The real prayers are not the words | Настоящие молитвы – это не слова

Поначалу это трудно – позволить себе быть любимым. Дать возможность нежным рукам проникнуть под его одежду, его бинты, его кожу. Лежать неподвижно, пока другой вскрывает его грудную клетку, раздвигает рёбра и обнажает всё неприглядное нутро под ними.   Се Лянь слишком долго был нелюбимым. Падшим светилом. Кем-то жалким, смешным и напуганным.   Поэтому вначале он так серьёзен и медлителен. Так влюблен. Так напуган.   Се Лянь знает, что за свою долгую жизнь он разрушил бесчисленное количество прекрасных вещей, и ужасается, что Хуа Чэн может стать следующим. Но страх теряется под мозолистыми пальцами возлюбленного, обхватившими его шею сзади. Дразнящее поглаживание вдоль талии, нежный поцелуй в месте соединения бёдер.   Трудно позволить себе быть любимым. Но с каждым днем это становится всё легче.     _______     Ноги Се Ляня подкашиваются, он валится спиной на циновку и не может скрыть улыбки, когда Хуа Чэн следует за ним.   Они делают так иногда. Спаррингуются в оружейной. Мечи и ятаганы отброшены в пользу рукопашного боя, столкновение тел во всех смыслах возбуждает Се Ляня, слишком смущенного, чтобы позволить своему разуму сосредоточиться только на текущем моменте.   Или он говорит себе, что это так. Как будто бы он не наслаждается соприкосновениями кожи, украденными поцелуями, используемыми как отвлекающий маневр, ослепительной улыбкой Хуа Чэна, демонстрирующего острые белые клыки.   Хуа Чэн прижимает его к полу, удерживая Се Ляня сильными руками. Он знает, что мог бы вырваться из захвата, продолжить борьбу, даже не вспотев, но он хочет, чтобы его обнимали крепче. Ближе.   Одежды давно сброшены, они оба оставили только свободные брюки. Нет необходимости соблюдать благопристойность, когда драка ­– такая очевидная прелюдия. Крепкая грудь Хуа Чэна почти прижимается к Се Ляню. Каждый вдох сокращает расстояние, давая сердцу Се Ляня передышку, настолько это возможно в близи от своего возлюбленного.   – Сань Лан такой сильный, – почти шепчет Се Лянь. У него кружится голова и под кожей нарастает неумолимое тепло; ровный стук сердца набирает скорость. Он решил прочистить горло, потому что не смог привести в порядок мысли. – Не сдерживается ради своего мужа. Это хорошо, я бы разозлился, если ты бы сделал иначе.   – Гэгэ, – Хуа Чэн выгибает бровь, уголки его губ чуть приподнимаются. – Ты позволил мне победить.   – Что? Нет! Зачем бы мне так делать?   Улыбка Хуа Чэна становится шире, когда он садится, обхватывая талию Се Ляня бёдрами. Это движение задевает кое-какую часть Се Ляня, что умирала от желания привлечь к себе хоть немного внимания. Глаза Се Ляня на мгновение закрываются, когда кровь приливает к его щекам.   – Сань Лан, ах... прояви ко мне хоть немного почтения, хорошо?   – Мм. – Хуа Чэн наклоняет голову, притворяясь, что думает об этом. – Нет.   Он слегка сдвигается, когда его руки начинают блуждать. Одна из них проскальзывает под пояс штанов Се Ляня, обхватывая ладонью наливающийся член. Предательские мысли Се Ляня требуют отложить все дела на потом, держаться сколько сможет.   – Совсем чуть-чуть? – Се Лянь умоляет, а его тело взывает к противоположному, бёдра приподнимаются, чтобы потереться о Хуа Чэна. Он хочет этого, хочет его.   Он не нервничает, это не ново. Они занимались любовью бесчисленное количество раз, и все же... та часть его сознания, где поселилась неуверенность, не может перестать кричать ему остановиться. Оттолкнуть. Что он не заслуживает этого – окунаться с головой в удовольствие, после всего, что натворил. Что он как-то испачкает Хуа Чэна своей близостью, позволив ему увидеть всё, что Се Лянь с таким трудом скрывает. Проклятые оковы больше не сдерживают Се Ляня, но отголоски всего, что они забрали, всё ещё свежи.   А затем Хуа Чэн целует его, заставляя мысли остановиться, пока ничего не остаётся, кроме мягких губ и умелой руки, что отказывается замирать. Невозможно отрицать безграничную привязанность и желание Хуа Чэна, наблюдая за тем, как он поклоняется телу Се Ляня.   Иногда нежно, иногда грубо. Всегда с почтением. Хуа Чэн – единственный человек, что относится к Се Ляню как к богу, которым он и является, независимо от того, когда, где и в какой ситуации они оказываются.   Хуа Чэн прерывает поцелуй, чтобы опуститься ниже; облизывает и посасывает чувствительную шею. Се Лянь практически тает, становясь бескостным и податливым под ним.   Этот секс медленный и сладкий. Се Ляня чрезмерно заботливо растягивают прежде, чем Хуа Чэн войдет. И, оказавшись внутри, он двигается без спешки. Размеренные движения, длительные скольжения. Дыхание Се Ляня прерывается при каждом толчке и скольжении назад.   Се Ляня и раньше разрывали на части, причем гораздо менее приятными способами, но только Хуа Чэн вызывает желание раскрываться. Только Хуа Чэн может ослабить страх, прицепившийся к Се Ляню, словно мокрая одежда, залитая безжалостным дождем.   Постепенно нарастающее пьянящее удовольствие наконец достигает своего пика, и Се Лянь кончает с едва сдерживаемым стоном. Хуа Чэн продолжает толкаться в него; движения внутрь и наружу сменяет чрезмерная чувствительность. Превращает это во что-то большее. Не совсем больно, но Се Лянь не стал бы возражать, будь это немного болезненно. Это обостренное чувство усиливается от того, что его обнимают со всей нежностью в мире, и он не может дождаться, когда Хуа Чэн наконец кончит. Разольётся внутри него, пока он теряется в дымке этой блаженной боли.   – Дянься так добр ко мне, – хрипло хвалит Хуа Чэн. За этими словами ничего нет, они не произносятся как молитва или не несут скрытого намерения. Удивительная искренность, и Се Лянь чуть не расплакался от того, насколько это его поразило.   – Это Сань Лан добр, – умудряется выдавить Се Лянь. Его руки сжимают предплечья Хуа Чэна, впиваясь ногтями в кожу. – Так хорошо.   – Ах, Дянься...– Хуа Чэн едва заметно ускоряется и Се Лянь сжимается вокруг него. Так они и кончают вместе. Бог и его последователь.   В ошеломляющем экстазе Се Лянь не может различить, кто он такой.     _______     Се Лянь всегда был всего лишь человеком.   Долгое время он обманывал себя, считая себя кем-то другим.    Кем-то лучше.   Кем-то проще.   Но теперь он окончательно вспоминает. Хуа Чэн помогает ему не забыть.    В Храме Тысячи Фонарей нет молитвенных подушек. Нет места, где можно преклонить колени и умолять, ставя просящего ниже бога, к которому он взывает. Се Лянь не нуждается в преклонении и никогда не понимал, для чего он сам должен это делать.   Кажется, теперь он понимает.   Хуа Чэн опирается на алтарь, его взгляд подернут желанием, а руки вцепились в волосы Се Ляня.     Прошло много времени с тех пор, как Се Лянь настолько охотно преклонял колени.     _______     В груди Се Ляня дыры. В его шее, в его торсе. Они зажили, не оставив каких-либо шрамов, но те всё ещё на месте. В его сознании. Он чувствует их.   Большую часть времени он отворачивается от этой мнимой боли. Успокаивает её, игнорируя саму мысль о том, что она когда-либо существовала.   Но он вздрагивает, просыпаясь от сна, который не хочет вспоминать...и это больно.    – Гэгэ?   Рядом с их кроватью горит свеча, освещая теплым светом озабоченно сдвинутые брови Хуа Чэна. Его волосы цвета воронова крыла распущены, глазная повязка не скрывает его черт. Се Лянь тяжело вздыхает, пытаясь сосредоточиться на лице своего возлюбленного. Желает впитать в себя Хуа Чэна, раствориться в нём.   – Плохой сон?   Се Лянь хотел солгать, но уже кивнул, потому что Хуа Чэн наверняка заметил его грудь, превратившуюся в кровавое месиво. Он не может проигнорировать это.   Одна из рук Хуа Чэна обхватывает щёку Се Ляня, а он накрывает её своей. Прикосновения его мужа никогда не были нежеланными. Это даёт ему точку опоры.   Он по-прежнему не опускает взгляд.   – Я в порядке, – лжет Се Лянь. Его дыхание сбивается, и Хуа Чэн выглядит таким беспомощным, что Се Лянь едва не рассмеялся. Или заплакал.   Судя по изменившемуся выражению Хуа Чэна, он, возможно, на самом деле сделал и то, и другое.   – Что тебе нужно? – то, как это было задано, не оставляет у Се Ляня сомнений, что он может сказать что угодно, и Хуа Чэн выполнит его просьбу. «Только ты» – Се Лянь открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле, словно он пытается проглотить что-то вязкое.   Похожее на кровь.   Поэтому он берёт то, что хочет, не спрашивая. В любом случае, это всегда даётся добровольно.   Се Лянь прижимается к мужу так близко, как только может; сильные руки инстинктивно обхватывают его и держат, пока он дрожит. Его голова прислоняется к груди Хуа Чэна, прямо над сердцем.     Ничего не слышно, ведь оно больше не бьётся, но Се Лянь знает это сердце так же хорошо, как своё собственное. И оно работает лучше, чем у кого-либо ещё.   Он не уверен, как долго сидит, свернувшись калачиком в объятиях Хуа Чэна, но в конце концов его дыхание выравнивается, и боль уступает место усталости, проникшей в его кости.   Теперь он не боится видеть свою грудь. Она гладкая и незапятнанная. Словно ничего и не случилось. Он крепче прижимает Хуа Чэна к себе.     _______     Восемьсот лет следования пути совершенствования в чистоте. Восемьсот лет без проблем, без влечения.   До Хуа Чэна.   И поэтому Се Лянь должен решить.   Первый путь – продолжить воздержание, что стало под сомнение с момента возвращения Хуа Чэна, второй – полностью отказаться от него и лишиться своих духовных сил.   Се Лянь выбирает третий вариант, что характерно для него.   У него состоялся разговор с Пэй Мином, который, как минимум, был поучительным.     _______     Хуа Чэн с легкостью поднимает его, обхватив холодными руками за талию и сжимает упругий изгиб ягодиц. От этого движения у Се Ляня все внутри переворачивается, и он гонится за удовольствием. Он прижат спиной к стене, ноги разведены и обхватывают Хуа Чэна.   – Ах! Сань Лан, – вскрикивает Се Лянь. Его руки впиваются в плечи Хуа Чэна, когда тот делает особенно резкий толчок. Голова Се Ляня опускается на изгиб шеи Хуа Чэна; он резко выдыхает, прежде чем лихорадочно прижаться губами к коже и засосать её.   Его муж не единственный, кто любит оставлять следы.   – Гэгэ сегодня выглядел таким красивым в красном. – Хуа Чэн хватается крепче. – Совершенный... ах, восхитительный. Пришлось сдерживаться, чтобы не взять тебя тогда, и остаться там...   Если бы все тело Се Ляня уже не раскраснелось, он уверен, что эти слова исправили бы это. Такой бесстыжий! Они ведь весь день провели в Игорном Доме…   Эта мысль подталкивает его к краю.   Хуа Чэн продолжает трахать его. Выходит и опускает только после того, как Се Лянь расслабит бёдра. Разрешая без слов.   Они лежат вместе на циновке, измученные и потные. Се Лянь тянется за рукой Хуа Чэна, но её встречают на полпути. Хуа Чэн с улыбкой подносит их сцепленные руки к своим губам.   Се Лянь возвращает её с сияющими глазами.   – Хочешь ещё раз? – спрашивает он, словно Хуа Чэн не собирался предложить то же самое.    Улыбка Хуа Чэна становится хищной.    – Всегда.   Три – по-прежнему счастливое число Се Ляня.     _______     Есть нечто особенное в прикосновениях.   Се Лянь не задумывался об этом, когда с легкостью обнимал и похлопывал по плечу. Но правда в том, что ты никогда по-настоящему не скучаешь по чему-то, пока это не потеряешь.   Потом на него давило слишком много испуганных рук, и он провел какое-то время молясь, чтобы никто никогда больше не прикасался к нему.   Он сидит в ванне с Хуа Чэном, прижимаясь спиной к груди, убаюканный уверенными пальцами, расчесывающими его волосы. Глаза Се Ляня закрываются, когда пряди аккуратно зачесывают набок.   Поцелуй легкий, как полет бабочки, приземляется на его щеку.   Он надеется, что Хуа Чэн никогда не перестанет прикасаться к нему.     _______     Се Лянь знает, сколь непостоянным может быть поклонение богам.   Одно неверное движение, одно невыполненное обещание, и вера может рассеяться так же легко, как пыль на ветру.    Хорошо, что Се Ляню поклоняются не только как богу.     _______     – Скорее, Сань Лан, пожалуйста...   – Дянься такой страстный. – Хуа Чэн замирает в области между бёдрами Се Ляня. – Почти всё... Будь терпелив.   Се Лянь упорно трудился весь день напролет на небесах и на земле, решая проблемы и отвечая на молитвы. Он не хочет быть терпеливым. Он не хочет, чтобы к нему относились как к богу.   Он устал. Как человек.    Он тоскует. Как человек.        Се Лянь обхватывает ногами талию Хуа Чэна и прижимает его ещё сильнее. Хуа Чэн делает короткий ненужный выдох, понимая намёк.   Се Ляню требуется два полных захода, чтобы наконец расслабиться; к четвертому он желает, чтобы алтарь храма Тысячи Фонарей был не таким твердым. Обычно ему это нравится, но сегодня… в нём есть что-то хрупкое.   Впрочем, иногда он становится таким, и нет ничего ненормального в том, что его внутренние мысли становятся язвительными или злыми. Большей частью только в отношении себя. Он чувствует себя скверно, что хотя бы на мгновение раскритиковал построенный Хуа Чэном храм.    – Дянься молчит, – замечает Хуа Чэн. – Он хочет остановиться?   Се Лянь прикусывает губу и через мгновение качает головой.   – Нет, только... – он меняет их позу, беря на себя управление ритмом. Хуа Чэн обхватывает его за талию и приподнимается, когда Се Лянь начинает двигаться. Так лучше, но его всё ещё что-то гложет.   Он просто не знает, что именно.    – Ах, Дянься...   Это.   Прямо сейчас он хочет от Хуа Чэна чего-то другого. Он двигается быстрее, цепляясь за каждую часть тела своего мужа, до которой может дотянуться. Хуа Чэн садится, входя глубже, безжалостно попадая по той самой точке; Се Лянь пронзительно стонет и сжимается вокруг него.   – Сань Лан, назови моё имя, – задыхается Се Лянь, когда его разбирают, изменяют, превращают в кого-то, кто верит, что имеет право на это. – Сань Лан, пожалуйста...   – Се Лянь. – глухо выдыхает в его шею, отчаянно целуя. – Се Лянь... Лянь-эр.   Это как молния, как стихийное бедствие; есть что-то такое великолепное и смертоносное в том, как губы Хуа Чэна произносят его имя.   – Ещё, – умоляет Се Лянь.   Даже если он услышит это столько раз, сколько существует звёзд, ему всё равно никогда не надоест.    Как и всегда, Хуа Чэн даёт ему желаемое.