Агнес

Был ли я знаком с госпожой Агнес М.? Нет, господин следователь. Тогда, может, я знаю ее мужа, господина Давида М.? Или знаком с ее семьёй? Нет, господин следователь. Нет, господин следователь. В салоне авто пахло спешкой и несвежей рубашкой, мокрой от пота. Я был сам не свой от жары. Тягучими волнами зной впитывался в меня, проникал в каждую клетку, вымещал влагу и лишал покоя. Нервно отбивая дробь на руле, я разглядывал проносящийся мимо парк. Размякшие родители обмахиваются газетами, дети похожи на ленивых мух. Пустые карусели. Качели с головой и хвостом крокодила. Выцветшее колесо обозрения с кабинками, расписанными под зверей. Чертова жара! На повороте солнце залило мне глаза. Отвернувшись, я успел заметить, что кабинка с искривленной оскаленной мордой тигра как раз была в зените, на самой вершине. А дальше: Неясное метание навстречу. Удар. Паутина трещин на стекле. Смятый, как подарочная бумага, металл. Выбегаю. Я весь — вопрос. Как?.. Она лежит — вся вывернутая, искривленная, покоробленная. Рука под невозможным углом, пальцы напряжены, загребают по асфальту. Бледное лицо, испарина на лбу. Губы скривились будто бы в капризной, прихотливой усмешке. Бордовая помада, резкие границы рта. И темная, почти черная, струйка из уголка губ. Стою и смотрю. Солнце плавит затылок. Скорее чувствую, чем вижу, как вокруг собирается толпа. Локоны с красноватым отливом. Одна прядка игриво и словно издевательски спускается на лицо, дрожит от прерывистого дыхания. Неопрятная старуха рядом что-то хрипло орет мне. Почему-то я думаю, что это её мать. Скручивают, кто-то из зевак бьет меня по лицу. Кровь во рту. Пока меня не оттащили, я рвусь к ней взглядом. Она теперь спокойна. Рука безвольно свисает. Длинные пальцы, узлы-фаланги. Прядка неподвижна. Только губы неподвластны покою, их всё кривит усмешка. Прежде чем меня заталкивают в полицейскую машину, успею заметить, что на вершине колеса ползет насмешливая мартышка с черными глупыми глазками.

***

Глаза следователя косили, и я не мог избавиться от ощущения, что он занят мной лишь наполовину. — Сказать честно, она была той еще штучкой, — в правом его глазу плескалось на дне желание выпить, а в левом — поскорее с этим покончить. Имя: Агнес М. Её искривленные пальцы из последних сил скребли по асфальту. Возраст: 32 года. Позже я часто сожалел, что толком не рассмотрел её глаза — были ли в уголках морщинки? Может быть, возле зрачка-черной дыры была маленькая точка-омут? Предварительная версия: самоубийство. Он между делом объяснил мне, что так принято писать, даже когда «она всё равно что сама тебе шепнула», — сказал он, указывая кончиком зажженной сигареты на записку. Записка! Единственные два слова, что были между нами. Два слова, которыми она меня обелила, укрыла от подозрений. Два слова и ещё кое-что. На обороте золоченой афишки какого-то жалкого театрика: «Я сама. x x x» И три аккуратных крестика-поцелуя. Наверное, они предназначались её мужу и ребенку — три предсмертных крепких поцелуя, в обе щеки и — на прощание — в лоб. Но мне нравилось думать, что она посылала их мне. Как благодарность — разве я не выполнил то, что она хотела? Как прощение — ведь она бы простила меня за то, что стал причиной её смерти? Её записка отпечаталась у меня на сетчатке. Ночами я до головной боли искал тайное множество смыслов в ней. Неровный, тревожный, колкий почерк. Я гадал, всегда ли он был таким или она писала записку наспех? Психическое состояние: выраженная послеродовая депрессия. Неврастения. Неподтвержденная истерия. Ближайшие родственники: муж (Давид М.). — Та ещё штучка, — говорил устало следователь, кося нам меня одним глазом. — Сами понимаете, как это бывает — после родов у неё снесло крышу. Я не знал, сколько лет ребенку. И хотя у меня не было никаких оснований, я всё же был почти уверен, что у неё сын. Маленький, милый и своенравный — как она — мальчик — сколько же ему? четыре года? три? — он также кривит губы, когда капризничает. — Муж рассказал… Ох, там было что-то о семейном торжестве. Она пыталась проглотить вот такой — он со знанием дела показывает пальцами — осколок винного бокала, вроде того. Мы с Агнес были всюду неразлучны. Когда я проходил вечером мимо пустых машин, она провожала меня взглядом из темного салона — бледная, холодно-ироничная улыбка на губах, струйка крови у губ, голубоватые руки сложены на коленях и словно подсвечены мягким сиянием с картин Куинджи. Она всегда сидела на сиденье водителя, меня это немного удивляло. Она встречала меня по пути домой, молчаливо застыв в окнах домов. Вглядываясь во тьму улиц, я видел её милый силуэт. Тяжело ворочая в замке ключом, я знал — прежде чем щелкнет выключатель, я успею ухватить взглядом фигуру возле двери и согреться прохладным голубоватым сиянием. На миг пахнет терпкими древесными духами и кровью, а потом — раз! — и с потоком света мираж рассеется. Она терпеливо ждала меня, как бы поздно я ни возвращался домой. Я находил обворожительным то, как точно она подобрала помаду в тот день, — точь-в-точь под цвет угольно-бордовой струйки крови из губ. Такого цвета, благородного и страстного, кофе с вишней. Я не мог налюбоваться на воспоминание о завитке локона возле ямки виска. Её тонкие длинные пальцы — искривленные в агонии, царапающие асфальт. Я представлял, как она брала уроки фортепиано, мечтал услышать её игру. В толпе я искал хоть намек на Агнес, хоть блеклую копию, дешевку, подделку. Я вздрагивал, замечая у женщин похожий рисунок кисти и перекрестки вен.

***

Впервые с того дня я сел за руль. В городе застывшая ночь. В салоне всё еще пахло спешкой и несвежей рубашкой, но теперь на лобовом стекле ручейками разбегались трещины, а капот был словно смятая фольга от конфет. На полу упавшее при торможении фото какой-то актрисы, напялившей на себя откровенное белье и дешевую улыбку. Я с отвращением топчу его ногой. Сколько же прошло?.. Месяц я не заводил, месяц не поворачивал ключ зажигания. Руки на руле дрожат, на коленях ружье. Поворачиваю, а лоб покрывается потом — хоть сейчас и не стоит та чертова жара. Я тороплюсь совсем как тогда, вдавливаю педаль в пол. Тот самый поворот, то глупое колесо с кабинками-зверями — сейчас мертвое, неподвижное. Но я не буду останавливаться, нет, Агнес, не в этот раз. Еще поворот — в двух милях от меня уродливая серая стена заднего двора парка. Рядом никого. Я ускоряюсь еще и еще, пытаюсь бороться с комьями земли в горле. Только бы не мимо, только бы не больно. Весь мир становится серым, покрытым трещинами и облупившейся аспидно-серой краской. Мир приближается, вот я уже могу разглядеть отдельные вмятины и трещины. Еще ближе и еще быстрее, ближе, ближе, быстрее… Я торможу так резко, что меня бросает на руль. Прямо перед капотом, так близко и недосягаемо далеко, стоит Агнес — холодная, словно слегка удивленная, насмешливая. Прекрасная, прекрасная. Всё как тогда — завиток пряди, струйка крови, эта улыбка, улыбка, улыбка. Выбегаю. Я весь — вопрос. Как? Но рядом с машиной никого. Я вижу ее в тени деревьев в паре шагов от меня, а вот ее тихий силуэт у светофора позади машины, а вот в горящем окне дома она стоит, опираясь на перила. Я знаю, что стоит мне обернуться, как я замечу, что она сидит внутри машины. Я хватаюсь за голову, рыдаю, бью по капоту. Осыпаю ее ругательствами. Умоляю заговорить со мной. Прошу уйти. Замахиваюсь на нее кулаком. Швыряю камень в лобовое стекло, надеясь, что осколки попадут на нее. Я стреляю в ту Агнес, что смеется надо мной в окне. Я стреляю в ту, под деревьями, что насмехается надо мной. Но что толку?.. Я знаю, что она ждет меня дома в пустых комнатах, такая одинокая, жестокая и совсем живая, живая, живая. Падаю на колени, рву волосы, раскачиваюсь из стороны в сторону. Хочу, чтобы она была здесь и убаюкала меня, как своего мальчика. Хочу, чтобы она выбрала другую машину, другой поворот. Хочу, чтобы она исчезла и никогда не напоминала о себе. Я открываю глаза, тянусь к ружью. Хочу, чтобы она была здесь. Перезаряжаю, руки дрожат. Хочу, чтобы она ушла. Ружье почти заглянуло мне в глаза, палец неровным движением почти нашел курок. Но что-то не так, как должно быть. Что-то идет неправильно. Я оглядываюсь. Осколки стекла, разинутая пасть дверцы. Светофор пульсирует красным в такт крови в моем виске. Я вдруг понял, до чего это странно. Ведь — вот в чем штука! — я остался здесь совсем один, посреди пустой дороги, перед этим помятым капотом. Сломанный, покореженный, как она тогда. Я здесь, а вокруг никого, кроме ночи и аспидно-серого мира в трещинах.