Симфония Дождя

— Месье верховный судья, огласите приговор! — Фурина довольно откидывается в кресле и с победной улыбкой смотрит прямо на Ризли. От её взгляда по коже бегут мурашки, но не потому, что она внушает ужас. Безумство в её глазах пугает только своей неотвратимостью, но куда заметнее в этом взгляде простое человеческое отчаяние. Страх. То, чего Ризли до этого не замечал. Их архонт боится, как самый обычный человек. Что ж, мысленно ухмыляется он, бояться и правда есть чего. Смотреть на Фурину быстро надоедает, потому что со своего кресла встаёт Нёвиллет. Он опирается на свою трость и смотрит прямо перед собой, опасаясь уводить взгляд в сторону. — Выслушав все аргументы за и против, — размеренно начинает он. Ризли с усмешкой склоняет голову, — а так же беря во внимание показания свидетелей, я хочу сделать выводы о том, что месье Ризли — невиновен. По залу проходит волна взволнованного шёпота, а Ризли сталкиваются грудью с ограждением балкона, на котором он сейчас стоит и шокированно смотрит на Нёвиллета. Он не ослышался? Невиновен, правда что ли? Ризли хочется в голос рассмеяться несмотря на то, что ситуация совсем не смешная. Нёвиллет так желает подставить самого себя? Ему так хочется лишиться доверия народа? Почему он это делает? Почему совершает эту ошибку? — Вот как? — голос Фурины тоже звучит крайне удивлённо. Выждав пару мгновений, она вдруг начинает смеяться и утирает слёзы в уголках глаз. — Месье Нёвиллет, я не думала, что вы умеете шутить. В зале тоже раздаётся несколько неуверенных смешков, но они быстро стихают, когда Ризли резко разворачивается в сторону зрителей. Тяжёлые цепи на запястьях звенят громче, чем любой смех, и привлекает к себе внимание. Наверняка многие из присутствующих в зале не хотели бы навлекать на себя гнев начальника тюрьмы. Поправка: бывшего начальника. Вслед на всеобщей реакцией, Фурина тоже прекращает смеяться и вновь поворачивается к Нёвиллету. — Что ж, месье верховный судья, давайте взглянем, что нам скажет Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь, — выговаривает она с таким важным видом, будто бы…впрочем, никаких будто бы, она и правда находится на очень важном мероприятии. Нёвиллет медлит пару мгновений, и Ризли уверен, что замечает это только он. В очередной раз хочется обозвать эту машину всеми известными бранными словами. Название у неё такое же пафосное, как и всё на поверхности Фонтейна. О, архонты, это просто настоящий цирк! Было бы неплохо, появись здесь сейчас тот фокусник Лини со своим магическим ящиком, и позволь он Ризли спрятаться в нём ото всех. Машина абсурда, как мысленно называет её Ризли, оглашает свой приговор. Нёвиллет берёт в руки выданную ею табличку, и на мгновение застывает. — Виновен. Это слово звучит так же абсурдно, как и название самой машины. Абсурдно и в то же время закономерно — а что ещё она могла выдать? Ведь Ризли действительно виновен, и эта его вина — неоспорима. Она настолько очевидно, что только бы ребёнок подумал, что его не в чем обвинять. Но он виновен. Виновен, виновен, виновен. По залу вновь проносится шёпот. Сначала совсем тихий, потом более оживлённый. Фурина победно ухмыляется. — Увести его! — приказывает она. — Всем спасибо за внимание. Она кланяется людям со своей трибуны и получает взамен громкие аплодисменты, которые оглушают, судя по всему, не только Ризли. Нёвиллет так и стоит на своём месте, опираясь на трость. Он не шевелится, и, кажется, даже не моргает. Его взгляд устремляется куда-то вдаль. — Дурак, — бормочет Ризли и надеется, что Нёвиллет его услышит. Потому что он и правда беспросветный дурак. На самом деле, хочется сказать ему куда больше. Поэтому после того, как его выводят из оперного зала, Ризли застывает на месте, будто приклеиваясь ногами к полу. — Позвольте мне увидеться с верховным судьёй. Один из жандармов, старый знакомый ещё со времён учёбы, тяжело вздыхает. — Ты же знаешь, что мы не можем тебя к нему отвести. Ризли, раз уж натворил глупостей, прими наказание достойно. — Могут же пойти слухи, — подтверждает его молодой коллега. — Месье Нёвиллету они сейчас не нужны. Ризли тянет рассмеяться. Он сжимает-разжимает пальцы и дёргает скованными запястьями. — Меня только что осудили за преступление на глазах у всего Фонтейна, вы действительно думаете, что мне сейчас есть дело до каких-то там слухов? Конечно же, он лжёт. Как совсем недавно соврал месье верховный судья, так же лжёт и он сейчас. — Прекрати, — жандарм дёргает его за плечо. — Пойдём, скорее. Ризли не двигается с места. Проходит едва ли больше минуты, когда за их спинами раздаётся знакомый до боли и трепета кристальных бабочек где-то в животе голос. — Проводите месье Ризли ко мне. Нёвиллет говорит только это и даже не смотрит в их сторону. Сразу после своих слов он разворачивается к ним спиной и удаляется, громко цокая каблуками начищенных ботинок и тростью. Его походка кажется такой грузной, будто вся тяжесть мира вдруг легла на его плечи. Грудь резко сдавливает стальной хваткой, и Ризли готов бежать за Нёвиллетом, но вынужден лишь следовать за жандармами, которые, не совсем уверенные в необходимости выполнять чужой приказ, ведут его к запасному выходу, ровно в противоположную сторону. Что ж, это значит одно: в тюрьме он окажется не сразу. Путь до дворца Мермония кажется бесконечным. По дороге туда Ризли скучающим взглядом наблюдает пейзажи вечернего Фонтейна и думает о том, удастся ли увидеть их ещё когда-нибудь. Впрочем, важно ли это вообще? — Только глупостей не твори, прошу, — просит его жандарм на пороге кабинета верховного судьи. — А ты не держи меня за дурака, — резко отзывается Ризли. Нёвиллет к этому моменту уже оказывается у себя и выглядит так, будто бы провёл целый день за столом. Стоит Ризли зайти в кабинет, они сталкиваются нечитаемыми взглядами и долго молчат, пока Нёвиллет не решается нарушить тишину: — Оставьте нас, пожалуйста. — Но месье Нёвиллет, — начинает один из жандармов. — Со мной ничего не случится, если мы поговорим пару минут с глазу на глаз. И простите за причинённые неудобства. Закройте за собой дверь. Нёвиллет оказывается достаточно убедительным, ну или же пока что ещё люди достаточно ему доверяют, чтобы исполнить просьбу-приказ без лишних вопросов и возражений. Обстановка накаляется в несколько раз, стоит двери захлопнуться. Нёвиллет поджимает губы, и молчание всё же затягивается настолько сильно, что Ризли не выдерживает. Он подходит к чужому столу, и мысленно благодаря жандармов за то, что сковали ему руки не за спиной, а спереди, бьёт ладонями по деревянной столешнице. — Ты соврал. На глазах у архонта, на глазах у людей, которые всё знают, ты соврал Нёви, — цедит он сквозь зубы. — Вместо проклятой правды ты выбрал абсолютную глупость. Нёвиллет выпрямляется ещё сильнее, ведёт плечами и молчит — Ризли прав. — Ты подставил сам себя, — продолжает тот. — Ты мог…ты мог сделать всё, что угодно, но ты выбрал безрассудный, безумный и совершенно глупый риск. Я удивлён, Нёви, но это было зря. Может, ты и выиграл немного времени для меня, но рано или поздно люди поймут, что в вердикте машины не было никакой ошибки. Они поймут, что ты соврал, и тогда… Ризли замолкает, и от ужаса ему хочется схватиться за голову. Что тогда будет? Ведь может произойти страшное, будут судить самого Нёвиллета. — Они могут решить, что ты больше некомпетентен или, что ещё хуже, что ты был моим сообщником. — Прости, — Нёвиллет опускает взгляд. Возможно, он и сам понимает, что натворил, понимает, что народ Фонтейна не прощает ошибок. — Не умею я врать. — Просто выбрал не то место и время, — добавляет Ризли. — Я сам себя закопал. Тебе не следовало пытаться оправдать меня. Нёвиллет встаёт со своего места и подходит к большому окну, устремляясь взглядом в вечерний мрак. Получается, правда, смотреть только на отражение Ризли. — Это всё было предопределено с самого начала. И это я должен извиняться, Нёви, — он подходит ближе и позволяет себе уткнуться подбородком в чужое плечо. — За то, что тебе пришлось в этом всём участвовать. Прости. Это я не оставил тебе выбора. Было бы лучше, если бы ты ничего не знал. И правда, было бы лучше. Когда это всё только начиналось, уже тогда у них двоих не было шансов хоть на какое-то будущее. Народ Фонтейна был по-своему прав, и это сыграло с Ризли злую шутку. Слишком уж много в его чёрством сердце оказалось сострадания — или же, говоря по правде, солидарности. «В бездну эту судебную систему!» «Наша архонт не ведает, что творит!» «Она не должна занимать свой пост!» «Долой Фурину и театр!» Очевидно, что спустя много лет терпение людей, живущих под Фонтейном, в грязных канализациях, лопнуло, словно мыльный пузырь. Сколько можно смотреть на мнимую роскошь верхнего мира, утопая в помоях и горе? Скольким из них пришлось пережить смерть близких просто из-за того, что тем хотелось отстоять свою честь? Ризли, будучи частью системы, будучи человеком состоятельным, герцогом, бездна его подери, не мог возразить этим людям. Он не мог найти хоть один аргумент, который опроверг бы их возмущения. А потому, когда поползли слухи о восстании — он понял, что не сможет его остановить своими руками. И тогда он выбрал единственный, как ему казалось, правильный вариант. — Нёви, они готовят восстание против архонта. — Нашёл же ты время, — бормочет спустя несколько долгих секунд Нёвиллет, поднимая голову. Ризли и правда выбирает, возможно, не самый уместный момент, это явно не те разговоры, которые нужно вести ночью в постели у верховного судьи. Но поступает он так лишь потому, что до этого было множество подходящих моментов, и ни в один из них Ризли так и не осмелился обмолвиться о происходящем. — Прости. Возможно, мне не стоило об этом говорить. Но я хочу, чтобы ты знал. — И что ты предлагаешь мне сделать? Простой вопрос ставит Ризли в тупик. Он не знает. Он не знает, как поступать и ему самому — что ему делать? Он знает, что люди готовят восстание, он их всецело понимает, но вместе с этим он просто любит Нёвиллета. И эта любовь не позволяет гореть его ненависти ко всей власти Фонтейна. И эта же любовь ставит в тупик, не позволяя выбрать сторону. Но Ризли не дурак, и он знает, что судьба рано или поздно заставит эту самую сторону выбрать — или же выберет за него. — Не знаю, — признаётся он. — У нас ещё есть время? — спокойно спрашивает Нёвиллет. Он лежит на животе, чуть прикрывшись тонким одеялом, и смотрит на Ризли одним приоткрытым глазом. Второй скрывает растрёпанная чёлка. Ризли проводит пальцами по длинным мягким прядям и наматывает одну из них на палец. — Думаю, да. Пока это только разговоры. И это — ошибка. Нерешительность, нежелание выбирать сторону и, что страшнее, терять Нёвиллета, он теряет так много времени. Ризли старается не думать об этих возмущениях — ему попросту страшно. Он разрывается между двумя мирами. Там, внизу, даже в самой крепости Меропид, люди говорят о ненависти к архонту. Наверху царит пышный праздник, торжество абсурда, театр, в котором все они, жители — актёры. — Месье Нёвиллет, позвольте пригласить вас на танец. Ризли склоняется перед ним и протягивает ладонь. Вообще, он не умеет танцевать, но ему приходится научиться, потому что грандиозный бал в Фонтейне проходит всего раз в год, и следующего шанса у них может просто не быть. Нёвиллет поднимает на Ризли удивлённый взгляд, и тот тонет в синих-синих глазах. Вообще, у Нёвиллета нет глаза бога, но Ризли каждый раз, когда они касаются друг друга, захлёбывается в волнах — в самом настоящем шторме. Чувство такое, будто стихия захватывает его в свою власть, и она куда сильнее, чем у каких-то там обладателей этих самых блестящих побрякушек. Даже его собственные способности утихают рядом с этим штормом, падают перед чужими ногами покорным скулящим щенком. Ризли кладёт ладонь Нёвиллету на талию, а во второй сжимает его пальцы. Они тонкие и длинные, но в них чувствуется сила, буквально на самых кончиках, потому что Нёвиллет позволяет ему эту силу ощутить. Жест, заметный только им, означающий безоговорочное доверие. Звучащая музыка остаётся где-то на задворках сознания. Ризли ведёт, кружит Нёвиллета по залу под сопровождение чужих поражённых взглядов, не каждый день увидишь, как танцуют вальс верховный судья и начальник тюрьмы. Ризли почти касается чужих губ и беззвучно шепчет. — Они хотят сжечь театр во время ближайшего заседания. На лице Нёвиллета не отображается ни одна эмоция. Только бесконечное спокойствие, свойственное всем древним существам. — Что ж. Жаль, — сухо заключает он. — Жаль? — переспрашивает Ризли. Сердце падает куда-то в пятки, но он старается не уступать Нёвиллету и не подаёт вида. Лишь сжимает пальцы на его талии чуть сильнее, сминая тонкую ткань рубашки. — И только? Тебя это не беспокоит? Нёвиллет поджимает губы, а затем останавливает танец. Выворачивается из объятий, но ладони не расцепляет — вместо этого он ведёт Ризли к себе в кабинет, благо, он совсем рядом. Как только они оказываются наедине, Нёвиллет запирает дверь и поворачивается к Ризли спиной. — Моя цель, как верховного судьи — всегда добиваться справедливости. Но если люди жаждут возмездия, значит, я где-то совершил ошибку. Вот и всё. Ризли не выдерживает, подходит, и обнимает Нёвиллета за плечи. — Нёви, — шепчет он, убирает в сторону длинные волосы и целует его в шею, чуть пониже затылка. — Ты должен что-то сделать. Это их способ показать всю свою злость и горе, но…ты же можешь пострадать. — Не могу, — отрезает Нёвиллет. — Ты же знаешь, Ризли, что не могу. — Но могут пострадать обычные люди. Нёвиллет тяжело вздыхает и ничего не отвечает. Они оба знают, к чему всё идёт. Оба понимают, что потеряли время. Ризли разворачивает Нёвиллета к себе лицом, и тот невольно отступает на шаг назад. Ризли догоняет и касается ладонью его щеки. — Их ненависть, она даже не обращена к тебе. Люди тебя любят, но они ненавидят Фурину. Пожалуйста, не дай пострадать себе, и ты знаешь, о чём я. Нёвиллет хватает Ризли за запястье, но так и не решается убрать его руку. Они стоят так близко, что почти соприкасаются носами, и в какой-то момент Ризли не выдерживает. Он оставляет на губах Нёвиллета быстрый и отчаянный поцелуй с привкусом горечи и, почему-то, морской соли. А теперь они стоят вдвоём всё в том же кабинете, и хотелось бы, чтобы повод для этого был более радостный. Они стоят здесь, потому что всё провалилось. Потому что пламя даже не успело разгореться. Искра потухла быстрее, чем загорелся фитиль. В Фонтейне уже неделю идут дожди, самые настоящие ливни, по узким дорогам бегут ручейки, и живущим в канализациях приходится несладко, потому что их затапливает. — Я бы хотел снова пригласить тебя на танец, — признаётся Ризли на ухо Нёвиллету. Из-за скованных рук ему теперь даже не обнять его. — Хотел бы пригласить тебя на чашку чая или бокал вина, как пожелаешь. — Прости, — тихо отзывается Нёвиллет. — И почему наши отношения состоят только из извинений? — горько смеётся Ризли. — Прости, прости, бесконечные «мне жаль». Можно я скажу по-другому? Я люблю тебя, Нёви, и я рад, что ты в порядке. Пожалуйста, береги себя. Я не смогу за тобой присмотреть, и я знаю, что ты прекрасно можешь за себя постоять, но дай мне слово, прошу тебя. — Слово? — Нёвиллет слегка поворачивает голову в его сторону. Мимолётный взгляд из-под пушистых ресниц ощущается, словно благословение. — Не пытайся больше оправдать меня. Преступник есть преступник. Вот она, справедливость. — Тогда почему человек, который тебя сдал, был приговорён к более мягкому наказанию? — в голосе Нёвиллета что-то клокочет. Что-то древнее и страшное, отчего по спине бегут мурашки, и становится внезапно холодно. — Потому что чистосердечное признание, ты же сам знаешь, — Ризли пожимает плечами. — Знаешь, я бы и на дуэль был бы согласен. — Ты что? — плечи Нёвиллета на секунду становятся каменными. — А потом решил, что ради тебя приму наказание. Любое. Приговор, вынесенный тобой, не так уж и страшен. Частично по этой причине я и разозлился, когда ты сказал, что я невиновен. Знаешь, эта машина, она такая дурацкая, в ней никакой души нет. Почему бы тебе не сказать это ещё раз? Ради меня, а? Нёвиллет разворачивается к Ризли лицом, за спиной оставляя вечерний Фонтейн с проливным дождём, барабанящим по крышам. Ризли приходится выпрямиться. Их губы встречаются в поцелуе, в таком же горьком, как тогда, во время бала. Ризли даже слышит музыку, где-то там, в отдалении. В тот день они так и не закончили их танец должным образом, и теперь вряд ли закончат. У них всё получается такое незавершённое. Танцы, революция, поцелуи. Нёвиллет отстраняется быстрее, чем Ризли успевает насладиться вкусом его губ напоследок. А потом он слышит, как с этих самых губ срывается судорожный выдох. Нёвиллет касается его лба своим и закрывает глаза. — Гидро дракон, гидро дракон, не плачь, — с усмешкой шепчет Ризли. Он знает, что Нёвиллет никогда не позволит и слезинке скатиться по щеке — но за окном всё ещё идёт дождь. И сколько он будет ещё идти? Скоро люди начнут беспокоиться о том, что пророчество и впрямь может сбыться. В дверь раздаётся настойчивый стук, и сердце до боли сжимается. Их время вместе подходит к концу, но столько всего ещё не сказано и не сделано. Ризли вновь ловит чужие губы, он целует и сбивчиво шепчет признания в любви, будто напоследок, будто не надеется ни на какое чудо. А потом отстраняется и смотрит на Нёвиллета. Он потерян и напуган, если честно, но всем своим видом старается этого не показывать. Что ему, возвращаться в крепость Меропид — это почти как на работу. До смешного нелепо. — Наверное, мне стоит уходить, пока действительно никакие слухи не поползли. Не хочу подставить тебя. Нёвиллет молчит, и это молчание — громче любых слов и признаний. Ризли уходит под аккомпанемент из звона цепей и ливня. Он позволяет себе не оборачиваться. Кажется, если он обернётся, тогда всё будет и правда окончено, как финальный аккорд в длинной симфонии. Если оставить недосказанность, то получится открытый финал, и пусть Ризли их не любит, но всё же, они дарят надежду. В эту ночь он встречает крепость Меропид, как родной дом, пусть и в качестве заключённого. А уже утром, в самый разгар разбушевавшейся стихии, в оперный театр вдруг попадает молния, и весь «Эпиклез» вдруг охватывает огнём. Люди собираются вокруг, кто-то ликует, кто-то просто ничего не понимает. Но в какой-то момент слышится грохот, и все замирают, понимая одно. Машина правосудия, инструмент, созданный архонтом и названный им так нелепо, Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь, рушится. Элементальная энергия, заключённая внутри, превращается в волну, которая только чудом не смывает всё на своём пути. И только этим же чудом в театре не оказывается ни одного живого существа, и никто, за исключением, может быть, только богов, наблюдающих за миром из Селестии, не видит, как чаши огромных весов склоняются последний раз, прежде чем навсегда прекратить своё существование. — Месье Нёвиллет, как же так! — потерянно вздыхает Фурина, со слезами глядя на огонь, который не в силах потушить даже сильнейший ливень. Нёвиллет не отвечает и сжимает пальцами трость, щурясь от капель, попадающих в глаза. Когда дождь заканчивается, небо над Фонтейном проясняется, и солнце отражается в глубоких лужах. И не каждой истории в этой жизни суждено иметь открытый финал.