Я тебя никогда не забуду

Боль очень многогранное понятие. Она может быть самой разнообразной, порой заключаясь в таких мелочах как запнуться ночью о тумбочку или же порезать по неоторожности ножом руку. А может принимать неосязаемую форму, мучая человека изнутри, потихоньку вгрызаясь в него отравленными клыками, как голодный зверь, увидевший перед собой беззащитную добычу. И от этого не убежать, никуда и никогда. Тебе не спрятаться от боли умирающей души под одеялом, словно ребёнок, спасающийся под ним от бабайки; её не смыть ни обжигающим кипятком, ни заставляющими сводится мышцы в судороги ледяными струями душа; она повсюду с тобой, круглосуточно не отходит ни на шаг, продолжая медленно разрывать молящее о спасении сердце, пока от него останется лишь пустота, которую уже никому не заполнить. Это фатальная стадия, она не подлежит лечению и ремиссии. Растерзанного болью человека, что настолько устал от постоянных страданий, уже не склеить по кусочкам какбы вы ни старались, у него в нутри нет ничего, все эмоции умирают вместе с душой, оставляя после себя лишь бренное тело, продолдающее своё жалкое существование, пока в один из дней за ним не прийдёт старуха с косой, что наконец положит конец его мучениям, давая возможность спокойно заснуть и больше уже никогда не проснуться. А Саша мечтал об этом. Он умолял, чтобы всё закончилось, чтобы Бог забрал его душу, и тогда ему останется просто спокойно уснуть, проснувшись там, где больше никогда не будет забот и тревог, а лишь такое необходимое сейчас умиротворение. Знаете то состояние отчаяния, когда боль от удара твёрдой подошвы армейских сапог, не идёт ни в какое сравнение с тем, как сильно сейчас болит его серце, невыносимо изнывая при каждом новом стуке. " Пусть оно остановится, прошу, пусть больше не бьётся и даст мне умереть, спокойно и быстро умереть " - проносилось в его голове с каждым болезненным стоном, от ещё одного удара. На этот раз кажется попал по почкам. Голос расплывающийся в его ушах, хоть и походил на такой любимый и родной тембр, но точно был не им. Этот человек не его Мишенька, не его первая и единственная любовь, что и в жизни бы даже не подумал поднять на него руку. Эти золотистые волосы, что раньше так были похожи на верхушки соборов в кремле и сияли на солнце, переливаясь как настоящее золото, маня к себе, оставляя огромное желание прикоснуться, зарыться в них пальцами, ощутить их приятную шелковистость подушечками, и поднять взгляд на голубые-голубые глаза. Ярче и прекраснее них Романов не видел ничего на свете. Сравнить с небом этот невероятный цвет было глупо, ведь та красота и величие, что скрывалось в их глубине , невозможно описать или прировнять к чему-то. Он помнил тот самый взгляд, которым одаривал его Москва каждый раз. В нём читалась такая любовь: чистая, искренняя и светлая, точь-в-точь как в тех французских романах на которых вырос Саша. И будь проклят тот кто скажет, что сам Петербург не смотрел на него точно также. А он любил, любил до трепета сердца при одном лишь виде Мишиной улыбки, любил так сильно и крепко, что не пожалел бы ничего на свет, лишь бы ещё хоть раз заглянуть в те самые родные глаза, провести ладонью по нежной щеке и получить в ответ тот самый взгляд из 19 века, когда их отношения были наполненны нежностью, заботой друг о друге и сплошным неизмеримым счастьем. Маленькая слеза скатилась из потускневших серых глаз и упала на деревянный пол, растворившись в кровавой луже. Одна рука, что до этого закрывала живот, обессиленно скатилась вниз, как и вторая защищавшая голову. Пальцы ненадолго раскрывшейся ладони, дрожали как и всё тело от непрекращающихся приступов боли. Но не ушибы на теле, что вскоре превратятся в большие тёмные пятна на когда-то идеальной белоснежной коже, чью чистоту нарушали только следы от небольших укусов и губ Михаила. Он любил целовать его в шею, особенно на балах, пока никто не видит, украдкой касался вначале щеки, а потом и кожи скрытой под воротником парадного камзола. Теперь же шею Романова украшают лишь следы от рук, некогда с трепетом касавшихся её, а теперь беспощадно заключающие в тиски, желая показать насколько ничтожен для него Саша. - " М-миш..." - в мрачной тишине, что стояла в маленькой квартире Романова, его голос прозвучал особенно надломлено, почти так же как и в тот день, когда Московский пришёл за ним в день полного снятия блокады. Тогда он тоже лежа на полу, правда от ужасающего истощения, а не от побоев того, кто клялся что всегда защитит, не даст никому в обиду и больше ни за что на свете не позволит страдать. * " Я буду рядом мой парадиз и никогда, слышишь, никогда не оставлю тебя " - немного грубоватые, но от того не менее любимые руки, гладили его голову, что лежала на коленях у Москвы. * Саше на миг почудилось, что прикосновения из прошлого реальны. Мишины ласковые объятья чувствовались как настоящие, но стоило лишь глазам вновь распахнуться и не увидеть перед собой такой желанный сейчас мираж, как голос, теперь снившийся ему в самых леденящих душу кашмарах раздался сверху, а тяжёлый спог вновь опустился на него, надавливая на рёбра. Закусив губу так сильно, как только мог, Саше удалось изо всех сил сдержать крик, но вот слёзы, не слушаясь его всё продолжали скатываться по щекам обжигая их, словно раскалённый воск со свечи, упавшей на открытую кожу. Ком обиды и тоски, невероятной тоски по тем временам, когда их любовь что-то значила, никак не получалось сглотнуть, отчего Романов вновь согнулся в приступе кашля, ещё сильнее пачкая подбородок в крови. - " Отвратительно " - красные глаза были пропитаны презрением, а присущая ии ранее чарующая синева, безвозвратно сгинула в этом кровавом море. За окном стоял поздний вечер, и луна уже взошла на небо вместе с немногочисленными звёздами, которые проглядывались в городской черте. Они стали единственным источником света помимо зажжёного светильника у дивана, что лил свои лучи на так и оставшуюся лежать там книгу Александра Сергеевича Пушкина. Раньше у Саши была богатая домашняя библиотека, что помещалась в стеллаж у окна. На его полках стояли самые разнообразные писатели из множества стран, начиная от английских детективов Уилки Коллинза и заканчивая Виктором Гюго с его чудесными романами. А теперь от всех них осталось лишь половина. В Российской империи тоже была строгая цензура, но до настолько сильного контроля того, что читают граждане никогда не доходило. Советский союз отобрал у него всё что было, сжёг в красном пламене революцию когда-то созданное Петром Алексеевичем величие страны, и плевать ему на это чёртово звание столицы, пусть забирают его, чтоб оно не ладно было! Пусть возьмут всего его вещи, что напоминали о былых незабываемых временах, пусть сделают с ним всё что пожелают, неважно, только бы вернули ему того кто для Саши ценнее всего на этом свете. Сил подняться совсем не было, но он не собирался оставаться на полу как кукла, которую при желании можно отпинать, а после выкинуть за ненадобностью. Худые дрожащие руки служили плохой опорой, но Саше удалось сесть, что в его состоянии считалось большой победой. Рёбра нещадно ныли при каждом движении и вздохе, кровь продолжала капать из разбитого носа, а на рассеченной губе она уже запеклась, неприятно стягивая кожу. Очки валялись где-то в стороне и уже явно стали непригодны из-за удара, что пришолся по ним и сломал линзы, поэтому силует Михаила расплывался в ночной тьме, походя больше на монстра из его детских кошмаров. " Я его брошу, обязательно брошу. Чуть-чуть наберусь сил и брошу, прямо сейчас " Саша поднял голову и посмотрел прямо на него. Он стоял и ухмылялся, видимо довольный тем, что смог показать кто тут столица. Мишины костяшки стёрлись от ударов и кровоточили, но на его лице боль не промелькнула ни на секунду, ни одна из эмоций не затмила бы самодовольства, расцветающего в пугающей улыбке. Сколько лет это уже продолжается? Он уже и не помнит. Поначалу Романов всё продолжал верить в то что это случайность, что всё пройдёт, и Москва снова станет таким как раньше. Особенно в первые разы, когда он и не верил вовсе в реальность произошедшего. В его голове просто не укладывалось, Миша и чтобы поднял на него руку, может это просто бред замученного горем от потерь мозга. Но реальность как всегда оказалась суровой и нещадно растоптала все надежды. - " Миш, давай прекратим всё это. Прошу, ты ведь больше не любишь меня, дак зачем продолжаешь приходить? Зачем мучаешь меня пьяным бредом о том, что тебе жаль, что ты больше не будешь так со мной поступать, что всё наладится, но стоит тебе протрезветь всё повторяется снова и снова. Я устал Миш, устал верить в то что прежний ты когда-нибудь вернёшься, просто отпусти меня. Мы с тобой давно уже больше не пара, наши отношения умерли, так что просто забудь о моём существовании, так будет лучше для нас обоих. " - ноги смогли поднять его, несмотря на то что и им немало досталось. Он посмотрел на него из под спадающих на глаза длинных волос . -" Уходите, Михаил Юрьевич. Если вам дорого то что между нами когда-то было, прошу уходите. " - Саша медленными шагами двинулся к входной двери, чтобы открыть её, прихрамывая и держась за стену для баланса. И то что он повернулся к нему спиной стало его ошибкой. Михаил схватил его за длинные волосы, прижимая вначале Романова к себе, а после быстрым движением руки, ударил его головой о стену несколько раз. Тело, что он держал внезапно обмякло и повисло в его сильной хватке, которая от неожиданности разжалась и Саша упал на пол, недвигаясь будто мёртвый. - " Ну ты и шлюха, нашёл себе уже кого-то, да?! Эй блять, я с тобой разговариваю " - разгневанный молчанием в ответ на свои слова Московский, раздражённо пнул его в плечо, но тот никак не реагировал, продолжая лежать. Миша нахмурился и повторил попытку, но всё осталось по прежнему, и тело Саши двинулось только от более сильного удара. - " Саша... " - гнев из голоса отступил, оставив главенствующее место беспокойству - " Эй, Нейвский, я к тебе обращаюсь, хватит тут мне спектакли блять разыгрывать! " - он опустился на колени и повернул лежавшего спиной к нему, Романова лицом к себе. Из виска и кажется области около лба текла кровь, что собралась уже вокруг головы всё растущей лужей. А вот сейчас ему действительно стало страшно. - " Саша, хватит притворяться! Саша ,сука, вставай! Ну всё прекрати, это ебать как не смешно! Саша! " - Михаил поднял его и теперь шея Романова покоилась у него на руках, а голова словно у мёртвого безвольно свисала вниз. - " Прошу, хватит! Саша это слишком уже! Блять, да завязывай ты! Что ты хочешь?! Чтобы я извинился, прощения у тебя вымаливал?! Тебе это надо, Саша?! " - а в ответ всё тоже молчание, будто на руках у него лежал не самый важный в его жизни человек, а труп, такой же, как и все те, что ему доводилось видеть на бесконечных войнах из своего прошлого. - " Хорошо! Прости! Прости меня! Только вставай Саша, не мучай меня больше! Я виноват, Саша, прости! Слышишь?? Я извинился, почему ты блять всё ещё.. " - огрубевшие пальцы вытащили, заправленную в штаны рубашку и оторвали от неё клочок, прижимая его к ране, чтобы хоть как-то остановить кровь. Не известно, что это было, тот самый момент когда настоящая личность Мишы впервые за столько лет, хоть не намного, но показала себя, не позволяя бросить Романова вот так или просто необъяснимый порыв волнения, но он прижал к себе холодной тело, уткнувшись в макушку того, и тихо шептал. - " Прошу, Сашенька, прости меня, только не уходи, останься со мной "