наблюдателем ему не дают. По приказу Люцифера в Великой Войне участвуют все. Слишком претенциозное название для какой-то стычки обиженных и обидчиков. Но когда всё начинается, то других слов и подобрать невозможно. Небеса раскалывают молнии. Рвут пополам, плавят землю в стеклянные пальцы-сталагмиты. Драконьим дыханием летают клубы пламени. Корчатся искорёженные тела, истекая ихором. Пламенные мечи вздымаются мерно и непреклонно. Словно рубя капусту на засолку. В лицах тёмной стороны — ненависть. В лицах светлой — холодная пустота. Баракиэлю внезапно становится понятен план Небес по стиранию памяти. Чтобы брат пошёл на брата, демонам не нужно ничего, кроме ненависти обделённых. Ангелам же нужно нечто большее. Чтобы все, как один, подняли мечи на своих недавних соседей, их и нужно превратить в одного. Фанатичного, бездумного воина, помноженного на десятки тысяч. Баракиэль не ищет его лица в этой круговерти хаоса. Не выдержал бы, если нашёл. Но тот отыскивает его сам. В развевающихся белоснежных, режущих глаз одеждах. Пылающий праведным нимбом. И праведной ненавистью. Вокруг него раскинулись в последней муке порубленные враги. Густая кровь демонов с шипением, с дурным дымком, исчезает с огненного лезвия. Его лицо неподвижно. Свободно от смятений, от тяжёлых дум, сомнений, неуверенности. Свободно от жизни во всех её появлениях. Свободно от того, кем он раньше был. Лицо херувима оборачивается к очередному врагу. Ледяные глаза ничего не выражают, кроме непримиримой ненависти. Баракиэль пятится. Не от того, что боится этого взора палача. А от того, что поднять руку на этого не-Азирафаэля значило бы уничтожить свою последнюю надежду. На... что-то? Херувим преследует его с ледяной неотвратимостью. Раскалывает мечом таких же бегущих, как и Баракиэль, демонов. Войско Ада терпит сокрушительное поражение. Но для Баракиэля это значит лишь то, что вокруг него становится слишком мало тел, чтобы среди них затеряться. Поле боя окончено, но преследование — нет. Под ногами Баракиэля больше не хлюпает пролитая кровь. Икры хлещет осока, вдаль убегает туман. Земля ещё не видала такого побоища. Это первое из многих, что ей надлежит увидеть. Первые из тел, что ей предстоит проглотить в свои тёмные сырые недра. Всё вокруг пепельное, безжизненно серое. Кроме ослепительного мазка лучистых перьев. Мерно вздымающихся в дряблом воздухе всё ближе и неотвратимей. Нога Баракиэля попадает в ямку, и он кубарем летит по сырой траве. Не смягчая падения, та сечёт его тонкими растительными лезвиями. Ангел опускает крылья, и воздушная волна долетает до распластанного на земле Баракиэля. Он отползает, понимая, что подняться уже не успеет. Херувим поднимает свой пламенеющий меч в недвусмысленном жесте. Надежда, пронзённая мечом первой, корчится у его ног. — Азирафаэль! Нет! — отчаянно кричит Баракиэль. До хрипоты, до сорванного горла. Ангел останавливается, занеся шкворчащий запёкшейся кровью меч над головой. — Откуда ты знаешь моё имя, Падший? — вопрошает тот холодным пустым голосом. — Азирафаэль, это же я! Баракиэль! Он почти плачет, глядя в эти пустые глаза без тени узнавания. Меч опускается, смотря остриём прямо в грудь. — Я Баракиэль! Вспомни меня! Вспомни наши Сердце и Душу, Азирафаэль! На его безупречном лице мелькает что-то живое. Меч в руке вздрагивает и опускается на пару дюймов. Баракиэль уже ноет грудью от его жара, но не отодвигается. — Баракиэль... — пробует на вкус херувим. И выплёвывает. — Какое дурацкое имя. С шорохом оплавляются волокна на чёрной тунике. А вместе с ними скручивается, обгорая, и что-то глубоко внутри. В предрассветной мгле гулко раздаётся трубный глас. Горделиво возвещая о победе. Собирая златокрылое войско. Херувим опускает меч и просветлённо вскидывает голову. Ослепительной свечой взмывает вверх, рассеиваясь грозовым сполохом в мутных небесах. Баракиэль валится бессильным мешком. Сырая трава принимает его в свои острые объятия. Хватая ртом воздух, он задыхается на суше. Сжимает кольцом рук грудь, пытаясь вытравить боль. На его теле нет ран. Но в подреберье всё равно почему-то ужасно, нестерпимо жжёт. *** Дни слились в дурную бесконечность. Мало на что способное, адское войско зализывает раны, забившись по неуютным углам Преисподней. Люцифер плюётся серой и не желает ничего слышать о поражении. Подбивает демонов на контратаку. Но те слишком разбиты ранами и потерями в своих рядах, чтобы его слушать. Он потихоньку обживается в сырых подземельях. Становится чуть больше своим, чем чужим. Больше-то идти ему некуда. До его глухого угла долетают слухи о том, что теперь Люцифер хочет ударить Всевышнюю по другому больному месту. Не вышло побить сторонников — ударить по любимым игрушкам. Даже эти слухи остались бы им незамеченными, если бы не внезапный вызов на ковёр начальства. «Ползи и устрой скандальчик». И вот, он полз. Личина змея была непривычной, но давала облегчение. Теперь Страж Восточных врат его не узнает. Вернее, не заметит. Не узнал бы он его в любом обличии. Воздух Эдемского сада ничуть не изменился. Он был напоён цветущими плюмериями, глициниями и вишнями. Но невыносимо горек погибшими воспоминаниями. Дело было закончено слишком быстро. Он торопился, боясь одновременно и наткнуться на Стража, и желая взглянуть на него хоть одним глазком. Хоть издалека. Но оставаться в саду причин больше не было. Кроме... На самой верхушке стены ветер трепал одуванчик. Его округлая белобрысая голова на крепкой шее была такой родной отсюда. И бесконечно далёкой. Азирафаэль глядел вдаль, его кипенно-белыми перьями играл ветер. Так же, как когда-то его пальцы. Руки ангела были пусты. Никакого меча. Значит, почти никакого риска. Кроме риска добить сердце в ещё более мелкое крошево. Чёрный змей решился. Текучим ручейком вскарабкался на стену. Облекся плотью на глазах ангела. Начал разговор. О чём угодно, лишь бы разорвать неловкую тишину. Но вызвал этим всего лишь пару общих фраз и неловкий взгляд. Ни малейшего блика узнавания в его ничуть не изменившихся зелёных глазах. — Не понимаю, что такого ужасного в отличии добра от зла. — Ну, полагаю, это плохо... Азирафаэль прикрыл глаза в попытке вспомнить. Сердце пропустило один такт. Напрасно. Эта рыжая грива не задевала никаких струн внутри Стража Восточных врат. — Кроли. — Кроли... Вежливая отстранённая улыбка. Приветствие незнакомца. Имя было выбрано с ядом, горькой самоиронией. Пронизано змеиной усмешкой. Какая разница, как его теперь зовут, если единственный, для кого его имя что-то значило, теперь стоит рядом, совершенно чужой! Он проглотил это колкое «разумеется, ты же демон», сказанное со скорбным осуждением. Продолжал выдавать поток сознания в надежде, что звук его голоса станет ключом, отомкнувшим его Азирафаэля из недр этого вежливого незнакомца. Но его ангела больше не было. Он мёртв, вытравлен. Осталась лишь одна оболочка и багаж прописных Небесных истин. Можно было уходить. Но Кроли медлил. Ради того, чтобы просто ещё чуть подольше слышать его голос изголодавшимися ушами. — Разве у тебя не было пламенного меча? Точно был, и нехило так пламенел. Где же он? Безупречная оболочка треснула. Заплясавшие губы, срывающиеся с них невнятные звуки, беглый взгляд. Это было настолько родным, словно из глухих туч на миг подмигнуло солнце. — Я его отдал. — Ты что?! Кроли не поверил своим ушам. — Там же дикие звери! И скоро похолодает... А она уже ждёт ребёнка! И я сказал «вот пламенный меч, не благодарите и держитесь там». Кроли едва не расхохотался. Так поступить с казённым имуществом мог только его ангел! Ни один из сурового Небесного войска, кроме его Азирафаэля, не был на такое способен. Надежда, присыпанная пеплом, встрепенулась. Выглянула из трещин души на свет, расширяя их. Кроли любовался им, боясь сморгнуть и спугнуть иллюзию. Но это был он. Эта сбивчивая, тянущая слова речь. Прыгающий голос, подвижное мягкое лицо. Живое, родное. Его Азирафаэль жив. Он здесь, рядом. Сокрыт под душным одеялом забвения, но не уничтожен бесследно. И его белоснежное крыло раскрывается сияющей надеждой над ними обоими. И пока он жив, Кроли будет бороться. Будет любить за двоих. Его сердце будет биться за двоих, качать кровь за двоих. Под светом неимоверно далёкой Кассиопеи. Пока душа его ангела не оттает, не позовёт в ответ.