Виолончель

      Мягкий свет нарастающей луны и уличных фонарей полосами проникал в зал через витражные окна. Из-за цвета стёкол помещение утопало во всех оттенках фиолевотового. Некоторые кусочки мозаики, а следовательно и проникавшие сквозь них лучи света, в точности повторяли цвет глаз одного из присутствующих, сидевшего на покрытом бахратом диване в центре зала.       Второй же человек в комнате, лежавший головой у первого на коленях, от скуки стал считать эти самые кусочки мозаики. Причём вслух, и обязательно придумывая к каждому числу какую-нибудь рифму. К сожалению или к счастью, он застопорился на девяносто шести.       — Эй, Дос-кун! Не хочешь мне помочь, как самому близкому другу?       — Нет, — Фёдор только поморщился. Он ещё не до конца привык к кличке, которую дал ему Николай, когда для их работы начал изучать Японию. — Ты ведь мне даже за книжкой сходить не дал, сразу разлёгся тут.       — Как будто ты бы смог читать! Хотя чего это я, мой друг может абсолютно всё. Я ведь прав? Безусловно! — ещё с полминуты Гоголь лежал молча, болтая ногами и наслаждаясь собой, но потом снова открыл рот. — Как же ску-у-у-учно...!       — Повспоминай свои дурацкие анекдоты.       — Точно! Ты гений, Дос-кун!       Тот лишь выдавил улыбку.       — Я знаю.       — Только давай я буду говорить начало, а ты конец? Будет весело! Вот это здорово я придумал, да? — Николай прямо-таки светился, в единственном открытом глазу озорные искорки уже не находили себе места. — Итак... Вышел Штирлиц на улицу и видит – дамы бьют парня...       Достоевский, конечно, закатил глаза ради приличия, но всё равно продолжил:       — ..."Валет" – подумал Штирлиц.       — Как называется дождь из определённого вида птиц?       — Совпадение, — скучающе, без тени улыбки произнём Фёдор и зевнул, прекрывая рот рукой.       — Ну же, Дос-кун! Что у тебя с лицом?       — А где же твоё "Внимание, викторина!"?       — Ха-ха! Прямо-таки с языка снял! Вопрос первый: что нужно сделать, чтобы самый гениальный гений в мире сейчас улыбнулся? — Николай дал время, будто на размышления, однако заметив, что друг отвечать не собирается, задумался сам. Ненадолго – умная мысль посетила его практически сразу же. — Придумал! Сыграешь мне на виолончели?       Вот теперь-то губы Достоевского затронула его обычная усмешка.       — Если слезешь, то с превеликим удовольствием.       — Ответ верный, ура! Эх, какой же я молодец! — он опять рассмеялся, но тут же замолк и несколько озадаченно выгнул бровь. — А слезать-то зачем? Тебе неприятно?       — Я не смогу держать инструмент.       — Давай я загадаю тебе три загадки, и если все угадаешь, то я слезу! И сам приподнесу тебе виолончель!       Подобное предложение было награждёно не самым добрым скептическим взглядом. Фёдор никому, даже – хотя тут скорее "тем более" – Николаю, не разрешал трогать свой инструмент.       — Ты так говоришь, будто это мне нужно.       — О, как раз про это и была моя первая загадка! — он быстро выпрямился и спрыгнул с дивана. — Я ведь не оставлю тебя без награды за старания, так вот, угадай, что же это будет!       — Пару минут тишины? — усмехнулся Достоевский и, пользуясь случаем, встал и взял виолончель, прислоненную с другой стороны к спинке дивана.       — Неверно! Есть ещё версии? — он внимательным взглядом следил за руками друга, настраивающего инструмент, после чего посмотрел на его лицо. — Ну где же вся твоя гениальность? Хочешь, подскажу?       — Я почти закончил и не собираюсь играть в твои игры.       Николай расплылся в хитрющей улыбке и с помощью своей способности оказался сзади Фёдора.       — Интересно же с тобой! Догадался ведь уже наверняка, а всё равно хочешь, чтобы я озвучил ответ... — Гоголь прилёг верхней частью тела на спинку дивана и положил голову на плечо друга. — Тебе когда-нибудь заплетали косички?       — Так я тоже играть не могу. Кстати, дай угадаю – остальные две загадки ты не придумал?       — Ты как всегда крайне проницателен, Дос-кун. Ну что, будешь играть как обычно?       — Разумеется.       Николай телепортировался на стоявший напротив диван и вальяжно разлёгся на нём, положив голову на бортик. Достоевский бросил на него быстрый взгляд и улыбнулся про себя – он прекрасно знал, что в таком, пусть и очень удобном положении Гоголь не пролежит дольше тридцати секунд. Просто шило у кого-то не только в пятой точке.       Фёдор в последний раз проверил, не расстроен ли инструмент, и пару раз провёл смычком по струнам, подготавливаясь.       Ещё одна долгая секунда тишины – даже Николай замер в предвкушении – и комнату наполнила сложная и витиеватая, словно морозные узоры на окнах зимой, но такая живая, будто горный родник, мелодия. Она взлетала под самый потолок и даже выше, к небесам, расстилалась по полу и отражалась от стен... Рассыпалась мурашками по коже, оставляла приятное послевкусие после каждого глотка, могла быть леденящей душу и согревающей сердце одновременно.       Без сомнений, во многом это были заслуги исполнителя. Несмотря на лёгкую невнимательность со стороны постоянного слушателя, Достоевский всегда с особенным упоением играл эту композицию. Музыка захватывала каждую клеточку его тела, навевала воспоминания и оживляла мечты...       Только через минуту игры Фёдор понял, что преждняя возня куда-то исчезла. Он, не прерывая музыки, открыл глаза и не без усмешки заметил, что Николай просто уснул.       Его голова покоилась уже на другом бортике дивана, белая косичка свисала на пол. Рядом лежала шляпа-цилиндр, длинный плащ неаккуратно закрывал часть тела Гоголя, словно одеяло.       Не в правилах Достоевского было прерывать мелодию на середине, поэтому он продолжал играть как и прежде, будто его слушатель до сих пор сидел весь во внимании. Единственное, что поменялось – выражение лица Фёдора. На его губах осталась чуть заметная, не свойственная ему тёплая улыбка.       Последняя нота мелодии повисла в зале, и время будто остановилось на пару мгновений. Достоевский отложил инструмент и наклонился вперёд, всматриваясь в безмятежное лицо Николая.       — Не думай, что я забуду о твоих словах. Просто свою награду заберу чуть позже... — он задумался на мгновение, а поти добавил: — Нет, косички мне никто не заплетал.       Фёдор улыбнулся. На первый взгляд так же, как и обычно. Так, будто всё идёт как ему нравится, по его гениальному плану... Но если бы кто-то смог, захотел и осмелился бы присмотреться, то возможно увидел бы приятный оттенок того чувства, что всегда согревает в разы лучше любых плащей и шапок...