Keep yourself alive

Если Москва устало выдыхает, для всех присутствующих в помещении это означает, что собрание закончено. Такие знаки, в общем-то, откладываются на уровне подсознания, никто их предварительно не озвучивает и иной тайный смысл раскопать не пытается. Но за каждой выраженной мимической морщинкой Московского скрывается своя проблема, своевременно поднимавшаяся на собраниях. Например, когда Миша складывает губы в тонкую плотную линию, а глаза принимают оттенок холодности, это означает, что пора перейти к теме, которая не является слишком острой или болезненной, но, тем не менее, должна быть решена побыстрее и желательно наиболее эффективно. Когда лицо Москвы вытягивается, а зрачки сужаются, будто бы выискивая жертву для новых экзекуций, по коже каждого главы округа проходит призрачная дрожь. Сейчас Московский или начнет проходиться по бюджету, который его категорически не устраивает, или фигурально вцепится в горло, стараясь выпытать искренность патриотических настроений. Но имеется в столичном арсенале эмоций самая запоминающаяся гримаса. Это выражение очень тонко балансирует между безысходностью, изнеможением и бессилием, и увидеть именно это чувство на лице Москвы - значит самому переполниться чем-то горьким и безрадостным. Стоит заметить, что после часа обсуждений всех важных вопросов, такое унылое окончание собрания стало в последние месяцы явлением закономерным. Впалость под глазами Московского становится еще глубже, волосы - более растрепанными, осанка - кривится до безобразия. Но ровно в тот момент, когда дыхание Михаила замедляется, и он издает громкий вздох, граничащий с полустоном, в голове каждого сидящего в кабинете города загорается красным отметочка «окончание встречи». Однако, никто после этого невербального сигнала с места внаглую не поднимается, торопливо собирая документы. Все из уважения (или, по крайней мере, его видимости), сидят до того, пока вслух Московский не произнесет загробным голосом формальное прощание. И вот тогда, кто-то облегченно, а кто-то отстраненно, поочередно вытекают из кабинета, кинув в ответ такое же бездушное «до свидания». Расползаются все, топая маленькими каблуками остроносых туфель, пока в четырех стенах не остаются только двое. Один по причине закрепления этого кабинета в соответствии с должностью, другой - всегда молча и без предупреждений остаётся подольше. На дополнительные занятия или факультатив, если проводить несложные шутливые параллели. Питер смотрит на Мишу почти жалобно, взглядом гладя по посеревшей от переутомления коже. Красивый рот, которому гораздо больше идет улыбка, кривится, и Москва поначалу даже никак не комментирует нахождение рядом Саши. Он замирает в ничего не выражающей позе, стараясь угомонить надоедливый шум в голове, который сейчас стал полноценной частью существования Москвы. Легкая мигрень не дает наслаждаться даже самыми простыми радостями: так после десятичасового сна в выходные Миша просыпается не с желанной бодростью, а в таком же не совсем адекватном состоянии. Молчание нарушает Саша. Он поднимается с кресла, в два шага преодолевает расстояние между ними и встает рядом с Москвой, с нежностью обнимая плечи, наклонившись. Это может напомнить симбиоз, который был организован не так давно. Когда оба поняли, что объятия и ласки друг другу могут даровать необъяснимый, почти фантастический покой. Миша прижимается к Питеру сильнее, пытаясь сквозь плотную ткань пиджака ощутить тепло рук. Ведь руки у Саши - нечто из другого изменения, что-то между целебным отваром и лекарством от всех болезней. Саша гладит плечи Москвы медленно, как, наверное, гладят родители своих детей при лихорадке - словно стараясь безмолвно поделиться своей энергией, подарить умиротворение. Голова медленно опускается ниже, и Саша невесомо касается своими губами виска Миши, целуя без всякого глубинного подтекста. Сейчас, когда так тяжело, нет и тени намека для развлечения в офисе - сил, порой, нет и на простое рабочее функционирование. Но Саша, трезво оценивая свое чудотворное воздействие на Москву, хочет касаться любимого человека больше и нежнее, без слов говоря: «я тут, с тобой». Дыхание Миши выравнивается. Раздражающая пульсация в мозгу тухнет, а в сердце разливается приятное тепло. Веки опускаются сами по себе, и Москва льнет еще ближе - хотя, казалось бы, куда еще. Все в офисе перестают существовать. Не вспоминаются ни голоса людей, ни имена, ни суть их деятельности. Двоих в этом кабинете защищает от всего мира хрупкий купол спокойствия и безмятежности, не пропускающий в их вселенную ненужных звуков и суеты. Как долго они находятся в такой позиции - неизвестно. Вполне возможно, что прошло минут десять, год, вечность. Может стоит Москве открыть глаза - а за окном новая эпоха, новые граждане, новые судьбы. Все смертные в соседних кабинетах обратились в пепел, прожили жизнь, чему-то радовались и из-за чего-то грустили. А Москва и Петербург - два вечных города, вечных существа, все это время стояли здесь, в своем нерушимом раю. Приглушенная вибрация на телефоне Москвы резко покрывает трещинами защитное стекло их блаженства. Звонит очередной дядечка по работе - требовать, наверное, от Миши каких-то никому не нужных бумаг, отчетностей или справок. А может, начнет у Москвы спрашивать мнение насчет новых моделей танков или интересоваться, кого назначить хедлайнером на новом патриотическом фестивале, после которого у местных политических авторитетов появится домик-другой близ озера Комо. Неважно. Звонок прекращается так же внезапно, как посмел потревожить мир Москвы. На другом конце провода невзрачная личность решила позвонить попозже - или самому определиться с новыми приглашенными певцами и разработанной техникой. Темные кудри Саши ниспадают на лицо Миши, щекоча лоб. Но Москва этому не противится, не отгоняет Сашу, рукой пряди не смахивает. Для него и цвет, и запах волос Питера роднее всего - потому нет нужды пытаться воевать с частью своего любимого. В голове внезапно начинают вспыхивать далекие картинки, которые, как Мише казалось, он давно позабыл. Как неоднократно он был свидетелем вспыхнувших эмоций Петра, что разгорались сильнее с каждой минутой. Император походил на бушующий строптивый ураган, что усмирить невозможно - после вспышек ярости он хватался за голову, не зная, куда себя деть. И рядом оказывалось такое нужное создание - прекрасная дама, что теплыми касаниями возвращала правителя в прежнее состояние. Но если проводить логическую цепочку, то это Саша сейчас должен полыхать гневом, а Москве положенно стоять подле него, готовым протянуть руку и положить его голову себе на грудь. Но, после того как произошел больше века назад повторный обмен титулами, поменялось и что-то внутри самих столиц. Все заботы в одночасье перешли на Москву, подкрепляясь поочередными рукопожатиями каждого на Всесоюзном съезде советов. Миша фыркнул, перегруженный ассоциациями прямиком из восемнадцатого века. Выходит, все действительно со временем повторяется - и каждому во главе правительства страны нужен рядом кто-то родной. Навеки любимое, навеки единожды сердцу милое существо, которое станет снадобьем от любого недуга. Купол нерушимого счастья вдруг рушится. Саша легонько отстраняется, и лицо свое подводит прямо к лицу Москвы, устанавливая прямой зрительный контакт. Для Миши Эдем - лед, гранит и осенние тучи в глазах Петербурга; для Саши - небеса, васильки и блеск речной глади в глазах напротив. Можно придумывать тысячи и миллионы эпитетов, но ни один набор слов не передаст это что-то между ними. Возможно, существует для каждой пары, предназначенной друг другу природой, одна вселенная, где они части одной системы. Эта космическая связь рождается сама по себе, не требуя четких обоснований и толкований. Где-то между миллионами галактик записаны все судьбы и жизни, и в каждой один определенный человек встречает другого определенного человека. Петербург разглядывает Мишу, словно стараясь отыскать новые любимые черты во внешности, на которые он раньше внимания не обращал. - Миша, пожалуйста, заботься о себе. Голос у Саши звучит хоть и с мнимым спокойствием, но все же с нотками очевидной взволнованности. Трудно сохранять даже видимость самообладания, когда твой любимый перестает себе принадлежать. Когда он все чаще хмурится, все чаще хватается за голову, все чаще уходит от реальности. И Петербург перестает в такие минуты чувствовать опору под ногами. Ему хочется всего себя пожертвовать для Москвы, чтобы хотя бы так облегчить его боль. Несмотря на огромное желание отречься от зависимости от человечества, чтобы прожить обычную жизнь без страданий и чьего-то контроля - воплотить в реальность фантазию не получится. «Я бы хотел просто стать смертным как и все», - прошептал когда-то Саша, укладываясь спать, облокотившись на плечо Москвы. И Миша не ответил ничего, только неоднозначно хмыкнул, без соглашения или насмешки к таким грезам. Может, он хотел бы того же. Родиться в обычной семье, взрослеть, встретить свою любовь, состариться с ней вместе. Но кто-то сверху сказал, что ему не положена свобода: Московскому отведена особая роль, в которой он себе не господин. На документах, которые возражению не подлежат, сам Бог поставил печать и отправил Мишу служить Земле. Быть шахматной фигуркой, которую нагло передвигают смертные, наделенные чинами и званиями. А Москва пинается, брыкается, но ни на что повлиять не может - не хозяин своей жизни. Миша вяло улыбается. Даже не так: чуть вздергивает уголочек губ, пытаясь Сашу не беспокоить еще больше. Прохладная ладонь ложится на щеку Москвы, и Миша невольно наклоняется в сторону, желая никогда не разрывать это мягкое соприкосновение. Тонкие пальцы Петербурга гладят будто бы едва задевая кожу - как если бы вели по телу дорогим приятным шелком. Питер поджимает губы, не зная, как подобрать слова. Что еще можно донести до Москвы? «Я могу тебе помогать с работой в любое время, только дай знать», - Миша слишком гордый, слишком ответственный. Взваливает все на себя, тащит на спине мешки с документами, не думая с кем-то ношей поделиться. А Саша готов протянуть не только руку: всего себя готов отдать, если честно. - Я так тревожусь, когда вижу тебя таким измученным. Когда вижу, что ты себе даже передышки не позволяешь. Миша хмыкает. Страна в руках - вещь хрупкая: не так сжать, не так повернуть - и все идет ко дну. Забота о себе - престиж, немыслимый для Московского. - Саш, пожалуйста, не волнуйся за меня. Я и не с таким справлялся - это просто период. Саша вздыхает, отпуская лицо Москвы. Что ж, если Питер хотя бы мигрень может унять - это уже хорошо. Любая мелочь, делающая жизнь Миши лучше, для Питера важна особенно. Хочется верить, что все это временно, что все проблемы разрешимы, поэтому Саша кивает, напоследок крепко сжимая руку Москвы. - Я домой, буду ждать. Миша кивает в ответ. На самом деле, была бы возможность - он бы сейчас оставил этот дурацкий офис и поехал вместе с Сашей. Не ответил бы ни на один звонок, не просмотрел ни один документ. Зашел бы в квартиру, держа Сашу за руку, чтобы сразу в объятиях лечь в постель и спать, позабыв про все в этом мире. Возможностей для такого очаровательного времяпрепровождения не имеется. Поэтому Москва грустно провожает Сашу взглядом, набирает в легкие побольше кислорода, и, достав из нижнего ящика стола припасенный энергетик, берет первую папку из солидной стопки, образованной после сегодняшней встречи. *** Ключ в замке поворачивается в двенадцатом часу ночи. Все тело гудит от напряжения, и согревает Мишу только мысль, что отведенные ему несколько часов сна будут согреты теплом Питера. По лицу невольно пробегает улыбка, и Москва закрывает дверь, хлопком рук включая свет. Саша его на пороге не встречает. Такой поворот вечера заставляет Мишу чуть напрячься - в голове сразу все мешается, стоит предположить, что Питер мог обидеться на позднее возвращение Москвы, когда Саша приехал в город всего на сутки. Кошка, которая гостит уже месяц у Химок, тоже не смогла поприветствовать Мишу звонким мяуканьем. Поэтому Москва разувается, кидает в сторону пиджак и идет прямиком в гостиную, где замечает горящую лампу. Нет, никто Мишу в игнор не кинул и предъявлять за поздний час не будет: все гораздо проще - Питер просто мирно сопит на диване, очевидно, не рассчитывая Москву уже застать в приличное для ужина время. Эта картина перед Москвой веет такой домашней беззаботностью и уютом, что трудно вообще поверить в наличие эфемерных трудностей. Кажется, не существует никаких проблем, никаких конфликтов и срочных совещаний - квартира Миши находится в ином измерении, где все замедленно и неважно. Саша спит умилительно. Очки лежат на столике рядом, а одна из подушек дивана служит Питеру объектом для объятий. У Москвы на мгновение вспыхивает секундная зависть этому предмету, и хочется подушку откинуть, забирая Романова обратно в свою власть. Рука Московского невольно тянется к телефону в кармане. Он мнит себя фотографом в дикой природе, где удалось застать на удивление редкий и уникальный момент. Александр Петрович сегодня в офисе и сейчас на диване - личности совершенно разные, никак не скажешь, что серьезный человек в строгом сером костюме способен так прелестно выглядеть в свободное время. Звук на телефоне оказывается не на бесшумном режиме - и от щелчка в непосредственной близости Саша медленно открывает глаза, пытаясь осознать происходящее. - Миша.. Саша. Приятно познакомиться. Москва улыбается и протягивает проснувшемуся Питеру гаджет для оценки импровизированной фотосессии. Но Саша не сразу понимает, что Миша делает, хотя по инерции берет в ладонь телефон, рассматривая себя со стороны. - Мм, прикольно, перешли мне. Миша фыркает, позабавившись такой просьбой. С Екатеринбургом, что ли, он фотками делится? Вслух этот вопрос Московский не озвучивает, а только продолжает нежно глядеть на Сашу, не дождавшегося Мишу с работы в вертикальном положении. Питер поднимается из лежачего состояния в сидячее, лениво потягивается и глядит на Москву более осмысленно. Рассеянность в зрачках пропадает, на смену ей приходит озабоченность. - Я же не убрал ужин с плиты! Никаких поцелуев в щеку, никаких нежностей. Все внимание в один момент достается лазанье, которую Саша начал стряпать сразу по приезде из Москва-сити. Миша наблюдает, как Саша подскакивает с места, аккуратно переставляет стеклянную форму на кухонный стол и достает из холодильника свежие салаты, организовывая стихийный ужин. - Еще даже не остыло, мог не переживать. Миша принюхивается к изумительному запаху, что источает чуть теплое итальянское блюдо. Москва, если честно, лучше бы навернул сейчас жареной картошки с грибочками, но просить Сашу заново готовить - запечатлеть на его красивом лице великое разочарование. Миша отрезает себе кусочек и кладет в рот, мысленно издавая стон удовольствия. Он обедал часов одиннадцать назад, поэтому сейчас, в принципе, любая еда может показаться впечатляюще изысканной. Но все, вышедшее из-под руки Саши, означает еще специальную добавку в виде любви, потому Москва откидывается на стуле, жуя. Только утолив голод, Миша понимает, что сегодняшний день провел за столом в позе креветки. Он несколько часов без перерыва просматривал папки с отчетностями, замечая неточности почти на каждой странице. Плечи ноют от переутомления, позвоночник будто отходит от всего тела. Миша шумно выдыхает, не зная, куда себя деть. Сил не имеется даже чтобы Питеру улыбнуться и сердечно поблагодарить за старания - Москва застывает искривленной фигурой, не смея двигаться. Но Саше все понятно без слов. Он бесшумно подходит к Мише сзади, опуская ладони ему на плечи. Движения пальцев почти профессиональные - Саша сквозь ткань рубашки массирует шею, плечи, ведет руками по спине. В голове Москвы от этих махинаций словно все проясняется. Медленно, но верно, на смену тяжести в теле приходит нега и облегчение. Питер словно развязывает все узлы напряжения под кожей, делая из Миши полноценного человека. Саша - ангел, посланный Господом, других объяснений у Москвы нет. Сейчас хочется прошлому себе дать подзатыльник, когда три века назад он Сашу искренне презирал и считал недостойным. Маленькое существо эволюционировало не только в роскошный город, пышущий возвышенностью, но и в самого любимого человека рядом. Второй раз за день Саша творит чудо - снимает боль Москвы, даря энергию. В каких небесных книгах есть заповеди, что кто-то настолько родной может помочь достичь блаженства? Миша не знает, но если где-то такое и прописано, Московскому повезло несказанно. Москва дергает губами, смотря снизу вверх на Сашу с глубокой нежностью. Питер себя ангелом не считает - он просто делает все то, что, по его мнению, должен делать каждый по отношению к любимому. Он, видно, не осознает, что каждый раз творит настоящее чудо, поэтому как только замечает итог своего массажа, мягко отстраняется от Москвы и садится напротив. Вот так - будто ничего не произошло. Миша не может спокойно ужинать дальше. Он задерживает взгляд на Питере, который составляет Москве компании за столом, даже не трапезничая. Просто сидит, чтобы Мише не было одиноко, хотя мог бы с честной совестью лечь спать. В глазах Москвы подозрительно щиплет. Он сквозь пелену усталости смотрит на Сашу, будто снова, как в первый раз, осознавая, насколько сильно его любит. Да, спустя годы страданий, унижения и обретения все новых шрамов на теле, Москва может назвать себя счастливым просто потому, что рядом есть Саша. Хочется поставить свечки в каждой церкви и храме за Петра Великого - потому что его желание создать новую столицу по европейскому образу все в жизни Москвы поменяло кардинально. А как могло быть по-другому? Миша не хочет об этом думать ни на секунду. Вполне вероятно, что он бы сейчас возвращался в пустую квартиру, доставал из холодильника что-то заказанное заранее и сидел здесь, разъедаемый ненужными мыслями. С Камалией, в любом случае, их пути однажды бы разошлись, поэтому Московский был бы уже десятки лет совершенно одинок. Питер смотрит в ответ недоуменно, пытаясь понять причины покрасневших глаз Москвы. Он, кажется, не сделал ничего лишнего, почему же Миша сейчас так печален? Но Миша, преодолевая грусть, улыбается. - Ты говоришь мне заботиться о себе, но это ты всегда мне помогаешь держаться, Саш. Голос Москвы полон тихой искренности. Он как будто озвучивает великую тайну, что решил открыть только сейчас. - Я так тебя люблю, на самом деле. Сердце Саши стучит быстрее. Как ценны и дороги такие моменты, когда на Мишу обрушивается лавина неожиданных откровений. Питер протягивает руку и накрывает ладонь Москвы своей, согревая своим теплом. - Я тебя тоже, Миша. Все на свете, вероятно, создано было для них двоих.