nude

Несмотря на то, что все проблемы остались в прошлом, были дни, когда Майки безумно скучал по своему парню. Уже полгода они живут вместе, и даже не успели надоесть друг другу, как вдруг Такемичи пришлось уехать на две недели. Съёмки фильма, в котором Ханагаки принимал участие в качестве помощника режиссера, проходили в Окинаве, а это более двух тысяч километров от Токио. Как бы Такемичи не старался успокаивать Манджиро, что на звонки он не отвечает лишь из-за предписанной тишины на съёмочной площадке, Сано чувствовал крошечный росток обиды на него. В одиночестве он часто вспоминал тот месяц, в течение которого он ничего не слышал от (женатого в тот период) Такемичи. И это было, мягко говоря, пыткой. Он до сих пор испытывал чувство отчаяния, когда думал о том, что мог потерять его навсегда. Не то, чтобы он тогда горел желанием увидеться с ним – боль и обида были выше, – но тоска давила куда безжалостнее. Когда Ханагаки постучал в его дверь, Майки на мгновение ощутил озноб и понял, что если ничего не изменится сейчас, то и рассчитывать на большее не стоит. И да, он сам не верил в этот свой ультиматум. Он был готов ждать Такемичи всю жизнь. Ни один человек прежде не мог заменить ему всех — никто, кроме Ханагаки. Ни одна живая душа не могла понять его настолько, чтобы заполнить эту никчемную пустоту в его сердце. Только Такемичи. Он боится потерять его так сильно, что даже теперь, когда они стали парой, он обнаруживает, что без него всё бессмысленно. По утрам он привык видеть его рядом, они вместе чистили зубы, ходили в душ, завтракали и ужинали, а свободные вечера посвящали друг другу, растворяясь в близости душ и тел. Осложняло положение то, что Такемичи довольно долго считал Майки неприкосновенным. Закрытым для него и недоступным, предназначенным для восхищения издалека, но никак не для… прикосновения. Хотя Майки даже на смертном одре наслаждался бы этим. Руки Такемичи – его лекарство. Ханагаки, сам того не ведая, всегда мог согреть его своим привычным, смелым и открытым взглядом. Почему он не понимал, что его руки будут приятнее в сто раз? Люди свято верят, что это возвышенно – любить и держать незаметное, но непреодолимое расстояние; вверять себя в руки судьбы и отдавать свою жизнь столько раз, сколько потребуется, лишь бы человек, который тебе дорог, был счастлив. Теоретически, это является самой высокой планкой: не иначе, как связь родственных душ. Но на практике это отстойно. Майки не хотел, чтобы Ханагаки воспринимал его, как что-то недоступное. Он и сам отталкивал его только по одной причине – из-за проклятия. Он сходил с ума из-за чувства вины. Он боялся навредить. Вопреки здравому смыслу, он всегда хотел, чтобы Такемичи воспринимал его как живого человека, а не предел фантазий. Майки мечтал, чтобы Такемичи, наконец, понял: он может его потрогать, попробовать на вкус и почувствовать его тепло. Чего греха таить? Он хочет чувствовать Такемичи всем своим телом. Хочет, чтобы он трахал его до тех пор, пока он не сможет ходить. Поэтому он использовал любую возможность остаться наедине, любой способ спровоцировать Такемичи на полную потерю контроля. Впрочем, для этого требовалось не так уж много. Лучшее в отношениях с человеком, который одержим сделать тебя счастливым, даже в ущерб себе – это привилегия завести без особых хлопот. И видеть блеск в его глазах всякий раз, когда ближе уже некуда. Такемичи помогает Манджиро чувствовать себя лучше, чем он когда-либо ощущал себя в этом мире. Хотя бы потому, что это просто Такемичи. Он до сих пор редко проявляет инициативу для близости, сосредотачиваясь на всём остальном, что делает Майки счастливым, стараясь не причинять ни малейшего дискомфорта, когда дело доходило до секса, но в один прекрасный день у Майки родился план. И это был очень хороший план. Он знал в точности, когда Такемичи вернётся домой. Он как никогда был уверен в правильности своего решения, и встретил его, в чем мать родила. Когда Ханагаки предстал перед ним, он стоял на кухне и пил холодную воду из бутылки, медленно глотая ее. Он почувствовал на себе взгляд Такемичи, впивающийся иглами, изучающий каждый сантиметр его кожи и тяжелеющий от благоговения и желания. Ох, это было больше, чем желание. И Майки его прекрасно понимал. Звук упавшей на пол дорожной сумки пронзил безмолвное напряжение в комнате. — Манджиро… ты… — На твоём месте, я бы предпочёл поторопиться. И ни в коем случае не заставлял меня ждать, Ханагаки Такемичи, — спокойно ответил он, закрыл бутылку и поставил её на стойку. Однако, наперекор всем усилиям, Майки не был спокоен. Его сердце бешено колотилось. Он знал, что от одного взгляда Такемичи на его тело, член станет твердым. На нем ничего нет, кроме этих возбужденных голубых глаз, поэтому нужно было постараться, чтобы Ханагаки не заметил, как быстро между его бледными бедрами формируется стояк. Он прочистил горло: — Я выгляжу достаточно хорошо, чтобы мой парень показал мне, как сильно он скучал? Такемичи оглядел его с ног до головы, заставляя вздрогнуть всем телом. — Ты прекрасен, — сказал он, медленно приближаясь. Остановившись совсем рядом, Ханагаки перевел взгляд с бедёр на лицо Манджиро, и тяжко, судорожно сглотнул. — Ты хочешь меня съесть? — Да. Руки Ханагаки дрожали, а глаза подтверждали честность его ответа. Майки медленно повернулся к нему спиной и облокотился на кухонную стойку. Оглянувшись через плечо и заставив себя перестать трястись, он бросил на Такемичи томный, мрачный взгляд предвкушения. Такемичи сразу же опустился на колени, а Майки, не в силах это выдержать, стиснул зубы и снова посмотрел перед собой. От первого же прикосновения под кожей зазвенел электризованный оголенный провод. Ханагаки обеими руками ласкал кожу его икр, а затем, медленно двигаясь вверх по ногам и вокруг бёдер, нежно обхватил его задницу. — Ты можешь быть… грубым, — смущённо пробормотал Майки, ощущая желание потереться членом о его горячие ладони. Такемичи ничего не ответил, лишь хватка его усилилась, чтобы сжать и широко раздвинуть ягодицы. Плоский живот Майки сжался. Это было острое, сладкое чувство — ощущение лёгкого дуновения в самой чувствительной части его тела. Он спокойно ждал, пока не почувствовал тепло губ Такемичи, рассыпающих мокрые, голодные поцелуи на его заднице. Майки судорожно вздохнул в знак одобрения и закрыл глаза. Такемичи широко облизывал его ягодицы, а затем ткнулся вперед и оставил длинный мокрый след языка: от основания члена до ямочек копчика. Манджиро застонал от переизбытка ощущений, но это было смертельно хорошо. — Приятного мне аппетита, — прохрипел Такемичи, видимо, окончательно позволяя контролю покинуть его бренное тело, потому что вскоре он с азартом приступил к трапезе. Его язык несколько раз лизнул сфинктер, побуждая его раскрыться и расслабиться. Колени Майки ослабли, когда вибрация от стонов Такемичи коснулась его входа. Ханагаки самозабвенно лизал и посасывал его, пробираясь глубже, и ощущение чувственного, горячего языка внутри — было, пожалуй, самым долгожданным и приятным из всех, что Майки испытывал. Член Такемичи был как старый приятель, которому доверяли, любили (и чертовски ждали), но его язык был как вновь обретенный друг, с которым связь не иссякала ни на мгновение. Манджиро не смог сдержать громкий стон, сорвавшийся с его губ. Его член твёрд, как камень. Он не хочет прикасаться к себе, потому что ему жизненно необходимо кончить тогда, когда Ханагаки соизволит ему вставить. Вскоре он почувствовал, как Такемичи ввел в него палец, а затем стал неторопливо, отточено растягивать его. После нескольких фрикций он добавил ещё один, и провел по анусу губами, а затем грубо толкнул язык вперёд, чтобы в очередной раз попробовать его вкус. Майки едва сдерживался, чтобы не сводить ноги, пока Такемичи жадно поглощал его. Судя по его мычанию, он был на седьмом небе от счастья, но Манджиро знал это наверняка: во время их телефонных разговоров, Ханагаки часто говорил о том, как сильно он хочет заполучить себе каждую его частичку, не упуская ничего. Стоны Такемичи и хлюпающие звуки губ, ублажающих его в самом уязвимом месте, заставляли Майки сходить с ума от удовольствия и вытягиваться на носочках. Дрожь прошла вдоль его позвоночника. Он не мог больше ждать. — Х-хорошо… хорошо, хватит, — задохнулся Майки. — Смазка… — Смазка? — пьяно протянул Такемичи, будто вспоминая о чем-то очень важном, но утратившим значение рядом с попкой Майки. — Да! Я-ох… я готов. Смажь и оттрахай меня. Такемичи усмехнулся, дерзко укусив одну из ягодиц, на что Майки мило зашипел, как котёнок. Надо отдать должное, Такемичи знает своего парня и знает хорошо. Поэтому, когда он потянулся в карман, чтобы достать маленький флакончик с лубрикантом, Майки не удивился. Ханагаки всегда предугадывал следующий шаг Манджиро, и быть готовым трахнуть своего парня, когда тот попросит, было одной из тех вещей, в которых он преуспел. К тому же, не стоит забывать, что перерыв в две недели — для них рекордный, чёртов, срок. Поэтому если бы Такемичи прибыл домой, а заветной баночки поблизости не оказалось, Майки бы сам его трахнул. Кстати, о Майки. Едва он услышал заветный щелчок крышки, его тело конвульсивно задрожало, и трясло его до тех пор, пока Такемичи не выдавил немного смазки на ладонь. Краем глаза он заметил, как рука его возлюбленного дёрнулась. А потом всё прекратилось. Он почувствовал, как головка члена Такемичи прижалась к его входу. Он закрыл глаза и упёрся локтями в стойку, чтобы удержать свой вес. Первая проба после длительного перерыва (обычно – три дня) всегда выходила слегка мучительной, но Майки это страшно нравилось, поэтому он до крови кусал губы, лишь бы не позволить Такемичи остановиться. Ведь как только он полностью вошёл в него, узел удовольствия, образовавшийся внизу живота, приветственно и благодарно сжался в ответ. Такемичи тяжко дышал, предоставляя Майки возможность привыкнуть к этому потрясающему ощущению. Он вернулся. — Не замирай. Двигайся, — приказал он, ощущая, как по вискам шарахнуло давление, а мышцы напряглись. Такемичи ничего не ответил, он просто выпустил хрип, отстранился и пару раз осторожно толкнулся вперёд, прежде чем начал ускорять темп. Не прошло и минуты, как Ханагаки стал грубо вбиваться в него — Майки задохнулся и громко простонал. — Блять, — вскрикнул он, закрывая глаза, и позволил удовольствию захватить его. Его парень грубо трахал его раком на их кухне. Теряя рассудок, он опустил голову на стойку, и прохлада полированной поверхности послужила панацеей для его перегретого тела. Он хотел оставаться в этом моменте до конца своих дней, позволяя любимому мужчине использовать его и трахать так, словно ему всегда недостаточно. Такемичи полностью разрушил все представления о ком-либо другом в его жизни. Он никогда не думал, что доживет до того дня, когда единственное, что ему будет хотеться делать – это прогибаться и позволять Такемичи брать его каждый раз, когда он нуждается. Ему было всё равно, когда и при каких обстоятельствах. Он хотел, чтобы Ханагаки получал удовольствие от его тела и наполнял его, когда кончит, оставляя частичку себя в напоминание о том, кому он принадлежит. Он знал, что зад будет болеть, но он хотел этого. Ощущение члена Такемичи внутри него должно было продаваться в магазинах. Он и не предполагал, что относительно долгая разлука заставит Ханагаки слететь с катушек — и, о боже, — это было чертовски хорошо. Впрочем, Такемичи всегда знал, что с ним делать. Майки нравилось это, как и забота Такемичи, и медленные занятия любовью, но он уже давно всеми силами дразнил его, чтобы заставить думать только членом и инстинктами. Он не стеснялся признавать, что в своих фантазиях часто видел, как его вдалбливают в матрас, в пол, трахают в раздевалке перед гонкой и на студии, где работает Такемичи, среди сценических декораций. В общем – везде, где только можно. — Пожалуйста, не останавливайся, — взмолился он. Майки хотел именно этого: он хотел, чтобы его трахали так, будто он не имеет значения. Он хотел, чтобы Такемичи взял его и пользовался им, пока не получит то, что хочет. Такемитчи. Такемичи Ханагаки забрал его сердце. И он должен забрать его задницу, полностью монополизировать ее и обустроить исключительно под себя. Он хочет, чтобы Такемичи нагнул его так низко и жёстко, чтобы без труда впечататься в его душу своей эрекцией. Майки не может перестать стонать. Каждый раз, когда прорезались его крики, Такемичи вновь и вновь вознаграждал его, безжалостно отбивая ритм по простате. Колени его ослабли, а тело стало дрожать. Майки дрожал от желания кончить. Он долго не прикасался к себе, он хотел, чтобы ощущение этого безрассудства, этой острой, опасной грани, длилось как можно дольше. То, как Такемичи тяжело дышал позади него, то, как с его тела падали капли пота, его запах, его рвение — всё это безумно возбуждало Майки. Потянувшись вниз, чтобы подрочить себе, он сосредоточился на члене Такемичи внутри себя и подстроился под его ритм. Он думал о том, как Ханагаки смотрит на него. О том, что чувствует к Такемичи. Он думал об их совместной жизни, и его яйца поджались, когда из члена вырвались струйки спермы. Он не понял сам, как громко закричал, но услышал почти мученический стон Такемичи, когда задница сжалась вокруг его восхитительного члена во время оргазма. Ханагаки продолжал, а Майки становился все более чувствительным и перевозбужденным. — Давай, Та-ке–митчи, — хрипло протянул он, всхлипывая, — давай, кончи в меня… Наполни меня. Этого было достаточно: он услышал, как Такемичи низко зарычал и вскрикнул, прежде чем ощутить тепло его спермы. Ханагаки глубоко толкнулся в него в последний раз, заставляя Майки вытянуться и приподняться на носочках, когда схватил его запястья и завёл их за спину, чтобы убедиться, что он вогнал в него всё, до последней капли. Майки ошалело улыбнулся, откидывая голову на влажное плечо и слепо ища губы Такемичи, которые мгновенно захватили его. Он не прекращал улыбаться в поцелуй, зная, что будет чувствовать фантомное присутствие члена Такемичи ещё несколько дней, что ощутит, как его семя будет стекать по ногам до конца дня. — Добро пожаловать домой… — промурлыкал он, прежде чем заскулить от внезапной, уже непривычной пустоты. Он глубоко выдохнул и задрожал, когда белые струйки потекли по его трясущимся ногам. Гребаный Ханагаки самодовольно хмыкнул, когда Майки резко развернулся и тут же свалился ему в руки. Их взгляды встретились, и Такемичи бережно коснулся губами его щеки: — Манджиро, — прошептал он едва слышно, — Ты мой дом. Знаешь? В ответ он заторможено кивнул, буквально тая от его голоса и рук, что держали крепче любого каната. Он понял, что сможет преодолеть ту толику обиды, которую испытывал, если это будет продолжаться всю его жизнь.