Ювелир

       — Журналисты бульварной прессы прозвали его «Ювелир».       Кингсли кашляет, прижимая салфетку ко рту, — белая ткань с вышитой монограммой тут же покрывается светло-розовыми разводами. Обязанности Министра Магии подкосили и без того слабое здоровье Бруствера, а пристрастие к никотину обернулось приговором, подписанным целителем в больничной карте.       Драко отводит взгляд. На удивление, они неплохо сработались с Малфоем — настолько, что тот даже сочувствует Кингсли и явно собирается приложить все усилия, чтобы найти убийцу.       Вот только иногда одних усилий недостаточно.       В маленькой переговорной мигают лампы. Незаметно для глаз, но критично для затравленного сознания. Гермиона старается дышать размеренно — вдох на четыре, выдох на восемь, — но даже счет не помогает усмирить тревогу.       Ювелир оставил им новое послание.        — Взгляни, Гермиона, — мягко, по-отечески произносит Кингсли, придвигая к ней колдографии.       К Мерлину такую заботу.       Настенные часы отбивают полдень, и Гермиона смотрит в окно — зенитное солнце поджаривает асфальт на мостовой перед зданием Министерства.       До снимков она сначала дотрагивается рукой — шершавая бумага оказывается приятной на ощупь. Но наклонять голову, чтобы в поле зрения попала колдопленка, вовсе не хочется.       Кингсли вновь заходится кашлем, будто напоминая, что времени у них в обрез.       Вдох на четыре, выдох на восемь.       Молочная кожа, а темные пятна на ней вполне можно принять за игру теней и света. На меловом лице жертвы полупрозрачные отметины, словно от белизны художник избавлялся акварелью. Глаза стеклянные, невидящие; в правом полопались сосуды, расчертив склеру карминными бороздами.       Гермиона замечает движение в кадре. Стон, сорвавшийся с обескровленных губ? Может, девушка еще жива?       Нет, точно нет, всего лишь воздух выходит из тела через голосовые связки.       А тому, кто придумал делать снимки места преступления на колдокамеру вместо обычной, уготован отдельный котел в аду.        — Кто это?       Вместо ответа Бруствер передает Гермионе папку. Портрет жертвы скрепкой прикреплен к картонной обложке.       Миловидная.       Из тех девушек, что знают чуть больше об уходе за волосами, чуть меньше про историю магии, и достаточно — о мужчинах. Странно, что она так легко попалась в ловушку.       Имя Гермиона старается не читать.       Имя — это всегда сильнее, чем обезличенные строчки в отчете о вскрытии. А еще имя — это то, что врезается в память, возвращается по ночам, то, что набатом звенит в ушах, когда ты покупаешь кофе в бумажном стаканчике или принимаешь ванну.       Безымянную жертву легче забыть.        — Все то же? — Гермиона аккуратно складывает бумаги. С трепетом и… уважением?        — Да. — Драко поднимается со своего места и подходит к исколотой булавками карте города. — Ее тело нашли у обломков моста Миллениум. Символично.        — А драгоценные камни? На месте?        — Самый маленький — сапфир не больше двух каратов — обнаружили под веком жертвы. — Малфой приближается, чтобы наклониться над плечом Гермионы и указать на поврежденный глаз незнакомки со снимка. — Другой был зажат у нее в кулаке.       От невесомого телесного контакта — ладонью Драко задевает предплечье Гермионы, когда тянется к колдографии, — хочется завыть.        — Значит, он вложил самоцвет ей в руку еще при жизни?        — Значит, он вложил самоцвет ей в руку еще при жизни, — эхом вторит Драко.

*

      Горячая вода обжигает руки, но Гермиона не выключает кран до тех пор, пока боль не достигает апогея. После этого обычно становится все равно.       Ювелир здорово подпортил им жизнь.       Все началось с незначительной детали — диадему Ровены Рейвенкло, которая чудом пережила пожар, похитили. За нее не требовали выкупа, и никто не пытался продать артефакт в подворотнях Лютного переулка. Министерству было проще сказать, что украшение исчезло после Битвы, но Гермиона догадывалась, что за все придется платить.       И счета они начали получать уже в новом веке.       Эстер Деи нашли на Трафальгарской площади. Громкое заявление тут же было услышано — группа авроров выехала на место преступления, еще не понимая, с кем они столкнулись. Мелкие драгоценные камни, которыми было усыпано тело Эстер, удалось идентифицировать за пару дней.       Кажется, кто-то разбирал диадему по кусочкам.       Студента по обмену, Джезима Гега, обнаружили в кабине колеса обозрения «Лондонский глаз». Тут работала уже целая команда — Кингсли лично инспектировал берег Темзы.       И последняя… безымянная жертва.       Гермионе хватало Джезима и Эстер. Пусть хотя бы крайняя девушка останется для нее незнакомой.

*

       — Ты думаешь, больше не будет посланий?       Гарри ставит на стол Гермионы кружку с дымящимся кофе. Надпись «Большой Босс» на посуде почти стерлась, но Поттер никогда не любил избавляться от хлама.        — Он перешел к сапфирам. — Гермиона оглядывается на схематичное изображение диадемы, прикрепленное к пробковой доске. — Их было всего три.        — Но нашли пока два.        — Мало ли, куда закатился третий? Было бы странно с его стороны разделять комплект.        — На что ты намекаешь?       Глаза у Гарри зеленые и злые. Стекла очков будто бы преломляют для него реальность, окрашивают мир в дурацкий контрастный свет, где между черным и белым нет градиента.        — Только на то, что это дело можно отправлять к «холодным», — уточняет Гермиона, но поздно — Поттер уже все решил.        — Мы с ребятами прочесали все закоулки, осмотрели каждую балку моста! А сейчас ты говоришь, что еще один камень «куда-то закатился».        — Перестань кричать, Гарри!        — А ты перестань работать с Малфоем. И прекрати перенимать его привычку обвинять всех и вся в твоих неудачах.

*

       — Поттер заходил? — Драко с плохо скрываемым презрением смотрит на почерневшую керамику кружки Большого Босса.       Гермиона кивает, но отвлекаться от работы ей не хочется — до вечера нужно проверить пару десятков дел.        — И у него никаких зацепок, да? — продолжает Малфой.        — Чего ты хочешь?        — Бруствер совсем плох. Я обязан раскрыть эти преступления, пока он еще… на посту.       Ей бы спросить, откуда такое рвение, но ситуация прозрачна: Кингсли уберег Драко от Азкабана. А из Малфоев плохие должники — полученную ссуду они всегда стараются вернуть.       И Гермиона тоже многим обязана Брустверу.        — И что ты предлагаешь? — Она поворачивается к Драко.        — Снова наведаться к родственникам жертв.

*

      Гермиона не знает, что хуже: бередить старые раны или сыпать соль на новые. Родители Эстер, впрочем, не в восторге от обеих идей.       Хмурая темноволосая женщина неловко переминается на пороге.        — Ваши уже приходили. Перевернули тут все вверх дном.        — Не могли бы ли впустить нас, миссис Деи? — Драко берет на себя роль переговорщика.        — Нет. Говорите здесь.       Пока Малфой уточняет маловажные подробности — все опросы следует начинать с простых и понятных вещей, — Гермиона аккуратно заглядывает в прихожую. На крючках с одеждой, между рабочей униформой и темным мужским пиджаком, висит ярко-розовая кожаная куртка. Ниже, подпирая полку для обуви, валяются белые кеды.       Миссис Деи ничего не меняла в доме с момента ухода Эстер.       За следующей дверью видна часть гостиной. Потрепанный диван, обтянутый грубым сукном, и два портрета. На первом — солист популярной рок-группы, а на втором… Со второй картины на Гермиону смотрит удивительно красивая девушка.        — Это ваша старшая дочь? — Гермиона указывает на изображение за спиной миссис Деи.        — Э Букура э Зеут, — глухой, прокуренный голос женщины искажает слова.        — Что?        — Краса земли. Мой отец привез это полотно из родной деревни.

*

       — Агнес была потомственной ведьмой. Еще ее бабушка занималась ворожбой на Балканах.       Против воли Гермиона узнает имя последней девушки. Агнес.        — Вы эмигрировали оттуда? — Драко сминает в руках бумажную салфетку.        — Не я. Мать моего мужа родилась в деревне у горы Проклетие.

*

      Гермиона опускается в кресло, прижимает руки к лицу. По вискам будто бьют молотом, а шея затекла, и при каждом повороте головы сотни игл вонзаются в мышцы.       Она начинает грызть ногти.       Э Букура э Зеут, Краса Земли. Героиня албанской мифологии.       Гора Проклетие… Вершина Черногории, массив, пролегающий на границе с Албанией и Косово.       И Джезим Гега, чье имя говорит само за себя.       Кажется, их убийца питает особую страсть к стране на берегу Адриатического моря.       Она должна рассказать обо всем Гарри. Оставить позади их неудавшийся роман и честно признаться в своих подозрениях. Но Поттер не поверит, он ничему не верит, и лгать ему гораздо проще, чем говорить о правде.       Или Кингсли… Но Кингсли такие потрясения сейчас ни к чему.       Драко? Насколько она может полагаться на Драко?       Нет, действовать придется в одиночку.

*

       — Но самое плохое в том, что мы не понимаем его мотив! — Малфой отчитывается о поисках на планерке. — Да, между жертвами есть связь, но выбор далеко неоднозначен. И эти камни из диадемы…       «Возможно, он повторяет свое первое убийство», — думает, но так и не озвучивает Гермиона.        — У меня есть мысль, — продолжает Драко, — что это инсценировка. Представление. Он разыгрывает шоу для кого-то.        — Что ж, — Кингсли выравнивает лежащие на столе бумаги, — аплодисментов Ювелир не дождется. Поттер, ты взял магический след?       Гермиона заставляет себя не оборачиваться. Встретиться взглядом с Гарри сейчас — все равно, что согласиться на смертную казнь.       С ним всегда было непросто.        — Мы сняли слепок колдовского поля. — Гарри проходит мимо Драко и, будто невзначай, задевает его плечом. — Волшебство там весьма… нестабильное.        — Ты узнал хоть что-нибудь? Возраст мага? Школу? — Малфой не упускает возможности вернуть удар.       И Гарри в первый раз отводит взгляд. Он смотрит в пол, на свои ботинки, точно среди налипшей на них грязи прячутся ответы.        — Оно… не живое. Существо, которое убило этих ребят. И не мертвое.        — Инфернал? Вампир? — Гермиона все же вступает в разговор.        — Я не сказал, что это нежить!        — Тогда кто это, Поттер? — На лице Драко сияет улыбка превосходства. Не все привычки он оставил у порога школы.        — Мы с этим уже сталкивались. И в то же время — нет.

*

      Часы Биг-Бена отстукивают полночь.        — Ты пришла.       Мягкий шепот напоминает шорох осенней листвы.       Гермиона прищуривается, пытаясь различить движение в тенях. Но это ветер, — точно ветер! — колышет ветви деревьев, а слабое сияние уходит к Темзе, где на воде следами отражается свет фонарей. Вот только легкое прикосновение она не спутает ни с чем.       Он снова играет.       Дотрагивается и исчезает, дает о себе знать и растворяется в ночи.       Поистине дьявольская сущность.       Воздух вокруг раскаленный, несмотря на прохладную ночь. Гермиона инстинктивно смахивает капли пота со лба, дотрагивается ледяными ладонями до шеи так, что большой палец ложится на сонную на артерию, и начинает отсчет.       Раз, два, три.       Вдох на четыре.       Выдох на восемь.        — Соскучилась?       Этот пугающий бархатный тон. Он приходит из снов, из тех глубин, где нет ни света, ни тьмы, ни привычных понятий о совести и морали. Только извращенная логика и порочная правда.       Ладонь на ее плече.       В нос ударяет аромат — нездешний, мускусный, железистый, словно свежую землю обагрили кровью и залили красным вином. А если добавить к этому вишню — запястья Гермионы всегда благоухали вишней, как и шея, на которую она наносила парфюм, — то на обратной стороне закрытых век возникнут необычные картины: и лес, и сад, и погреб, где в дубовых бочках прячутся настойки диких ягод.       Но Лондон здесь, и в Лондоне сейчас проблемы.        — Это ты? — спрашивает Гермиона, заранее зная ответ.       Смешок. Легкий, как взмах крыльев или падение пера.       Это он. Он вернулся и сейчас стоит за ее спиной.        — Спасибо, Гермиона.       Резкий поворот головы — Гермиона дергается так, что концы собранных в хвост волос ударяют ее по щеке. Никого.        — Перестань убивать их! — Отчаяние в голосе Гермионы ощущается почти физически.       Из теней и мрака ветер плетет силуэт.       Сначала появляется темная мантия, за ней — тонкие пальцы бледных рук, и грудь, и шея, и заостренные безумные черты лица. Тому, представшему перед ее взором, должно быть не больше тридцати, и все, что Гермиона о нем знает, — этот Реддл намного опаснее своих прошлых версий.        — Я был рожден из смерти, — Том делает пару шагов навстречу ей, — и просто не могу быть другим, понимаешь?       Гермиона пятится.       Одно дело — мечтать о поимке маньяка, скрываясь под защитой министерских стен, и совсем другое — очутиться лицом к лицу со своим главным страхом.        — Почему они? Эстер, Джезим, Агнес? — отвлекая внимание Тома, Гермиона тянется за волшебной палочкой.        — Тебе прекрасно известен ответ.        — Нет!       «Спасибо, Гермиона».       Зачем он… поблагодарил ее?       Но время на раздумья — непозволительная роскошь. Рука с волшебной палочкой взмывает вверх, и Гермиона набирает в грудь побольше воздуха, намереваясь двинуться в атаку.       Отяжелевшие, налитые свинцом пальцы ослабляют хватку. И вязкое тепло битумом разливается по сердцу, проникает в сосуды, в кровь, замедляя любое движение.       А внутренняя тьма охотно отзывается на чужеродный зов.        — Что? — усилием воли сжатая в тиски гортань пропускает звук.        — Знаешь, я даже рад, — Том, подошедший к Гермионе вплотную, дотрагивается до ее лица, — что в Выручай-комнате осколок моей души отлетел к тебе, а не к Малфою.       Под покровом ночи глаза его темнее аспида.       И пока Гермиона думает, что ответить на очевидную ложь, Том продолжает:        — Впрочем, вряд ли бы он справился. Подозреваю, что Малфоя бы просто скрючило от боли.        — Ты врешь!        — Отнюдь. Ты помнишь… как она кричала? Эстер Деи?       Гермиона не попадется на эту уловку. Том попросту выводит ее из себя.        — Как ты добралась сюда, Гермиона? Ты же точно знала, куда тебе нужно идти.       Но она всего лишь гуляла.       Гуляла ведь, да?       И догадывалась, кто ждет ее у подножия башни Вестминстерского дворца.       Сжав руки в кулаки, она выбрасывает их вперед. Толкает Тома в грудь — он удивлен не меньше, чем она, — и бежит, бежит, так быстро, что в глазах начинают рябить огни набережной Виктории.       Вот справа, через реку, сияет «Лондонский глаз».       Джезим Гега тянется к ключице, на которую пришелся роковой удар.       Нет!       Вперед. Еще быстрее. Усилить магией свой бег.       Спуск с набережной к улице. Обломки моста Миллениум до сих пор лежат у воды. Агнес удивленно смотрит на девушку, которую встретила у клуба, и забирает подарок — сапфир — из ее раскрытых ладоней.       Быстрее. Прямиком к реке.       Она поскальзывается и падает, не успев сгруппироваться. Царапает щеку о камень — та сразу начинает кровоточить, и запах жженого металла проникает в ноздри.        — Вот видишь, все не так уж страшно.       В словах Тома нет спешки, и дыхание его не нарушает ритма. Гермиона же, напротив, приподняв лицо, хватает воздух ртом.       И в бессилии переворачивается на спину.       А Реддл уже рядом — сидит на корточках, внимательно осматривая жертву.        — Я не могла их убить, — окончание фразы тонет в надрывном вое.        — Конечно, нет. — Том наклоняется и тыльной стороной кисти стирает слезы с ее кожи. — Сторона света так не играет, Грейнджер. Не убивает исподтишка, не бросается проклятиями в спину. Но ты была слаба. И пока ты спала, мне пришлось выходить на охоту.       Спала. Проснуться. Гермиона цепляется за это слово, возводит его в абсолют и повторяет по слогам, надеясь, что наваждение уйдет.       Вот только одной надежды, как и одних усилий, всегда недостаточно.        — Это все… для твоего возрождения? — хрипит она.       Том улыбается, обнажая ровные ряды зубов.        — Их кровь дала мне силу. Кровь албанского крестьянина однажды заточила меня в диадему, и она же освободила меня от ее осколков.        — Нет! Я не могла украсть артефакт…       Черная тоска затапливает душу.       Почему Гарри расстался с ней? Он видел печать незримой проказы — отражение силы, души Тома в ее зрачках?       Она резко садится. Голова непривычно отзывается гулом. А кожа зудит от вины, как от сыпи.       И рядом нет ни Гарри, ни Драко.       Только зияющая пропасть темных глаз.        — В отличие от них, — будто прочитав ее мысли, озвучивает Том, — я буду с тобой до конца.