Моя маленькая Герда

— Мне иногда кажется, что ты самый настоящий Кай из сказки, — говорит однажды Лёва, и от этого под ребра, как взаправду, вонзается тысяча маленьких ледяных иголочек. Валера не умеет иначе, он разучился иначе, и это медленным пониманием и нарастающей тревогой сдирает с него кожу, оголяя напряжённые мышцы и до предела натянутые нервы. Это страшно, вообще-то, но он едва ли когда-нибудь признается. Иногда хочется спросить у кого-нибудь знающего, был ли шанс поступить по-другому. Был ли выбор? И так молчаливо ясно, что нет, но смириться с этим определённо было бы легче. Валера молчит, снова прячась за стенами комнаты и кутаясь в кофту. Ему не холодно. Разве что, только внутри. — Или всё-таки как Герда? Такой же потерянный, — говорит Лёва в другой вечер, и Валера теряется ещё сильнее, наверное, когда хочет побиться головой о стенку — авось мозги на место встанут. Он не может и не умеет жить так, как получается, и каждый чёртов день ознаменовывается очередными промахами. Как ребёнок, который учится ходить, Валера падает и поднимается, словно это что-то значит. Это ничего не значит. — Мне в твоей голове тесно, — говорит Лёва, когда они сидят у берега моря в безмолвной глухой тишине, разрываемой только звуком бьющихся о берег предштормовых волн. Валере тоже в своей голове тесно, и он почти воет, пряча лицо в коленях подтянутых к себе ног. Ему не холодно и не больно, но где-то внутри все давно перемолото в кашу — будто через мясорубку пропустили, а потом сказали, что так и было. Не было. И в этом вся проблема. Валера не справляется. Делает вид, старается, пробует, но не справляется. Уходит по ночам, орёт в голос посреди леса и сбивает костяшки о кору многолетних деревьев, но не справляется. Самоуничтожение — выход противоречивый. если вообще выход. Но Валере без разницы, он раздирает собственную кожу до ссадин и царапин ногтями, кричит во сне и продолжает делать вид. Это искусство, конечно. Так или иначе. Валера видит чужие взгляды, слышит, как Лёва по ночам тихонько ступает мимо скрипящих половиц, чтобы войти в комнату, и сидит рядом с кроватью на полу по несколько часов, чтобы убедиться… В чём-то своём. Валера не знает, в чём, но сдерживает своё «не сиди на холодном» и молча лежит, периодически по чистой случайности утыкаясь носом в чужую ладонь, устроившуюся возле подушки. Их реальность превращается в такую же кашу, как у Валеры под ребрами. Словами не получается, и Валера не пытается, он просто приходит по вечерам в абсолютном молчании и прячет разодранные руки под рукавами Лёвиной толстовки, от которой пахнет морем и его шампунем. Это успокаивает и дарит ненадолго ощущение правильности, и Валера цепляется за него, как за якорь. Якорем становится Лёва. «Здесь» и «сейчас» — теперь понятия не растяжимые. Лёва гладит его по волосам, позволяя устроить опять разболевшуюся голову на коленях, и рассказывает что-то случайное, не имеющее значения. И Валере этого хватает, чтобы провалиться в беспокойный сон. Сном это назвать язык почти не поворачивается, но для Валеры — и то победа. Шанса не было. И других теперь нет тоже, и он, поломанный, как детская игрушка, едва ли может существовать теперь в гордом одиночестве. Гордость — кстати, сука та ещё. А уязвленная гордость — так совсем. Лёва однажды застаёт его в очередном приступе ненависти к каждой клеточке собственного тела, и это так слишком, что Валера почти готов наговорить с три короба чуши, чтобы его оставили в покое. Но вместо этого Валера несколько часов захлёбывается вздохами и слезами, пока Лёва держит его запястья и бесконечно говорит, что «его маленькая Герда» такого не заслуживает. И ни под каким предлогом не соглашается, что эта самая Герда — монстр, каких свет не видывал. — Не монстр, — говорит он. — Брошенный ребенок без права выбора. «Бей или беги», да? Вот ты и ударил. Как мог, Валер. Лёва, может, и сомневается, Валера чувствует это почти кожей, но, на самом деле, всем своим видом показывает обратное. И по голове гладит опять. Невыносимый. Он просто невыносимый, потому что нельзя быть настолько… Настолько им. И только поэтому в него невозможно было не влюбиться. Когда весь мир в одночасье рушится — его годами потом восстанавливать приходится. Долгими годами. Валера, сидя на крыше заброшенного дома в свой чёртов двадцатый день рождения, думает, что, наверное, никогда не получится вернуть, как было. Можно, конечно, сколько угодно говорить, что это не так важно, можно пытаться справляться с тем, что есть, но это всё равно не работает. А потом на крышу поднимается Лёва, со звучным «твою мать!» роняет пачку Валеркиных сигарет, и всё становится на свои места. Криво, косо и, может, немного неудачно, но как есть, и Валере этого вновь достаточно — как во все последние годы. Он улыбается уголками губ, сдувает с глаз чёлку и делает шаг Лёве навстречу, падая в объятия с готовностью самоубийцы, собирающегося прыгнуть с моста. У них всё неправильно, странно и невыносимо ново, но, кажется, стабильно до жуткого, и этого хватает, чтобы окончательно не съехать с катушек. Никогда ничего не было так очевидно, как… Они. Они смеются, разглядывая карту очередной области, стоя прямо посреди поля с подсолнухами, и черкают круг ручкой почти наугад — где-то на западе, где садится солнце, обозначается новая конечная точка. И Валера с точностью может сказать, что дом — это не место. Дом — это люди. И бесконечная безумная свобода, пусть, временами, и омраченная нюансами. Его манит море, манят вершины гор, и совсем не пугает неизвестность. Потому что если вдруг Бог всё-таки есть, то он есть любовь, и в это не получается не верить: Лёва ерошит ему волосы пальцами и смешливо фыркает, когда Валеркины ресницы щекочут ему щёку; Лёва шутит, что Валера, очевидно, родиться должен был на юге — такая расслабленность не может быть выработанной; Лёва валит его на колосья на закате, прижимаясь губами к губам, и в этом нет ничего ужасного — для них двоих. Другой мир нашёл бы, за что зацепиться. Но другой мир не является частью их реальности, как ни посмотри. И Валера с радостью бежит от него прочь, хватаясь за чужую ладонь и подставляя собственное плечо. Вдвоём можно горы свернуть — не ясно только, что с ними дальше делать, и они просто… Живут, наверное? Так, как всегда хотелось. Валеру манит дорога. И Лёва, довольно щурящийся на яркое солнце в зените. И любовь — такая, какой не существует в реальности. Не может существовать.