Моя вина

      — Прошу тишины в зале суда! — грозный голос верховного судьи Нёвиллета с гулом разлетелся по театру Эпиклез, отразился от позолоченных стен глухим эхом и, накрыв собой слушателей, наконец затих, а вместе с ним и весь зал. Заинтригованный и возбуждённый рассматриваемым делом, он походил теперь на бушующее неспокойное море. Но вот прошла еще пара мгновений, и этот шторм улегся, обратившись в немой штиль под тяжелым, но пронзительным взглядом Нёвиллета, который восседал в кресле судьи, будто на троне, и куда больше походил на величественную мраморную статую, чем на живого человека. — Беря во внимание все сказанное ранее и доказательства, приведенные против месье Гастона, суд признает его виновным в крупной краже со взломом, а также в нескольких покушениях на грабеж и назначает…       — Несправедливо! — обвиняемый, сидящий по левую руку от судьи, вскочил с места и, схватившись за перила балкона, закричал что было мочи, словно цепляясь за свою последнюю надежду на спасение. — Несправедливо! Послушайте, господа аудиторы, я взываю к вашему милосердию! Нет, Ваша честь, не к вам. Всем известно, что верховному судье Фонтейна сострадание незнакомо.       — Мне остановить его? — украдкой спросил Нёвиллет, пропуская мимо ушей слова нарушителя порядка и обращаясь к леди Фурине, сидящей справа, подперев голову руками и явно наслаждаясь вдруг развернувшимся шоу.       — Нет-нет, пусть говорит, так куда интереснее, — почти пропела вкрадчивым полушепотом Фурина и даже наклонилась через перила, чтобы вполне удовлетворить свое любопытство и разыгравшийся азарт.       — Господа присяжные заседатели, каюсь! — продолжал месье Гастон, почти театрально поднимая руки к небу и будто ненароком иногда поворачиваясь к леди Фурине. — Да, украл, но был ли у меня иной выбор? Вряд ли наш Уважаемый суд знает хоть что-то о жизни в трущобах, где трудно достать даже корку хлеба. У богачей Кур-де-Фонтейна не убудет, если я позаимствую у них пару сотен моры. Моя семья голодает уже очень долгое время. А что станет с ней, если я угожу за решетку? Неужели вы позволите им погибнуть?       По театральному залу прошелся смешанный ропот. Сразу нашлись те, кто поддержал пламенную речь обвиняемого громкими возгласами, однако тут же им наперекор заклокотали возмущенные аристократы, чьи кошельки вновь оказались под угрозой. Фурина сияла и трепетала от восторга, наблюдая за тем, как зрители уже были готовы накинуться друг на друга и перегрызть друг другу глотки, и только строгий голос Нёвиллета вновь сумел в один миг восстановить порядок в зале суда.       — Я требую тишины! Мне жаль, месье Гастон, но все, сказанное вами, не является смягчающим обстоятельством. Мой приговор остается прежним: суд назначает вам срок тюремного заключения на шесть лет. Теперь я попрошу Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь подтвердить или же опровергнуть мои слова, и, быть может, месье Гастон, правда окажется на вашей стороне.       Шестеренки заскрежетали, и дьявольская машина начала работу. Пока Оратрис выносила окончательный вердикт, Нёвиллет поднял строгий пронзительный взгляд на того, чья судьба должна была решиться в ближайшие пару минут. Месье Гастон, умеривший свое упрямство и спесь, теперь выглядел поникшим и, кажется, наконец принял свою незавидную участь. Позабыв о сотнях глаз, жадно пожирающих его, он будто смотрел куда-то в пустоту, но внимательный судья перехватил его взгляд, направленный точно в угол зала, где тесной кучкой сидели изнеможенного вида, с опухшими от слез глазами женщина и двое ребят в потертой заплатанной одежде. Судьба и без того обошлась с ними жестоко, но теперь их туманное будущее виделось им мрачным и безысходным.       Лицо судьи исказилось: вдруг на секунду в нем мелькнули жалость и сострадание, а во взгляде появилось сомнение, после чего, однако, дав минутную слабину, оно приняло прежний равнодушный и беспристрастный вид. Тем не менее чувство сожаления оставило неизгладимый след в душе Нёвиллета. Оратрис закончила работу, и перед судьей оказался лист с приговором. Прежде, чем увидеть написанное, Нёвиллет закрыл глаза, и на мгновение в его голове пронеслось: «Пусть хотя бы в этот раз я ошибусь».       — В соответствии с решением Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь, месье Гастон признан виновным. Мне жаль, месье Гастон, но я попрошу жандармов увести вас под арест. На этом судебное заседание по делу о краже я объявляю закрытым.       Раздался глухой стук трости о паркет. Зрители стали расходиться, обсуждая меж собой все детали увиденного и продолжая жаркий спор. Фурина, впрочем как и всегда, пребывала в полном восторге от шоу и продолжала блистать на глазах публики, в то время как с судьей простилась лишь легким кокетливым кивком.       Ее напыщенная веселость и легкомыслие вдруг опротивели Нёвиллету. Для него оставалось непостижимым: как для одних вершить судьбы людей — это лишь развлечение и игра, а для других — непрестанные муки совести и вечное чувство вины? Имеют ли они вообще право распоряжаться чужими жизнями? Как знать, может, это и не справедливость вовсе, и она не стоит своих жертв?       Слишком много ответственности возложено на плечи верховного судьи Фонтейна и слишком много мыслей и противоречий роится в его голове, но быть может, Фурина права, и стоит относиться ко всему проще? В конце концов две или три сломанных жизни смертных — ничто в сравнении с проблемами божественного масштаба.       — Добрый день, месье Нёвиллет! Как прошло заседание? — стоило Нёвилету ступить на порог дворца Мермония, как Седэна, кроха в сравнении с высокой и величественной фигурой верховного судьи, выскочила из-за стойки и приветливо махнула хвостом. Ее доброжелательность и искренность не могли не тронуть сердце даже такого с виду бесчувственного человека, как Нёвиллет, который встретил мелюзину чуть заметной, измученной улыбкой.       — Все идет своим чередом, Седэна, спасибо. Ты уже составила график на сегодня?       — Так точно, Ваша честь! Кхм-кхм, через полчаса у вас аудиенция с месье Мартеном, в три часа дня — встреча с министром юстиции, затем в пять...       — Нет-нет, Седэна, не стоит оглашать весь список, — Нёвиллет коснулся рукой напрягшейся на виске вены, будто у него сильно болела голова, и устало прикрыл глаза. И без того бледная кожа приняла мраморно-белый оттенок, сделав вид судьи еще более болезненным.       — Вам нехорошо, месье Нёвиллет? — тут же обеспокоилась мелюзина, наклонив голову чуть набок от любопытства.       — Не волнуйся, я в порядке. Будь так добра, позаботься, чтобы в эти полчаса меня никто не беспокоил.       Погруженный в размышления, Нёвиллет зашёл в свой кабинет. Здесь он наконец почувствовал себя защищённым от чужих глаз и только здесь смог дать волю эмоциям. Сомнения тяжким грузом повисли у него в душе. Он несколько раз нервно прошёлся по комнате, надеясь развеять тоску, однако впадал во все большую хандру и задумчивость. Нёвиллет и сам не заметил, как сумрачно стало в кабинете. Он подошёл к окну: небо затянуло тучами, а на мостовую упали первые капли дождя, который вскоре обратился в настоящий ливень. Глядя на то, как прохожие разбегаются с улиц города, прячась под зонтами, шляпами и крышами домов, и проклинают непогоду, он тихо вздохнул и прошептал:       — Простите, мне жаль…       Что значит быть хорошим судьей? Быть рассудительным, справедливым, а главное беспристрастным, верно? Однако Нёвиллет уже давно не был уверен в том, что вполне справляется со своими обязанностями. Он пребывал в человеческом обличии уже долгие годы и, чем больше он узнавал о людях, тем больше сочувствовал им и понимал, что от его нелицеприятия не осталось и следа.       Раньше он считал, что поступает правильно, по справедливости и по совести, однако постепенно к нему вдруг стало приходить осознание, что не все в этом мире так однозначно. Стараясь быть объективным, он раз за разом наблюдал, как ломаются судьбы и как надрываются чужие жизни. И это происходило по его вине.       «Как же так?» — спросите вы. — «Но ведь в большинстве случаев преступники совершают преступление по собственной инициативе и, что логично, заслуживают наказания».       Бесспорно. Но вот, что не давало судье покоя: не раз после заседания Нёвиллет замечал семью или друзей осужденного. Он видел их неизлечимое горе и потухшие глаза, слышал неутешительные речи о долгой разлуке и навсегда потерянном прекрасном будущем. Иногда он порывался подойти к ним, чтобы утешить несчастных, но всегда встречал в ответ неодобрительные взгляды, полные ненависти и злобы. Одного этого немого взгляда хватало, чтобы понять, что они считают его виновным во всех их злоключениях и горестях.       И что же тогда получается? Скольких людей верховный судья Фонтейна лишил отцов, мужей и сыновей? Преступления не становятся оттого менее тяжкими, но разве можно объяснить это тем, кто пострадал от его «правосудия» и тем, чья жизнь теперь, возможно, висит на волоске?       Да и не все преступления совершаются по доброй воле человека. Мир не делится на черное и белое, и не каждый преступник — отпетый негодяй с черной, прогнившей душой. Как бы ни была прочна и надежна Оратрис, она четко следует законам Фонтейна, которые, увы, не знают пощады и исключений. За решетку могут попасть и те, кого на преступную дорожку толкнула нужда, и те, кто сами стали жертвой посягательства на их жизнь, но не сумели рассчитать силы при самообороне, и те, кто хотели отстоять свою или чужую честь, и даже те, кто знал и делал больше дозволенного.       Трудно сказать, что станет с ними за стенами крепости Меропид. Порой преступники выходят оттуда другими людьми, а иногда не возвращаются вовсе. Но так уж нужна им теперь свобода? За годы заключения жизнь снаружи меняется, стираются прежние связи с миром, часто случается так, что у бывших заключенных не остается ни семьи, ни друзей, ни работы, ни дома. Неприятие и отторжение окружающих толкает человека на новые преступления, они превращаются в привычку, и жизнь становится порочным кругом, вновь и вновь возвращая человека на исходную точку.       Нёвиллет прошел еще несколько кругов по кабинету, пока наконец не остановился возле старого граммофона. В надежде отвлечься хотя бы на музыку, он поставил любимую пластинку, после чего сел в кресло, прикрывая глаза и погружаясь в очередную колею переживаний и самокопаний. Дождь за окном застучал с новой силой по покатым крышам опустевшего города.       — Простите…       Нёвиллет все чаще ловил себя на мысли, что чужие чувства волнуют его даже сильнее, чем его собственные. Надо же, а ведь принято считать, что у верховного судьи Фонтейна нет чувств, что ему незнакомо сострадание и милосердие, что сердце его сделано скорее всего из камня, как, в общем-то, и весь судья, походящий в глазах жителей Фонтейна на непреклонную мраморную статую, не ведающую ни слез, ни радости.       Вы плохо знаете судью Нёвиллета, если посчитали, что слова сегодняшнего обвиняемого не задели его. Но это и неудивительно: вряд ли хоть кто-то во всем мире знает Нёвиллета достаточно хорошо и понимает, что творится у него на душе. Он сам создал себе этот неприступный образ и гордился им до тех пор, пока не оказался в собственной ловушке, запертым внутри этой самой мраморной статуи.       Но знаете что может быть хуже чувства вины, преследующего тебя на протяжении всей жизни? Бессмертие.       Нёвиллет уже давно привык жить с мыслью, что душевные муки совести никогда не отпустят его. И если такова цена правосудия и мирной жизни Фонтейна, то он готов нести эту ношу и страдать за тех людей, чьи грехи будут искуплены. Однако верховный судья, кажется, и сам не замечал, что нести эту ношу ему становилось все труднее, а каждое судебное заседание стало сопровождаться долгими проливными дождями, которые необратимо поднимали уровень воды в морях Фонтейна.       «Поднимется море, все растворится в воде, и только Фурина будет сидеть на своем троне и плакать в одиночестве, но грехи людей будут окончательно смыты».       Так гласит пророчество. И оно сбывается, а верховный судья, сам того не зная, стал его участником и исполнителем. Он словно находился на одной из чаш весов. Другую же занимали жители Фонтейна, и как только их грехи окажутся слишком тяжелы и равновесие будет нарушено, водный дракон обрушит на город свою боль и печаль. И когда он утонет в собственной вине, город со всеми его жителями утонет в его слезах.       А вода все прибывает и прибывает. Реки выходят из берегов, погружаются в воду и исчезают под ней острова, тонут целые поселения на берегах моря, поглощенные неудержимой стихией. Верховный судья прислушался: даже в собственном кабинете ему вдруг послышалось журчание воды. Все верно, весь пол уже залит водой, она поднимается все выше, и в этой воде погибает все, даже бесценная коллекция книг, которую судья так долго и мучительно собирал в своем кабинете.       Хотя нет, это уже и не кабинет вовсе. Вокруг царит пустота и только вода все заливает неизвестное темное пространство, в котором Нёвиллет оказался наедине с самим собой, своими мыслями и страхами.       — Месье Нёвиллет! — вдруг среди журчания и плеска воды ему послышался отдаленный крик о помощи. Он почти вслепую бросился на звук, уже по колено погрязнув в воде и заходя все глубже, пока наконец не увидел невдалеке тонущего человека, отчаянно сопротивляющегося водной стихии. — Месье Нёвиллет, прошу, помогите мне!       — Держитесь, месье! — с каждым шагом идти становилось все труднее, однако это нисколько не останавливало Нёвиллета, и он продолжал упорно двигаться вперед. Наконец он заметил, что все прикладываемые им усилия не давали результата: складывалось ощущение, что сколько ни пройди судья, его цель оказывалась все дальше и дальше. Окружающее его пространство все меньше походило на привычную реальность. Собравшись с силами, Нёвиллет закрыл глаза и, слившись с водным потоком, спустя мгновение оказался рядом с утопающим, крепко хватая его за руку. — Я помогу, только держитесь!       — Конечно, Ваша честь, я ни за что не отпущу вас, — воскликнул тонущий и вдруг смертельной хваткой вцепился в руку судьи. Врезаясь острыми ногтями в рукав фрака и тонкую кожу, он с неистовой силой потащил Нёвиллета за собой в водную пучину, однако тут же встретил сопротивление со стороны судьи, который в ужасе пытался высвободить свою руку. — В чем дело, Ваша честь? Разве вы не хотите мне помочь?       Утопленник поднял голову, и тусклый холодный свет озарил его страшное, мертвецки-бледное лицо.       — Месье Гастон! — воскликнул Нёвиллет и тут же потерял дар речи от изумления и ужаса, в оцепенении глядя на призрак перед собой. По спине пробежал холод, а в горле встал плотный ком.       — Да, Ваша честь, посмотрите, что вы сделали со мной. Вашей волей я кану в небытие раньше положенного срока. Воды Фонтейна унесут меня вместе с памятью обо мне. Вот что ждет меня, Ваша честь. Вот что ждет всех нас!       Вдруг глаза утопленника закатились. В его посиневший рот стала сама собой заливаться вода, заполняя горло и легкие. Тот, кто раньше был Гастоном, еще пару раз дернулся в конвульсиях, издал жалобный бурлящий стон, после чего неведомая сила утянула его на самое дно.       Дыхание сперло, в глазах потемнело, и Нёвиллет резко отпрянул от того места, где только что виднелось задыхающееся тело утопленника. Стараясь усмирить бешено бьющееся сердце и выбросить из головы чудовищную картину, Нёвиллет поднял глаза, но тут же вскрикнул от вновь накатившего ужаса: по неспокойной водной глади вплоть до самого горизонта, коего здесь и не было, раскинулось бесчисленное количество полуживых и мертвых тел, принадлежащих жителям Фонтейна. Некоторых из них Нёвиллет даже сумел узнать, но оттого видеть их предсмертные судороги и слышать душераздирающие крики было еще более невыносимо. Он стал сломя голову метаться от одного несчастного к другому, но, как ни старался, никого не мог спасти, раз за разом наблюдая за тем, как их поглощает все прибывающая вода.       Вдруг среди нескончаемых криков, вторящих друг другу и сливающихся в один ужасный вопль, молящий о спасении, он стал слышать выбивающиеся из общего гула голоса.       — Это только твоя вина.       — Все погибнут из-за тебя, Нёвиллет.       — Раньше или позже — какая разница?       — Но ты погубишь их.       — Фонтейн падет по твоей вине.       — Где же твоя хваленая справедливость?       — Разве справедливо, что по твоей вине мы все окажемся на водном дне?       — Разве справедливо, что мы и наши воспоминания растворятся в первозданном море?       — Правосудия!       — Мы требуем правосудия!       — Не суди, да не судим будешь.       — Теперь мы будем судить тебя, Нёвиллет.       — Какой же приговор вынесем мы нашему верховному судье?       — Он должен принять ту же участь, что и мы.       — Пускай воды Фонтейна поглотят и его тоже.       — Он сам обрек себя на такую гибель.       — Обрек себя на забвение.       — Он сам во всем виноват.       — Виновен!       — Виновен!       — В\|\н@вЕеЕЕее|-|!!!       С отвратительным издевательским визгом и воплями утопленники стали один за другим исчезать в воде. Нёвиллет закрыл глаза, лишь бы не видеть этот кошмар, но от голосов, эхом вторящихся в ушах, его спасти ничто не могло. Голова шла кругом, к горлу подступила тошнота, а вода словно заливалась прямо внутрь сознания. Будто умалишенный, Нёвиллет из последних сил повторял одно и то же, то шепотом, одними губами, то почти переходя на отчаянный крик:       — Простите… Простите, мне очень жаль. Я не хотел, клянусь. Простите меня! Я не хотел… Простите! Простите!       Что-то стало с неистовой силой тянуть его вниз. Тысячи рук вцепились в него мертвой хваткой и тащили за собой. Даже водная стихия, всегда послушная Нёвиллету, оказалась ему неподвластна и теперь жаждала унести его на самое дно. Из последних сил сопротивляясь неминуемой гибели, Нёвиллет услышал чей-то отдаленный плач, звонким эхо раскатывающийся по всей водной глади. Рыдания и стенания перебивали шум воды и крики мертвецов, однако Нёвиллет сразу узнал этот голос.       — Фурина…       Все исчезло. Захлебнувшись в собственной вине, Нёвиллет, окутанный водой, медленно опускался в бесконечную морскую пропасть.             

***

             — Гидро дракон, гидро дракон, не плачь!       Нёвиллет поднял тяжелую голову и туманным взором обвел кабинет.       В дверном проеме, сложив руки на груди, стоял промокший до нитки Ризли, с лица которого не сходила нахальная улыбка. Увидев его, Нёвиллет одним махом стер влагу с побледневших щек, и лицо его приняло обыденный холодный и неприступный вид. Он поднялся из-за стола и, одарив Ризли строгим взглядом, нарочито громко заметил:       — Разве я не велел Седэне никого не впускать?       — Пф, думаешь, я не способен справиться с мелкой мелюзиной? — тут же парировал Ризли, а из-за его спины показалась малышка Седэна, виновато перебирая руками собственный хвост и недоверчиво косясь на своего обидчика.       — Простите, месье Нёвиллет, он совершенно меня не слушал!       — Все в порядке Седэна, прости господину смотрителю его грубость. Ты хорошо справляешься со своей работой. Спасибо, — Нёвиллет выдавил из себя улыбку и, когда мелюзина, горделиво подняв голову, вернулась на свой пост, обратился к Ризли. — И давно ты тут стоишь?       — Не волнуйся, не настолько давно, чтобы застать твои страдания и самобичевания. Ну, если только совсем немного. Бросился сюда со всех ног, как только увидел, что городу угрожает потоп, — Ризли усмехнулся, но в его лице читалось беспокойство и озадаченность. — Дожди участились, Нёвиллет, и я знаю, кто тому виной. То есть… Прости, я не это имел в виду. Знаю, кто послужил тому причиной.       — Нет-нет, это мне следует извиниться, — Нёвиллет покачал головой и обнял себя руками, словно чувствовал, что его присутствие доставляет неудобство. — Ты сорвался с работы из-за меня, еще и попал под этот ужасный ливень. Я не стою твоих переживаний. Тебе следует вернуться. Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы. Я справляюсь, честно.       Ризли внимательно наблюдал за каждым движением Нёвиллета. Его скованность и только кажущая уверенность давно были знакомы грозному смотрителю крепости Меропид. Знание же того факта, что кто-то или что-то вновь смогло вывести из равновесия такого стойкого и рассудительного человека, как верховный судья Фонтейна, не давало ему покоя, и Ризли то и дело сжимал крепкие кулаки, будто в ожидании схватки с невидимым врагом.       — Нёвиллет, я знаю, что ты привык водить за нос других, но не обманывай хотя бы самого себя. Признай, что тебе сейчас тяжело. Расскажи мне, что случилось.       — Это не так. Я прекрасно себя чувствую, — спокойным тоном ответил Нёвиллет. Его лицо оставалось холодным и равнодушным, как и всегда, когда судья не хотел, чтобы окружающие могли прочесть, что творится у него на душе.       — Ты снова врешь, — не отступал Ризли. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, почти прожигающий насквозь, кажется, мог вывести на чистую воду кого угодно.       — Конечно же нет.       — Тебе плохо, и ты скрываешь это.       — Я в порядке.       — Тебе нужна помощь.       — Нет, не нужна, — Нёвиллет стал снова ходить кругами по комнате, теряя самообладание.       — Скажи, что ты чувствуешь на самом деле. Скажи, Нёвиллет.       — Я виноват! Я виноват во всем!       В кабинете повисла тишина. Нёвиллет, не ожидая от себя подобного выплеска чувств, тут же отвернулся и отошел к окну, надеясь за то время, что не будет видно его лица, привести чувства в порядок.       — Иногда я чувствую себя с тобой так, будто нахожусь на допросе, — наконец выдавил из себя Нёвиллет, первым нарушив гнетущее молчание, однако на Ризли так и не обернулся.       — Извини, мне не стоило так давить. Профессиональная привычка.       Ризли неслышными шагами подошел к Нёвиллету и осторожно коснулся его плеча. Тот вздрогнул от неожиданности, но не отстранился, позволяя Ризли находиться рядом. Вряд ли во всем мире существовал хоть один человек, которого он был способен подпустить так же близко.       Они помолчали еще. Вдруг из груди Нёвиллета послышались сдавленные, почти неслышные всхлипы. Слезы, которые он так долго держал в себе, рекой покатились по бледным щекам.       — Нёви, ты плачешь?       Нёвиллет долго не мог ответить, боясь признать свою слабость, но в конце концов прошептал сдавленным голосом:       — Да.       — Ты хочешь поговорить об этом?       Нёвиллет вновь ответил не сразу.       — Да, пожалуйста.