Особенный

Невыносимое чувство жжения в груди началось давно. Оно появилось с момента, когда Чон У увидел его глаза. Они были достаточно пугающими, но в то же время привлекали чем-то неизведанным. А Чон У всегда нравилось разбирать загадки. Жжение отдавало страхом, который превращался зачастую в гнев. Чон У не мог его контролировать. Зато мог сжимать кулаки и впускать воздух в легкие. Злость вспорхнула примерно в то же время, когда Чон У хотел прикончить его прямо на крыше. Рассечь прекрасные губы, чтобы кровавые ссадины не заживали неделю. Но он разрешил ему говорить любые слова. Он дал ту волю, которую не давали другие. Он протянул руку вперед. И вместо пугающих оттенков он увидел самого себя. А вместе и свое спасение. Жжение превратилось в новое чувство, которое Чон У описывал в своем произведении. Может, все тогда и началось? Старт заключался не в появлении силуэта в белых лучах луны. Он был в книге. Когда Чон У открыл первый листок бумаги и начал вычерчивать узоры на полях. Может, уже тогда он увидел его и решил, что они станут единым? Кажется, Мун Чжо говорил об этом что-то, когда они впервые встретились на крыше. Определенно, у него был план, в который он не хотел посвящать кого-то. Он нанял всех актеров, раздал реплики, чтобы в один момент отдать Чон У главную роль. И Мун Чжо был ей доволен, потому что лапуля играл великолепно. Чон У был безупречен в любом проявлении. Чон У был завораживающим в гневе, что Мун Чжо готов подставить шею под его руки. Чон У был притягательным в страхе, что Мун Чжо готов пережать ему глотку. Чон У был обожаемым в непонимании, что Мун Чжо готов запутаться в его волосах и удушиться ими. Чон У был желанным в горящем безумии, что Мун Чжо готов сгореть вместе с ним. И они сгорели. Они застряли друг у друга в голове и не планировали оттуда уходить. Связаны на вечность. Даже если кто-то из них умрет, то он будет искать другого. Он будет видеть его лицо в других людях, но, дотрагиваясь до их щеки, будет ощущать только чужую кожу. Обнимая талию, он не почувствует холодное тепло. Держа руку, он не будет слышать звук браслета и водить подушечками пальцев по больным костяшкам. Мун Чжо перестал просить Бок Сун давать Чон У наркотики, потому что Чон У стал для него собственной зависимостью. Сложность бросить употреблять заключается в том, что нельзя сделать это сразу. Невозможность бросить употреблять — в том, что не хочешь делать это совсем. Мун Чжо все четче видит свое отражение в Чон У. Стираются границы, а одержимость остается. К Чон У тянет не только Мун Чжо, потому что соседи пристают к парню все сильнее. Они считают, что руководитель мало уделяет внимания своей работе, поэтому все идет на самотек. На самом деле Мун Чжо посвящает и дни и ночи. Он постоянно следит за Чон У. Через стенку сдерживаться сложнее всего. Мун Чжо слышит его дыхание и внимает как идеальной музыке. Он чувствует его присутствие, но не может прикоснуться. Сводит с ума. Мычание по ночам Мун Чжо вовсе воспринимает как усладу для ушей. Он долго ждал, чтобы Чон У осознал: парень так же одержим. Чон У не может больше спать, не видя в кошмарах темного силуэта. Не может ходить по улице, не замечая в каждом углу бледное лицо. Не может думать, не позволяя Мун Чжо вмешиваться в процесс. Мун Чжо заполнил Чон У везде: в мыслях, в душе, в теле. Чон У оглядывает браслет. Интересно, чьи зубы выступили в качестве украшения. Больше всего волнует кольцо. Оно было до ужаса потрясающим. Чон У инстинктивно проходит языком по зубам, проверяя, все ли на месте. Ничего нельзя знать наверняка в случае с Мун Чжо. Он с трудом снимает украшение с безымянного пальца и крутит перед глазами. Зуб белоснежно чистый, даже идеальный. А само кольцо сделано из чистого серебра, но его затмевает украшение. Взгляд натыкается на неровности на внутренней стороне подарка. На поверхности выгравировано слово: «Особенный». Сделали ли его особенным, или Чон У был таким сразу? Мун Чжо не знает. Он увидел проблеск. Нашел трещину. Сломать было легко — он делал это много раз. Сложнее оказалось починить. Он заклеивал дыру, но в тот же момент появлялась новая. Зашивал рану, но новые проступали быстрее. Иногда Мун Чжо казалось, что бездна, которую он собственноручно создал в душе Чон У и так же стянул, расходилась по швам. Мун Чжо не хотел, чтобы они утонули в бездне. Он хотел, чтобы они утонули в огне. Чон У знал, кто испортил ему жизнь. Сделал ее настолько мучительно сладкой, что можно было заработать кариес на все зубы, пока пытаешься разобраться, где есть что. Потому что в голове Ю реальность мешается со сном, а вымыслы с явью. Невозможно верить в красоту холодных тонких пальцев, скользящих по шее. С трудом воспринимается, что столь аккуратные прикосновения губ вызывают покалывания. Не хочется думать, что ровные белоснежные зубы спускаются на ключицы. И Чон У не думает. Он не ощущает ожогов на теле, пока сгорает в пожаре. Мозг перестает работать каждый раз, когда черные омуты заглядывают в душу. Но он бы солгал, сказав, что ему не нравится эти темные глаза. Ведь он видит в них себя. Он восхищается каждой частью тела Мун Чжо. Он любуется его шрамами, дотрагиваясь до них алыми губами. Тянет за дьявольски изящные густые волосы, получая долгожданный низкий стон. Вцепляется в спину, потому что хоть где-то красота не должна быть идеальной. Голова покоится на плече, а он до сих горит в собственном аду, пока нескончаемые горячие поцелуи покрывают шею в районе адамового яблока. Может, Чон У никогда не умрет в языках пламени, потому что он особенный?