Мальчик с исполосованными запястьями и пластыри с персиками

Говорят, что окончание лета — это большая трагедия одной маленькой жизни, длящейся всего три месяца. Именно эти месяцы дарят невероятные и незабываемые приключения пользователям интернета, которые заполоняют социальные сети видео с прощаниями с тёплым сезоном. И за каждым стоит глубокая, душещипательная и важная история, которой хочется поделиться с миром. Открыть приложение для обработки видео, выбрать несколько самых удачных кадров, хранящих «момент», свести их в один видеоряд и наложить музыку, которая будет лучше всего отображать настроение и атмосферу созданной истории. А затем нажать на кнопку «опубликовать», отдавая кусочек себя интернету. Видеть, как сменяются цифры, летят лайки и комментарии. И пересматривать своё собственное видео по несколько раз, открывая для себя каждый раз по-новому. И отдаваться «моменту», подарившему самые яркие улыбки и тепло. Хёнджин не исключение, у него тоже есть своя собственная летняя история, при мысли о которой в нём борются совершенно разные эмоции. Одна из них — счастье; бесконечное и тёплое, накрывающее с головой волной, в которой можно захлебнуться и умереть с улыбкой на губах. Другая эмоция — более мрачная, смывающая тёмными потоками улыбку и высасывающая всю радость мира как поцелуй дементора. И вторая эмоция, возможно, даже сильнее первой, но Хван борется с ней, думая о яркой улыбке, пластырях с персиками и травинках во вьющихся волосах. Он думает о том поле с высокой травой, в котором оставил своё сердце; отдал другому человеку, не раздумывая и не сожалея. Потому что так ему захотелось и так чувствовалась правильно. Хёнджин влюблён. Но он ничего не ждёт взамен. И когда его палец почти касается кнопки «опубликовать», на экране всплывает имя того, чьи губы и руки в пластырях мелькают в сведённом видео. Это совпадение пугает Хвана, поэтому он не сразу принимает вызов. Гипнотизирует взглядом айфон, издающий громкие звуки, словно пытаясь выудить информацию о том, что ему хотят сказать заранее. Ведь если он будет знать, то не будет больно, правда? Голос хриплый. Звучит неровно, но парень говорит, противостоя своему страху. — Привет? — уже чужой голос звучит несколько пусто. Хёнджин прикрывает глаза, пропуская сквозь себя вибрации низкого голоса. Представляет, что отнюдь не счастливый обладатель его сердца, об этом ему сказали лично, сейчас сидит на кровати, взобравшись на неё с ногами. Натягивает на острые коленки огромное худи чёрного цвета, отчего становится совсем крошечным и пушистым. Как котёнок, который ищет тепла и тыкается глупым носом по углам, но не видит того, кто может действительно позаботиться о нём. — Почему ты молчишь? Хёнджин открывает глаза и его взгляд падает на распечатанный смазанный снимок. Фотография была порвана на кусочки, а затем склеена, словно это могло помочь реальным людям вновь сойтись и аннулировать всё то, что было сказано вслух сгоряча. Это их единственное совместное фото, которое они сделали, почти сразу же после знакомства. Кажется, будто на карточке изображена совершенно другая жизнь, которую теперь Хван бережно хранит в памяти. — Засмотрелся на нашу фотку, — Хёнджин отвечает честно. Ему нечего скрывать, особенно перед тем, кому он обнажил свою душу и тело. Рассказал самое сокровенное под звёздным небом и касался этих самых звёзд, чувствуя нежные поцелуи на бёдрах. — Сонни, мы милые. Были. — Знаю. И очень скучаю. Хёнджину физически тяжело дышать, когда он просто слышит его голос, но его накрывает ещё сильнее после такого признания. Их последний разговор, мягко говоря, не задался. Если выбрасывание вещей Хвана за порог и слёзы навзрыд — это вообще вид коммуникации между людьми. А после Хёнджин несколько часов слышал рыдания за дверью, боясь, что самый его дорогой человек может снова навредить себе. На тонких запястьях с синими венами больше нет места для новых шрамов — кожа в этой области грубая и исполосованная. Поэтому Джисон ранит своё сердце. С особой изощрённостью, получая своего рода кайф от этой боли. И Хёнджину страшно, что невидимое лезвие может заменить вполне видимый и реальный кухонный нож. Он видел несколько раз как Джисон режет мясо на кухне, и после этого несколько ночей ему мерещится, что так же спокойно Хан проводит ножом по запястьям. И по ним стекает кровь, точно так же как по разделочной доске. Той ночью Хёнджин спит за дверью Джисона, вздрагивая каждые несколько минут от шороха. — Я тоже. Хван перемещается на кровать. Ложится на спину, удобно взбивая подушку под собой. И закрывает глаза, воспроизводя кассету под названием «Лето» в своей голове. Сквозь посторонние шумы и лёгкое потрескивание плёнки он видит сперва очертание фигуры, залитой солнечным светом на закате. Хёнджин хватается за это воспоминание, прыгает в него, теперь уже ощущая запахи вокруг и жар солнца кожей. Ведёт носом, чувствуя тот самый приторный аромат сладкой ваты и, наконец-то, чётко видит хмурое лицо под разноцветной крышей палатки с розовой сладостью. И если бы у Хёнджина была возможность пережить тот день ещё раз, он бы снова подошёл к Джисону. Это лето — лучшее в его жизни. — Мне снова снятся сны, — Хан резко меняет тему. — Снится космос и океан. Как в трейлерах фильмов с волнами и закадровым голосом. И каждый раз я думаю, что озвучиваешь мою историю именно ты. Голос очень похож. — И какая твоя история? — Хёнджин кусает губы, не зная, что ему ещё ожидать от того, кто прогнал его, прося больше никогда не возвращаться. И он бы принял как причину «Я не люблю тебя», но его выгнали из-за страха сломать и сделать несчастным. А Хван чувствует себя несчастным, именно потому что они не рядом. — Есть ли у неё начало и… конец? Хёнджин ощущает скапливающиеся горячие слёзы в уголках глаз, как в тот самый день, когда увидел многочисленные порезы под чёрными напульсниками, что играли роль барьера. Пластырей, которые он самолично сорвал в надежде получить ответы на свои вопросы. И после того дня всё изменилось. Когда хочется получить ответы на свои вопросы, нужно держать в голове то, что кто-то не захочет их давать. Не захочет рыться в своей голове, обнажая реальные шрамы, потому что тогда придётся говорить. Много и обстоятельно. А люди не любят говорить о своих слабостях. Джисон — не исключение, он реагирует бурно, жестикулирует руками, срывая агрессию на невиновном человеке и пытается замять тему. Поэтому Хёнджин принимает правила игры, заклеивая шрамы детскими пластырями с персиками. Невинный жест заставляет Джисона заплакать. Они плачут оба навзрыд, крепко обнявшись под звёздным небом. — Хёнджинни? — голос Джисона становится ещё тише, отчего у Хвана сердце буквально замирает, как и весь мир вокруг. Очень плохое предчувствие морозом проходит по коже, проникает внутрь и ледяными иголками колет изнутри. Дыхание становится прерывистым, потому что он знает. — Ты можешь приехать? Я выпил таблетки. И Хван срывается с места, бежит в домашних тапочках на улицу, продолжая говорить по телефону. Он успеет, потому что истории не могут заканчиваться так. Истории, которые ещё не дописаны, не могут закончиться. И он не может сдаться сейчас. Хёнджин ловит машину, продолжая говорить Джисону какие-то глупости про следующее лето. Просит водителя позвонить в службу спасения. И снова говорит про огромную сахарную вату сиреневого цвета, лёгкую как облачко, которую они однажды сделали вместе. И про травинки в волосах цвета пшена — Хёнджин их долго вычёсывает из волос Хана, потому что они у него очень плотные. Он говорит много, и продолжает тараторить, пока бежит по лестнице вверх, не дожидаясь лифта. Сжимает телефон в руке и кричит, даже не поднося его к уху. Потому что по ту сторону телефона — тишина. Джисону снова снится яркий сон. Он узнаёт это место — городской парк аттракционов, где он работал этим летом. Ему очень нужны были деньги и место, где он мог бы проводить как можно больше времени вдали от отца алкоголика, поднимающего на него руку. И однажды даже попытавшегося надругаться над ним, но, к счастью, был слишком пьян, чтобы сорвать бельё со своего сына. Чувство омерзения тошнотой снова подкатывает к горлу, а потом он слышит голос. Боится, что с ним уже говорят ангелы, потому что у людей не может быть такой чистый голос. А затем картинка сменяется десятками других. И на каждой есть он. Тот, кто стал личным ангелом Хана, явившимся в его самые тёмные дни и протянувшим руку ко спасению. Но когда эта самая рука спасения обжигает тебя уже много раз, то страшно верить снова. Ни родственники, ни службы опеки, ни, тем более, полиция не смогли помочь ему. Чем же может ему помочь такой же подросток, как и он? Джисон моргает. И вот он уже в другом воспоминании — лежит на чужих коленях, пока ему делают массаж головы; ласково касаются кожи и напевают какую-то песню. Они находятся на поляне с высокой травой, залитой оранжевым солнцем на закате. И если бы Джисон мог рисовать, он бы изобразил каждое мгновение этой идеальной картины. А после он чувствует губы. Прикосновения. Много тепла и кожи. Губы на шее, груди и животе. Поцелуи. Много губ везде и голос, который так настойчиво повторяет его имя. Он открывает рот, чтобы ответить, откликнуться на зов, но с его губ слетает лишь громкий стон, когда губы касаются его в интимных местах, заставляя пальцы ног сжиматься от удовольствия. Колени сводит судорогой, и его бьёт мелкая дрожь, а голос всё продолжает звать Джисона по имени. Джисон открывает глаза, сквозь пелену слышит обеспокоенные громкие голоса. Люди в белых халатах о чём-то говорят, задают ему вопросы, а он не может понять, как оказался здесь после очередной попытки. И в моменте он правда хотел, чтобы она стала последней. Ему тяжело. Невыносимо проживать каждый новый день, ощущая физическую боль от каждого глотка воздуха. И слой грязи на коже, становящийся все толще. Он просто уже не мог терпеть, снова делать вид, что ему хорошо. Скрывать настоящие чувства и продолжать идти, игнорируя внутренний пронзительный крик. Его игнорировали и другие. Он слушает доктора, моргает, соглашаясь со всем сказанным. Слышит что-то про лечение и про то, что он нуждается в помощи. А его взгляд цепляется за пластыри с персиками на исполосованных запястьях. Он давно не видел их, примерно с того самого дня, когда попросил Хёнджина исчезнуть и оставить его, потому что Джисон боится навредить. Он так боится сломать Хёнджина и сделать его таким же никчёмным. Это чувство до дрожи пугает, зарождаясь где-то глубоко в сердце. Грустная улыбка трогает губы Джисона. Он попробует ещё раз ради него.