След в след

      Кэйа шёл по песку, чуть зарываясь в него пальцами. Маленькие ракушки щекотно кололи босые ступни, скрипели и шуршали под ногами. Самый смелый краб зацепился клешней за штанину и повис на ней злым рыжим бубенчиком. Море тихо лизало берег, шипело пеной в маленьких углублениях, отбегало робким ребёнком — и вновь накрывало песок волнами.              Дилюк сидел на гладком, полированном солью валуне, белая рубашка на его спине вздувалась от ветра, а волосы, собранные в простой низкий хвост, забирались под ткань и змеями медянками стелились по спине. Кэйа подошёл ближе и положил руку ему на плечо, наклонившись.              Уроки Жан Поля, приглашённого учителя рисования, не прошли даром. На коленях Дилюка лежал планшет с закреплённым листом бумаги — кое-где по краям на нем бледнели капельки морской воды. Он рисовал легкий набросок пейзажа, что купался перед ними в теплом летнем дне. Тонкие линии карандаша подцепляли волны, мягкие облака и чаек, кричащих вдали на горизонте, переносили все это на белое полотно. Кэйа помнил, что Дилюку всегда удавались пейзажи и натюрморты, а вот люди, люди выходили как в той детской считалке: палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек… Впрочем, Кэйа и сам недалеко от него ушёл. Бедный Альбедо бы взвыл, увидев его художества. Однажды он долго нахваливал рисунок Кли, говоря, что у неё получилось просто замечательно нарисовать трехголовую лошадь. Кэйа тогда не стал уточнять, что, вообще-то, это была тройка лошадей, а автором работы — он сам. У него все-таки была гордость.              Дилюк подвинулся, освобождая место на валуне, и накрыл его ладонь своей. Кэйа привычно залюбовался этим видом: молоко и мёд на жженой карамели, и присел рядом, опуская ноги в прохладную воду. Маленькие рыбки, вспугнутые поначалу, вернулись и своими золотистыми плавниками защекотали кожу.              — Что будем на ужин? — Дилюк чуть склонил голову, прислоняясь щекой к его плечу. Кэйа поднял руку и пальцами пробежался по алым волосам — от моря, соли и ветра они стали жёсткими и тугими. Дома придётся усадить того на кушетку и долго колдовать над ними с маслом и гребнем. Не то чтобы он был против.              — То, что ты приготовишь, конечно, — сказал Кэйа.              Дилюк несильно боднул его локтем по рёбрам.              — Я готовил его вчера. И позавчера. И три дня назад. Сегодня твоя очередь!              — Ты сам сказал, что я пережарил и пересолил рыбу! — Дилюк тогда грустно ковырял вилкой бедное филе, выбирая самые крупные кости, сам же он ел как ни в чем не бывало, хотя и понимал, что с маслом и специями погорячился. Впрочем, вино сглаживало эти недостатки.              — Ну так постарайся в этот раз не терзать бедную рыбину. Или сделай там, я не знаю, салат…              Они ещё долго препирались, согретые лучами солнца, брызгали друг на друга водой, шутя пытались столкнуть в воду. Кэйа знал, что Дилюк все равно уступит — и вечером его будет ждать очередной шедевр походной кулинарии. А он сам сделает сангрию — не зря же ходил по такой жаре на далёкий рынок и торговался с лавочниками за экзотические пузырины и персики.              Когда солнце расколотой чашей разлило в море своё золото, а вечер начал наполнять прохладный и свежий морской бриз — скоро должен был начаться прилив, что скроет этот участок пляжа и их валун — Кэйа встал и протянул Дилюку руку, помогая подняться.              — Надо будет, — сказал он, — написать Люмин. Пусть заглянут к нам на огонек как выпадет свободное время.              Крепкая хватка на его ладони ослабла, Дилюк аккуратно высвободил пальцы. Рубашка задралась и обнажила чистую кожу запястий — без следа старых шрамов, ожогов и ран. Одну из них — неровный глубокий надрез у полулунной косточки — он получил совсем недавно. Вместе с Люмин они исследовали руины в логове Ужаса Бури. От топора митачурла часть стены обвалилась — и Дилюк, недолго думая, попытался закрыть их всех собой. Повезло, что камень был уже старым, подточенный дождями, сыростью и ветром, но один острый кусок все равно пропорол одежду и поранил кожу. Люмин споро промыла и замотала руку, а Кэйа постарался незаметно подморозить разгоряченную рану — чтобы не болело. Правда, судя по взгляду Дилюка, он все равно догадался и покачал головой — не стоило.              И теперь долгими вечерами в таверне он все прикипал взглядом к белому бинту, что иногда виднелся из-под рукавов. И ненавидел его всеми фибрами души. Кэйа не любил шрамы. Не любил становиться их причиной — и речь здесь не только о тех следах, что могут остаться на теле.              — Кто такая Люмин? — непонимающе, по-птичьи, склонил голову Дилюк — с чистыми, неистерзанными вечным боем руками. Без крови их отца на своих ладонях.              Кэйа улыбнулся, хотя радость испарилась из него, исчезла, будто ее никогда там и не было: пустой, расколотый на дне сосуд. Но он все равно улыбался — потому что рядом все ещё стоял непонимающий Дилюк.              Он опять все испортил.              Сон по краям пошёл рябью, съеживаясь как лист бумаги, поднесённый к огню свечи. Мир выцвел и стал похож на тот набросок, что несколькими часами ранее рисовал Дилюк, сидя на валуне.              А потом все поглотила темнота, и Кэйа проснулся: в своей квартире, с перекрученным одеялом и подушкой на полу. Один.              За окном наливалось жизнью раннее утро: едва слышный щебет птиц, бледный свет молочного неба, отраженный в стёклах, тишина ещё непроснувшегося города. С ночи он не закрыл балконную дверь — и его маленькая квартирка пропиталась прохладной свежестью ночи, от которой по спине пробежали мурашки. Кэйа накрылся одеялом с головой и прикусил костяшки, возвращая себя в реальность, изгоняя из мыслей тепло чужой руки.                            …Все началось, как водится, с подземелья. Эола принесла весть, что в районе гор Буревестника хиличурлы ведут себя несколько странно, а ещё там неожиданно появились таинственные руины, и Кэйа с небольшим отрядом отправился в путь. Он бы справился и сам, но Джинн попросила наглядно показать новобранцам правила поведения в неизвестных подземельях, поэтому вчетвером — Кэйа и трое зелёных юнцов — они остановились около пещеры, уходящей вглубь. Внизу капала вода и летало несколько кристальных бабочек — и как их сюда занесло?              Они спустились вниз, и Кэйа лёгким взмахом руки остановил их перед входом в сами руины.              — Итак, что нужно сделать перед тем, как соваться в незнакомые места?              Троица помолчала, переглядываясь.              — Нужно оставить поисковый маячок… — начал первый паренёк, Бэлл, — на случай, если не получится выйти.              — Ещё надо проверить кристаллом от господина Альбедо элементальные потоки! — подхватил второй, Стоун.              Кэйа кивнул.              — И?              — Обязательно убедиться, что оружие, зелья и компас в порядке и исправны, а также с собой есть запас пресной воды, — закончил последний, — И ещё: осмотреть подземелье на наличие странных символов. Если есть сомнения — лучше не идти туда, а обратиться к капитану Лоуренс, к вам, сэр, или господину Альбедо.              — Все верно. Молодцы Стоун, Бэлл и… — сказал Кэйа и замялся.              — Люк, капитан Кэйа! Люк Теренс!              — Да, прости, — он подмигнул, — ты тоже.              Рыцари, посветлевшие от похвалы, распаковали маячки и кристаллы, сразу же бросившись проверять свои знания на деле.              Кэйа стоял позади, не стирая с лица улыбки, и думал, чем же заслужил эту чёртову пытку.              Люк. Люк-Люк-Люк-Люк.              Так капает дождь по крышам, разбиваются сосульки в морозным горах. Разбивается сердце.              Так когда-то он называл самого близкого человека.              Только он — никому другому Дилюк не позволял такого сокращения. Кэйа чувствовал себя избранным — и эта избранность, единственная в его жизни, не давила на плечи тяжёлым грузом. Наоборот, от неё становилось легко и светло. А теперь — тоскливо до воя.              Какая злая насмешка богов — он так мечтал ещё раз произнести это короткое имя, три буквы, утопающие в нежности, — и они дали ему этого новобранца: называй сколько хочешь, не подавись. Нравится?              Кэйа бил себе в сердце каждый раз, выдирая из глотки знакомое слово — ему казалось, что все это видят, нельзя же такое не заметить: как ломается голос, взгляд, жизнь? Но мир жил, резвился в своих тревогах и заботах. Ему, как и обычно, было наплевать.              Двери подземелья открылись, и они прошли внутрь. Оно было сравнительно небольшим: три полуразрушенных зала с затопленным амфитеатром в конце. То, что так тревожило монстров, тоже оказалось на самом виду. В центре последней комнаты на постаменте стояла причудливая статуэтка, похожая на грубо вырезанную женщину. От неё исходил гул, который отражался от стен, пропитанных застывшей смолой и с собравшейся в самом низу водой. Судя по всему, для людей этот звук был безвреден, а вот Глаз Бога Кэйи и элементальные кристаллы завибрировали, будто поймав резонанс. Хиличурлы были куда восприимчивее — скорее всего, именно это и стало причиной их странного поведения.              — У моей бабки похожая стояла в шкафу. Натланская, — пробормотал Бэлл, — у них там всякие культы: плодородие, жизнь, смерть, перерождение… Я слышал, что в них иногда остаются частички силы богов. Может, и здесь так, капитан?              — Вполне может быть, — Кэйа осмотрелся и прислушался, но кроме них в подземелье никого не было, — Не подходите ближе и ничего не трогайте, пока я не разрешу.              Впрочем, эти слова были лишними. Парнишки стояли, вытянувшись по струнке, и сжимая в руках мечи. Кэйа обошёл всю комнату, прощупывая ее на следы бездны и Фатуи. Но тут было пусто: это действительно было старое, очень старое подземелье, которое рушилось от старости на глазах. Буквально. Кэйа услышал треск, и сверху упало несколько камней. Пора было выходить отсюда. Ничего полезного он здесь не узнает. Кэйа повернулся и пошёл обратно, к арке, что вела наружу. Рыцари были этому рады — ничего не спрашивая, они тоже потопали за ним.              Тут за спиной раздался ещё один треск, только куда более сильный. В центр дальнего зала обрушилась колонна — прямо на постамент. Послышался глухой звон, и маленькая статуэтка, покачнувшись, упала вниз, расколовшись на части. Из неё выпало несколько маленьких, блестящих камней — алмазы? — но и они, соприкоснувшись с затхлым воздухом, через несколько мгновений рассеялись в пыль.              Им повезло — Альбедо в этот день был в штабе, а не в своей горной лаборатории. Он бегло осмотрел их на наличие проклятий, порчи, иного вмешательства, и отпустил по домам. Новобранцы, радостные от успешного завершения миссии, направились в «Кошкин хвост», а Кэйа — в свой кабинет: медитировать над отчетом и думать, стоит ли выдумать адекватную причину, почему Люк Теренс не может служить в его отряде.              Адекватную, а не «знаешь, Джинн, можешь, пожалуйста, перевести Теренса, например, к Эоле? Почему? Ну, понимаешь… ты же помнишь Дилюка? Конечно, ты его помнишь. Вы виделись несколько дней назад, да. Так вот, целую жизнь назад это было его ласковым-прозвищем-кличкой, и мне не хочется, мне больно и неуютно звать кого-то «Люк» и не иметь в виду его. Это смешно, это по-детски, но… У всех же должны быть маленькие слабости?»              Эх. Кэйа отложил отчет в сторону и вышел из штаба. Вернувшись в квартирку он на скорую руку приготовил глазунью — такое себе блюдо для позднего ужина, но почему бы и нет? — откупорил уже начатую бутыль одуванчикового вина и вышел на маленький балкончик. Свою квартиру он ценил именно за него, хоть места на нем было мало: сюда еле втиснулся маленький столик и стул, но он любил это место. Он напоминал балкон на винокурне, где они любили разбирать бумаги и читать книги в хорошую погоду, а ночью — если Аделинда все-таки сгоняла их с козырька крыши — расстилали там плед и смотрели на мигающие огни далеких звёзд. В городе, из-за фонарей и легкой дымки, их было видно куда меньше, но Кэйе было не впервой довольствоваться малым. Главное, что они все ещё были там — сияли серебристым светом в глубокой вышине неба. Символом надежды и памяти.              Кэйа расправил постель и лег, стараясь отрешиться от мыслей. Сегодняшняя миссия что-то разбередила в нем и, уже засыпая, он не удержался и произнёс в тишину комнаты — ласковое, нежное в своей жестокости:              «Люк»                            …Лазурное небо без конца и края, крики чаек и мягкая трава вместо матраса. Кэйа проснулся и вначале долго лежал, не понимая где находится. Запах моря и дыма костра, легкий ветерок, что подхватывал опавшие тростниковые листья и кружил их в медленном вальсе. Он повернул голову и уткнулся носом в чужое бедро. Сверху раздалось веселое:              — Проснулся, соня? Кто-то говорил, что сделает нам удочки.              Кэйа открыл глаза — оба. И сразу же закрыл правый рукой: так слепил свет. Или тот, кто сидел рядом.              Дилюк непонимающе вздернул брови и его взгляд из задорно-мягкого превратился в тревожный.              — Ты чего? — он наклонил голову и положил ладонь на колено Кэйи. Кэйа вздрогнул: даже через ткань он почувствовал мерное тепло, которого был лишён вот уже долгие, покрытые изморозью годы.              — Дилюк? — все-таки спросил он. Он ведь точно помнил, как засыпал в своей квартире, так что же это…              — Тебе голову не напекло? — обеспокоенно спросил тот, — Пойдем лучше в дом. Все равно рыбаки из нас так себе. Пойдем.              Дом, маленькая ветхая хижина на острогах скал, прятался в тени бамбуковых зарослей. Все здесь было старым, но уютным: и лавка, на которой сушились фрукты, и плетеная из рогоза и конского хвоста корзинка, и две пары сандалий, валявшиеся рядом, и ветряной колокольчик, повешенный на крючок у двери. Внутри: скрипучий пол, голые дровяные стены, кухонный уголок с врытым в пол очагом, несколько полупустых полок, табуретки и остов кровати без ножек, зато с большими пухлыми подушками и мягким одеялом, что сейчас скатом пыталось уползти куда-то в угол. Скособоченная лестница на открытый чердак: доски там чуть разошлись, и в щели пробивались бледные солнечные лучи, подсвечивающие витающие в воздухе пылинки золотом.              Кэйа понял, что это за место.              Это была их детская, а потом и юношеская мечта: маленький домик на побережье Ли Юэ.              Даже скорее: мечта о мечте. Однажды, сейчас и не вспомнишь, кому пришла в голову эта шальная мысль, они подумали: как было бы здорово иметь свой, маленький домик где-то около моря. Чтобы выезжать туда на все бесконечное лето, ходить в горы, собирать закатники и ракушки, удить рыбу в лазурных заводях. Чтобы не было рядом вездесущих служанок и их строгого контроля, вообще никого не было, только они двое, крики чаек и ленивые жаркие дни. Повзрослев, они не оставили этот план — долгими вечерами на дежурствах в Ордо, после собраний или в палатке на патрулях за городом, Дилюк разворачивал карту Тейвата и тыкал пальцем: смотри, а как тебе это место?              То, что это будет Ли Юэ, они определили сразу. По скалистым берегам там было разбросано много ветхих, оставленных прошлыми хозяевами лачуг. Бесконечные пляжи с белым песком, тихие лагуны, где можно было бы поплавать на лодке — и самое главное: от винокурни до их будущего домика было бы совсем немного, всего день езды на лошадях. Так что даже короткий отпуск в ордене они могли бы потратить на поездку туда.              Дилюк даже зарылся в гражданский и земельный кодекс Ли Юэ, чтобы заявить Кэйе, сияя, что с приобретением собственности проблем не будет: между странами были мирные, давно устоявшиеся связи. Оставалось только дождаться совершеннолетия — с этим в регионе законов и контрактов было строго: все сделки с недвижимостью мог совершать только полностью дееспособный гражданин.              Летом того года они планировали выбить себе несколько недель отпуска и отправиться в короткое путешествие, посмотреть варианты, которое уже набросали у себя в голове. Скопленной моры и счета, что открыл Крепус у поверенного, когда они стали рыцарями, должно было хватить…              Но ни лета, ни морского бриза и тёплого смеха, ни скал Ли Юэ тем летом не случилось. Был лишь холод, морозное сияние Глаза Бога, боль, тоска и страх — что свет второго, жгущего сердце в кармане жилета, погаснет. Были письма — скупые строчки, в которых не было смысла и тысячи смятых, сожжённых в пламени свечи черновиков.              «Бумага стерпит то, что звук не вынес» — но Кэйа знал, что никакие чернила, никакие белоснежные листы не смогут действительно вынести груз того, что он носил в себе.              К двадцати он мог и сам позволить себе приобрести один из этих домов. Но зачем? Напиваться можно и дома, а потом сидеть, прислонившись горящими щеками и лбом к окну, выводить на запотевшем стекле глупые, никому не нужные слова:              «Я скучаю»              «Мне так тебя не хватает»              «Я так за тебя боюсь»              «Вернись»              А теперь вот — безмятежность синего неба, аквамарин моря и запах далеких сосен. Маленький дом на двоих, одинокий отшиб и чайки, что кричат в вышине.              Дилюк налил из щербатого чайника кипячёной воды, поднёс ему, будто Кэйа был глубоким стариком. Смотрел встревоженно, без той посмертной маски спокойствия и безразличия, что носил вот уже несколько лет.              — Если плохо себя чувствуешь, иди приляг, — сказал он, чуть приподняв плечи: жест волнений и переживаний. Вместо этого Кэйа ткнулся лицом в его поджарый живот, обхватил руками талию. Дилюк сразу же ответил на знакомую ласку, начал перебирать волосы, несильно проводя пальцами по затылку.              — Ты чего…              Кэйа не любил себя обманывать. Он знал, что это лишь сон: что ни дома, ни лавки с сандалиями рядом, не существует. И Дилюка, этого нежного, светлого, наивного, чистого, тоже уже нет.              Он истаял, сгорел, сломался той ночью. И вернулся — другим, совсем не похожим на себя прежнего, слишком тихим, равнодушным, незнакомым. Разговоры с ним, что идти по лугу, полному цветков-сахарков. Сорвёшь не тот, и на тебя выпрыгнет попрыгунья.              И в то же время… Кэйа знал, что оно все ещё было там, спрятанное за флером показного спокойствия. Просто теперь Дилюк перестал держать свою душу нараспашку.              Поэтому Кэйа сидел, прижавшись к чужому теплу, слушал мерное биение сердца в грудной клетке — тук-тук-тук — и не понимал, что он здесь делает. Почему сон настолько реален. Почему вообще из небытия соткалось вот это невозможное будущее. Почему от этого так больно.              Когда тепло и легкий запах дыма, моря и фруктов сменились холодом подушки и горьковатым ароматом лилий калла, что стояли в вазе на прикроватной тумбе, Кэйа выдохнул. Лучше так, чем потом ведь день провести в мыслях о былом. Он и так был слишком к этому близок.                            …Около его кабинета стояла вчерашняя троица. Они склонили друг к другу головы и о чем-то ожесточенно перешептывались. Стоун заметил его первым: вытянулся и отдал честь.              — Капитан Кэйа, сэр!              — Вольно, — сказал Кэйа и оглядел их. Рыцари выглядели взволнованно, — Сегодня же у вас самостоятельный патруль в городе?              — Капитан… скажите, а вам сегодня не снилось ничего, ну, странного? Необычного? Просто понимаете, мы с утра встретились, и оказалось, что и мне, и Люку, и Бэллу приснилось что-то странное! А я вообще никогда не запоминаю своих снов, а тут прям как наяву все это было! — Стоун вышел вперёд и протараторил все это на одном дыхании, — Мы вот подумали, может дело во вчерашнем подземелье? Но тогда и у вас…              О. Это многое объясняло, и такая причина внезапной грезы о несбывшимся показалась Кэйе отличной. Лучше видеть такие сны из-за проклятия, чем из-за дерущей на части тоски.              — К Альбедо, быстро, — скомандовал он. Тот, зная его привычку засиживаться за опытами до утра, ещё даже не ложился.              — Наконец-то вы пришли. Я уже думал, что мне придётся вас искать самому, — Альбедо крутанулся на табурете и кивнул на чашки с чаем, что сразу же поднесла Сахароза, — После вашего отчета я сходил к тем руинам. Могу сказать сразу: ничего опасного там нет. Но мне интересно послушать, что именно вы ощутили.              Рыцари взглянули на Кэйю. Он кивнул, присев в старое кресло в самом углу кабинета-лаборатории.              — Вчера, когда я пришёл в казармы, то сразу же лег спать, — настороженно начал Стоун, — я уже говорил капитану, что с самого детства не запоминаю свои сны. А тут… Представляете, я снова ребёнок, стою на кухне в нашем летнем домике, а рядом — моя бабка Агата. И мы с ней лепим крокеты. И она говорит мне ласково-ласково: набегался, пирожок? Помоги бабушке, а потом почитаем с тобой сказку. А вы понимаете, я на самом деле Агату за всю свою жизнь видел раза два! И то, второй раз на ее похоронах! Родители были с ней в ссоре и меня она не очень любила… даже с праздниками не поздравляла, а я ей писал… А тут: пирожок, крокеты, сказка. И смотрела на меня ласково-ласково. Я сразу понял, что тут что-то не то!              — А мне приснилась Вэнь-Вэнь, — вздохнул Бэлл, отпивая чай, — мы познакомились в детстве на празднике фонарей в Ли Юэ. И решили, что когда повзрослеем, то обязательно поженимся. Писали письма, иногда встречались. А недавно она сама мне написала, говорит, это все прошлое, мы же друг друга совсем не знаем, я вот вообще хочу стань капитаном Южного Креста, поэтому прости, Бэлл, но никакой женитьбы у нас с тобой не будет. Взяла и уплыла на корабле в Инадзуму. А во сне… Приехала ко мне в Монд, я ее родителям представил, а потом мы долго гуляли, смотрели на звёзды с утеса…              — У меня все немного прозаичнее. Раньше у меня была кошка, Крапивка, потому что тоже любила царапаться и кусаться. Все детство она со мной была, а несколько лет назад ушла и не вернулась. А тут я сижу, а она снова у меня на плече лежит и мурлычет, — Люк даже передохнул плечами, будто кошка все ещё была там.              Альбедо кивнул и выжидающе посмотрел на Кэйю. Кэйа вздернул бровь, взглядом спрашивая: ты действительно думаешь, что я кому-нибудь расскажу о своих снах?              О них когда-то давно, накрывшись одеялом с головой, хихикая и щекоча друг друга под боком, Кэйа и Дилюк рассказывали друг другу. А потом смотрели в соннике, что значила бегущая лошадь или полная корзина яблок.              Альбедо вздохнул и отложил блокнот, в который записывал показания рыцарей.              — Бояться вам нечего. Это действительно обычные сны, просто чуть более яркие и осознанные. Когда-то давно в том подземелье натланцы обустроили святилище для своей богини, что ведует в их пантеоне миром снов и иллюзий. Несколько веков назад, пока ее силы были полны, она могла бы навести на вас нескончаемые кошмары, которые свели бы вас с ума или же принести самые прекрасные грёзы… Но то племя покинуло эти земли, храм пришёл в упадок, а богиня, отрезанная от своих верующих и родной земли, растеряла свою мощь. Ваши сны — ее последний угасающий дар этому миру.              — Она погибла? — спросил Бэлл, нахмурившись.              — Боги не могут умереть. Тем более боги Натлана, что были рождены в первозданном огне. Она вернулась к началу, к месту, где была создана. Кто знает, может через ещё несколько сотен лет люди вновь услышат о ней.              Рыцари слушали его завороженно. Кэйа же прокручивал его слова в уме.              — То есть они безвредны?              — Да. Пропадут уже через неделю. Может, две. Видимо, она хотела избавить вас от сожалений, чтобы вы отпустили то, о чем не можете забыть. Или то, что гложет вас, хотя вы об этом не догадываетесь.              Кэйа закусил губу. Слова Альбедо, как и обычно, били прямо в цель.              — Если для вас это тяжело, — Альбедо кивнул Сахарозе, и та выставила на стол четыре маленьких пузырька из темного стекла, — Пару капель на стакан воды — и вся ночь без сновидений. Хотя жаль, я бы не отказался от такого познавательного опыта.              Кэйа первым взял бутылочку — надо же показать рыцарям, что ничего зазорного в этом нет. Он знал, что она будет стоять, неоткрытая, на одной из полок целую вечность. Поблагодарил и вышел прочь, решив прогуляться по городу.              Флора все также продавала цветы, Беатрис безуспешно флиртовала с Куинном. А около лавки Марджори… Около лавки стоял Дилюк — весь спокойствие и холод — и хмурясь смотрел на бумагу у себя в руках. Поглощённый этим занятием он не заметил Кэйю, что тихо спустился вниз и попытался заглянуть через плечо. Надо же хоть где-то пользоваться преимуществами роста!              Или заметил — потому что резко смял листок, но не обернулся, застыв словно соляной столб.              — А раньше не получится? — спросил он, будто ничего особенно не происходит. Будто Кэйе было позволено стоять вот так.              — Сожалею, господин Дилюк, — Марджори попеременно переводила взгляд с его лица на лицо Кэйи, решая сложный вопрос у себя в уме, — но это сложный и большой заказ, а мастер такого уровня живет только в Цинцэ…              Кэйа подошёл ближе. Ещё шаг — и он бы прижался к спине Дилюка. От него знакомо пахло едва уловимым дымом, чем-то древесным и невесомым запахом трав. Он не изменял своим привычкам: даже от волос исходил аромат того же мыла, каким он пользовался в юности. На пальто бледнел лепесток розы, что разводила Аделинда позади особняка. Кэйа осторожно взял его и, вместо того, чтобы просто смахнуть, зачем-то положил в рот.              «Роза, роза, желание исполни» — так, кажется, пела Люмин, когда в последний раз навещала Мондштадт?              На вкус он был горьким. Конечно, это ведь не те сахаренные лепестки, что раньше лежали в вазочке у господина Крепуса в кабинете. Зато эта горечь была настоящей.              Дилюк обернулся.              Кэйа всегда удивлялся тому, насколько красивыми были его глаза. В юности он долго пытался подобрать подходящее сравнение, но любые слова меркли, когда он пытался выразить то, что скребло стенки его сердца.              — Сэр Кэйа. Доброго вам дня, — от пустой, безразличной учтивости свело мышцы лица. Кэйе хотелось сказать: а вот во сне ты был куда более живым. Но он вспомнил, что даже там умудрился его расстроить, и проглотил эти слова.              — И вам, мастер Дилюк. Присматриваешь диковинки?              — Нет, он… — начала Марджори, но Дилюк покачал головой.              — Все в порядке, благодарю. Удачного дежурства.              Дилюк ушёл вниз и неожиданно повернул налево, в противоположную сторону от таверны. Точно, сегодня была назначена очередная встреча Гильдии виноделов. Но что ему нужно было в «Великолепии ветра»? Кэйа очаровательно улыбнулся и налёг на прилавок.              — Милая Марджори, а я говорил тебе, что ты…              — Даже не проси, льстец! — она замахала руками, — Я не разглашаю данные моих клиентов! Можешь спросить у самого господина Дилюка!              Жаль-жаль. Кэйа отнял руки. Это так смешно звучало: спроси сам.              Словно бы Дилюк действительно ему ответил.                            Сны действительно истаяли предрассветной дымкой через неделю. Альбедо собрал их вновь, чтобы точно в этом удостовериться.              — Итак, — он достал тот же блокнот, вытащил карандаш из-за уха. Сегодня чая не было — видимо, такой чести удостаивались только подопытные. — Все прошло? Никаких негативных реакций?              — Да, господин Альбедо! — Бэлл сиял как начищенная монета, — Знаете, благодаря им я понял, что совсем не знаю настоящую Вэнь-Вэнь, и что глупо было бы предлагать ей руку и сердце вот так сразу! Я написал ей письмо, что она снилась мне и что я хотел бы продолжить наше общение, хотя бы сохранить дружбу… И она ответила! Представляете, она тоже по мне скучала! Мы договорились, что снова встретимся на празднике фонарей и поговорим. А ещё она обещала, что обязательно приплывёт в Терновый порт и устроит мне экскурсию по кораблю!              — А я после этих снов стал лучше понимать Агату, — сказал Стоун, — она была тяжёлым человеком, но все-таки любила меня, но не смогла или боялась это показать. Я спросил про неё у мамы, и мы долго говорили о прошлом. А потом мама достала бумагу… Это было прощальное письмо от Агаты, для меня. Она писала, что о многом в жизни сожалеет, но больше всего, что не видела, как я рос. И оставила мне в наследство тот летний дом и свой дневник. Она была родом из Снежной, представляете?              — У меня все прозаичнее, — Люк улыбнулся, — я просто завёл себе котёнка. Смотрите!              Все руки у него были в красных царапинках, но выглядел он очень счастливым.              — Назвал его Колючкой!              — Хорошо. Я рад, господа, что все так разрешилось. Не смею больше вас задерживать. Отличной вам службы.              — И вам спасибо, господин Альбедо! — рыцари вышли из кабинета и разбежались по своим делам. Кэйа собирался улизнуть с ними за компанию, да не вышло — Альбедо перегородил выход и тихо прикрыл дверь.              — Ну а ты? Все нормально?              — Все прекрасно, — Кэйа подошёл к столу и теперь разбирал рисунки Кли, — А что, есть повод сомневаться?              — Ты ничего не рассказал о том, что приснилось тебе. Как исследователь я должен удостовериться.              — Альбедо! — Кэйа вздохнул, — Мы знаем друг друга не первый год. Мои сны пропали уже через несколько дней.              — И… никаких неожиданных открытий?              — Нет. Просто какая-то чепуха. Увидимся! Передавай привет малышке!              Кэйа быстрым шагом вышел, почти выскочил из лаборатории. Прошёл по коридору и поднялся на крышу. День сегодня был ветреный, прохладный, воздух пах снегом с далекого Хребта и свежей озёрной водой.              Он соврал. Сны, конечно же, не прекратились. Он и не хотел, чтобы они исчезли. Почему нет?              Он ведь здраво различал явь и грезы. А засыпать, зная, что ты увидишь уже знакомый домик на побережье, куда легче чем шагать в пустоту.              Он быстро выучил правила этих сновидений, они были несложны и понятны:              1) не говорить о прошлом;              2) не упоминать о настоящем, что действительно было в реальности;              3) улыбаться и не обнимать того Дилюка до боли в рёбрах сразу же как очнётся там. Это пугало его и что-то ломало в самом Кэйе. Каждый раз, как только он понимал, что это лишь сон.              И он все равно умудрялся лажать. Кэйе и самому было смешно, насколько уязвимым он становился во сне, насколько беззащитным, насколько ему хотелось просто поговорить. Рассказать, как прошёл день, поделиться последними сплетнями, наматывая алые локоны на палец. Тот Дилюк — ненастоящий, просто грёза, всегда слушал внимательно, кивал в нужных местах — но не понимал, о чем говорит Кэйа. Целыми днями они ходили по пустынным пляжам, мочили ноги и держались за руки. По вечерам — ели рыбу, запечённую на углях, играли в шахматы и карты, долго сидели, обнявшись, смотря, как затухают последние огни в очаге. Кэйа понимал — что этот Дилюк лишь иллюзия, сотканная из его воспоминаний и собственных мыслей: он не имел собственного «я», все его реакции были уже давно предугаданы Кэйей. Именно поэтому, хоть он и был добр, мягок, прекрасен — но он был мечтой, сладкой грезой, какими живут юные мечтательницы. Кэйа же хотел иного — он хотел искрящихся споров, долгих разговоров о чем-то новом. Он хотел узнать этого нового Дилюка.              Кэйа мог сколько угодно убеждать себя и других в том, что новый, повзрослевший, вернувшийся из своих странствий Дилюк был хмур и скучен.              Но именно к нему тянулось все его существо, именно его, настоящего, тихого, совсем незнакомого, он так жаждал.              Что тот лепесток розы из сада Аделинды — пусть он был горек.              Зато он был.              И таким уж совсем незнакомым, каким Кэйа убеждал себя его видеть?              Он ведь все также подкармливал кошек, что собирались по ночам на крыше таверны, тратил огромные суммы на поддержание жизни и веселья в городе (Кэйа знал, кто тот таинственный благодетель, что каждый раз выделял на праздники и фестивали баснословное количество моры, кто закрывал долги мелких лавочников, если в каком-то месяце они уходили в минус, кто каждую неделю заказывал у Флоры самые дорогие букеты), ночами зачищал дороги, чтобы торговцы безопасно доставляли свои товары, принимал на работу всех, кто попал в беду, таскал в карманах своего пальто карамельки и раздавал их шебутной ребятне в Спрингвейле.              В нем все ещё было столько доброты, что она переливалась через край — просто нужно было ее увидеть. Как это сделала Люмин, как это пытался не замечать он сам.              Кэйа любил Дилюка — это, видимо, давным-давно стало аксиомой его жизни, единственной константой, которая останется с ним навеки.              Миры могли разрушиться, истереться в прах и седую звездную пыль, но это знание все равно бы осталось где-то там, в вышине вечного покоя.              И Кэйа не знал, что с этим делать.              Помог в этом разобраться тот же самый сон. Как бы странно это не звучало.              После изнуряющего марафона дежурств, ночных патрулей, разбираний бумаг и написания никому не нужных отчетов, нескольких дипломатических встреч и деловых поездок, Кэйа чувствовал себя старой половой тряпкой, которой стоило бы даровать искупление — и сжечь в пламени камина. Не было ничего удивительно, что он задремал в «Доле ангелов», положив голову на сведенные руки и слушая, как Дилюк тихим голосом рассказывает Розарии о преимуществе клинков из инадзумской стали над всеми остальными. Он собирался прикрыть глаза на мгновение, а потом попросить еще один бокал «Полуденной смерти», дождаться закрытия и, кто знает, может быть, даже вместе пойти на винокурню?.. В конце концов, надо было с чего-то начинать.              А обнаружил себя стоящим в зарослях конского хвоста, по щиколотку в воде и с корзинкой, полной грибов, в руках. Значит, ужин сегодня готовить все-таки ему…              — Кэйа.              Дилюк стоял чуть впереди и смотрел на него — мягко-мягко.              Это прощание, понял Кэйа.              И прощение.              Он хотел что-то сказать, но слов не было.              — Полагаю, сегодня мы не будем спорить из-за ужина? — Дилюк улыбался и чуть щурился. За его спиной костром разгорался закат, от чего вся заводь превратилась в расплавленное золото.              — Спасибо, — помолчав, сказал Кэйа, — не знаю, кто ты такая и сможешь ли ты действительно переродиться, но я благодарен тебе, что ты показала мне то, что действительно для меня важно.              Мир рассмеялся.              — Когда-то давно я наслаждалась криками и мольбами людей, что молили об искуплении. А я ведь не делала ничего особенного, просто вытаскивала на свет ваши настоящие чувства. Было удивительно, что именно они и убивают вас сильнее всего. Но и спасают — тоже только они. Мне понравился твой сон. Он был похож на сладкий, перезрелый фрукт, от которого пьянит разум и душу. Наверное, именно так и ощущается ваша любовь? Сладость и горечь, радость и боль. Прощай, маленький человечек. Надеюсь, ты никогда больше меня не увидишь. Я устала.              Кэйа проснулся. Свет в таверне был приглушен, как бывало после закрытия, Розария и остальные посетители давно разошлись по домам. На его плечи было накинуто пальто, еще сохранившее чужое тепло. Дилюк сидел за стойкой и что-то писал в блокноте, досадливо хмурясь. Кэйа исподтишка понаблюдал за ним: как тот задумчиво жевал кончик карандаша — о, сколько раз Кэйа видел это раньше, когда они вместе корпели над отчетами, как что-то резко зачеркивал и вписывал вновь. Наконец, оставив безнадежную битву, Дилюк протянул руку — Кэйа сразу же притворился спящим — и осторожно потянул его за палец. Как покойника, честное слово!              — Просыпайся, с утра спина будет болеть. Твои рыцари назовут тебя старикашкой.              — У меня выходной завтра!              — Уже сегодня. Вставай, надо закрываться, пока Стэнли не увидел свет и не пришел за добавкой.              Они вышли в свежую, тихую ночь. Кэйа, опомнившись, стянул с себя пальто — хотя сейчас оно как раз пришлось к месту. Откуда-то лилась тихая песнь лиры, неужто какой-то бард тоже мучается от бессонницы?              — Я приду на винокурню через несколько дней. Выпросил у Джинн мини-отпуск, так что буду досаждать тебе больше обычного. Готовься.              Дилюк хмыкнул.              — В этом году уродилось столько яблок, что на ужин Аделинда подаст тебе яблочно-тыквенный суп, свиную вырезку с яблоками, шарлотку и яблоки в карамели. А запьешь ты все это чаем. Тоже яблочным. Готовься.              Они прощаются, стоя на мосту. Луна серебрит воды Сидрового озера. Кэйа смотрит на Дилюка.              И, может быть, впервые за эти годы смотрит по-настоящему.              — Я приду, — ещё раз говорит он, чтобы Дилюк понял — так просто он от него не отвертится. Кэйа репейником прилепится к нему, пока не получит желаемое.              — Звучит как угроза, — Дилюк склоняет голову. Алые волосы падают через плечо.              Так хочется к ним прикоснуться, прочесать пальцами непослушные пряди. Кэйа давит в себе это желание. Не время. Пока — не время. Желает спокойной ночи и медленно бредет до своей квартирки.              И засыпает. Впервые за несколько недель — без сновидений.              Он сдерживает обещание и приходит на винокурню. Его быстро берет в обиход Аделинда и действительно кормит всем, что той ночью перечислял Дилюк. Кэйа ест без возражений, оглядываясь по сторонам. В доме тихо. Слишком тихо.              — А где… — начинает он. Аделинда понимает его без слов.              — Господин уехал куда-то вчера вечером. Сказал, что ты знаешь, где его искать.              Несмешная шутка. Кэйа не так ожидал провести выходные: он вообще не собирался выходить куда-то кроме виноградников и реки.              И что это за загадка такая?              «Ты знаешь, где его искать»? Кэйа не знал, где любит пропадать Дилюк! Не в Мондштадт же он пошёл, в самом деле…              Кэйа любил загадки, но только тогда, когда сам их придумывал.              Он прогулялся по особняку, подспудно ожидая, что Дилюк просто решил его разыграть и сейчас прячется в одном из шкафов или под кроватью.              Кэйа зашёл в кабинет. Бумаги были разобраны и разложены по папкам, но на столе желтело что-то большое. Он подошёл ближе.              Это была старая карта Тейвата.              Он различил их старый шифр на полях, звёздочки и птиц, что они рисовали скучая.              И несколько новых, свежих отметин, сделанных карандашом. Неужели?..              — Аделинда! Будь так добра: собери мне, пожалуйста, припасов в дорогу!                            Они, беспечные и юные, были правы: путь до побережья занял совсем недолго. Кэйа шёл медленно, всматриваясь в знакомые места, узнавая их по-новому: острое ущелье Каменных врат, узкая петляющая тропинка, что вела его вперёд. На маленьком постоялом дворе он выпил терпкого травяного чая и купил горсть только собранных ягод.              …К скалам Ли Юэ он вышел уже к вечеру, взобрался на гору, поросшую мхом, и посмотрел вниз.              Домики стояли все там же, озарённые золотом летнего солнца.              Из трубы одного из них поднимался к небу сизый дымок. Кэйа раскрыл планер и полетел.              Сильный ветер несколько раз сносил его с намеченного пути, и приземлился он дальше чем собирался — прямо в заросли конского хвоста и сухого рогоза.              Дилюк стоял чуть поодаль, он смотрел на спокойное бескрайнее море, а солнце и бриз трепали его освобождённые от вечного хвоста волосы. Зажигали огонь, в который Кэйа так жаждал запустить свои руки.              Кэйа подивился интуиции Аделинды, что положила в его сумку гребень. Вечером придется распутывать алые пряди, вычесывая из них колтуны и узелки. Но это было неважно, потому что Дилюк обернулся.              Кэйа скинул промокшие сапоги и пошёл к нему босиком. Подошёл близко-близко, так, что стали видны маленькие веснушки на бледной коже. Поднял руку и, не зная, что делать дальше, попытался ее опустить. Дилюк перехватил ее на полпути и крепко сжал.              — Что было бы, если бы я не пришёл? — спросил Кэйа.              Он бегло осмотрел прилегающую территорию. На склоне стоял новый стол, на котором лежала россыпь закатников и яблок, несколько стульев… и это что, два кресла-качалки? Пазл в голове Кэйи сложился: вот что заказывал Дилюк у Марджори. Новую мебель. В их домик, что когда-то был просто мечтой, а теперь стал реальностью. Наверняка и внутри тоже все было новое, только и ждущее своих хозяев.              — Не знаю, — сказал Дилюк, поведя плечами, — Но ты же здесь.              На вкус его губы были — соль моря и свобода ветра. И, как говорил, задыхаясь, в Кэйе влюблённый до безумия романтик, как горечь и сладость лепестков розы.              Напоследок Кэйа ещё раз клюнул его в лоб, щеки, ресницы, и шею, всунул в руки сумку с припасами и побежал к дому, оставляя на песке следы, что ночью смоет прибой.              — Чур, ужин готовишь сегодня ты! А с меня — сангрия!              Дилюк смотрел на его спину, на волосы, что тоже трепали ветра. И пошёл за ним, наступая на отпечатки босых ног.              След в след.