Живожор-ухажёр: Тёмное будущее

- Это что, вода?! - тонконосый тип патетично потряс полупустой бутылкой с минералкой. - Вы что, убить нас всех хотите?! Эстебан вздохнул. Конкретно этого злыдня - да, он уже рассматривал такой вариант. Однако, это талант - так бесить людей! - Да, это вода. Не святая, поэтому, проблем для вас доставить не должна. - произнёс Колиньяр, всё же не удержавшись от шпильки. Знакомые охранники по краям, отвели взгляд, поджимая губы - они-то, в отличии от въедливого клирика в пафосной классической сутане, совсем не обязательной на объекте, суть остроты уловили. Священник же, одновременно презрительно и снисходительно поджав губы, сообщил: - Пронос любых жидкостей в Смирение запрещён. - Только в отсек Волны. Я же направляюсь в Скалу. Ну как, направляется... его направили. Очень настойчиво направили, прервав лекцию на середине - хорошо хоть та была последней, не пришлось отменять другие. Но, опять же, слухи о его конвоировании четырьмя оболтусами из Смирения по Академии ещё месяц курсировать будут, снова привлекая к нему излишнее внимание. Эстебан, конечно, та ещё дива и пава, но столько лет пристального наблюдения спустя, ему уже не требуется подтверждение своей исключительности. Он и так знает, что уникален. Однако, клирик скривился ещё сильнее, своим невысоким ростом стараясь нависнуть над ним и цедя: - Сударь Колиньяр, давайте не будем выяснять, кто из нас лучше знает правила. На что Эстебан, вежливо скалясь, кивнул, поправляя: - Доктор Колиньяр. - он едва заметно качнул рукой на бедре, выставляя навершие клинка вперёд. - Давайте. Это и так ясно, потому что все правила и условия содержания объектов писал я. А кому ещё? Колиньяр был одним из немногих, кто не только общался близко и остался в живых, но и на себе был знаком с потенциалом и силами здешних обитателей, оставшись при этом в своём уме. Клирик плаксиво скривился, набрал в грудь воздуха для крика, но Эстебан, резко выдвинул вперёд ладонь, останавливая его, и мерно произнёс: - Слушайте, собираетесь отправить меня восвояси, запретив проход - пожалуйста, я не по своей воле здесь. Только вот, меня уже через полчаса притащат обратно и вам опять придётся меня проверять, так что, давайте не будем тратить время и беспокоить кардинала и продолжим процедурал, идёт? Святой отец, до сих пор не удосужившийся представиться, скривился ещё сильнее, напоминая урюк, и махнул рукой в сторону металлоискателя. - Проходите. - И не подумаю, я не самоубийца. - покачал головой Эстебан, улыбаясь ещё шире, ощущая, что ещё немного, и он всё же отсюда уйдет, не выполнив свою задачу. У него осталось не там много нервов в целом, чтобы тратить их на идиотов. Сбоку послышалось покашливание, и один из охранников, набравшихся смелости, сообщил: - Эм... Доктор Колиньяр имеет право не проходить через металлодетекторы из-за наличия имплантов в теле. - мужчина наклонился к пульту, нажимая пару кнопок, отключая прибор. - Проходите, эр Эстебан. - Металлические импланты?! - снова перешёл на визг клирик, но Эстебан уже проскользнул вперёд, передёрнувшись от прошившего тела электромагнитного возмущения, не дожидаясь крика, и скрылся за мгновенно закрывшимися за ним дверьми. Остановился, переводя дух, и посмотрел на двух смущенных охранников - на громкость голоса священника Создатель не поскупился, и его вопли были слышны даже здесь, хоть и едва-едва. - Кто пустил сюда этого идиота? - подняв на макушку очки, Колиньяр с нажимом провёл ладонью по лицу. Охранники переглянулись, начиная идти за ним следом, но пояснили: - Сударь Авнир, - о том, что индюк в рясе достал даже охранников, говорило уже то, что в обращении к нему те забыли о сане. - Зная, насколько важно Смирение, напросился на должность временного смотрителя, ожидая, что это возвысит его над другими кандидатами на кардинальское кольцо. И на посту своём он служит ревностно, настолько, что на днях раздел кансильерского посланника до самого белья, ещё и шпагу отобрал. Так что, ловко вы, эр Эстебан, от него отделались. И легко. Эстебан прикусил губу, чувствуя, что ещё немного и его глаза провалятся в череп, звучно стукаясь о затылок - так он их закатил, представляя, какой скандал будет, когда доказательств самоуправства клирика хватит для выяснения отношений между кардиналом и кансильером. Ещё и в его вызове вне расписания наверняка виноват. Хотя, такую наглость точно нужно карать: забрать у человека личное церемониальное оружие, которое позволялось носить даже в присутствии коронованных особ? Формально, это было логично, и клирик наверняка руководствовался идеями безопасности, а не только собственным самодурством, мол, пленники могли использовать фактор неожиданности и воспользоваться чужим оружием, но... Ни один из Гнева не стал бы использовать оружие. Они были ими сами, совершенным из них. - Что ж, тогда пожелаем отцу Германа здоровья и хорошо отдохнуть в отпуске, чтобы он из него благополучно вышел как можно скорее. - выдохнул он, снова опуская очки и пытаясь пригладить волосы. Бесполезно - хоть основная часть была покорна, упрямая седая прядь снова выбилась из заглаженной назад чёлки, выделяясь серебристыми нитями над каштановой рыжиной. Охранники согласно сотворили защитные жесты, присоединяясь к его мольбе и замерли у лифта. По протоколу, один из них должен был зайти вместе с ним, чтобы проконтролировать, но... Эстебан был своеобразным исключением из правил. Особенно из тех, что писал сам. Например, в отсек Скалы не пускали тех, кто имел в себе протезы с содержанием металлов, любых, но не он. Объяснялось это, кстати, просто: Живожор бы не стал забирать собственный подарок. По стенкам лифта прошла ритмичная вибрация и Колиньяр, выгнув бровь, положил на одну из стен руку, тут же слыша, так явно, словно певец стоял у него за спиной: "У любви моей характер - Саван подвенечным платьем. Хоть всеобще осужденье, Я склоняюсь в благовенье. Если б Небеса вещали - Только б этими устами. День седьмой тьмой душу гложет. Яд седьмицей жжёт под кожей. Молвят всюду: "Мор врождённый!" Храму нас спасать негодно. А мне нет греха прекрасней Чем тебя касаться пастью. Мой недуг - моя отрада, Я рождён быть вам отравой. Но коль хочешь - исцели. Аминь, аминь, аминь..." Эстебан отнял руку, обрывая песню, задумываясь. Кажется, даже не смотря на наличие Авнира неподалёку, настроение у Окделла было неплохим. Но тогда его визит был... не то, чтобы бессмысленным, но близким к таковым, потому что проблема точно была не в Живожоре... На выходе из лифта его уже ожидали ещё двое охранников, передавая лист с посланием. Прочитав его, Колиньяр вздохнул, и вернул бумагу, направляясь к маячившей впереди двери, ведя по стене кончиками пальцев, продолжая слушать Окделла. Чисто технически, ни Ричард его, ни Эстебан его, слышать не могли, учитывая почти метровый слой изоляции со всех сторон, но... Это - Окделл. Он всегда умел делать так, чтобы его слушали, хотели того люди или нет. Где-то на середине коридора правую половину тела привычно окутало тепло: металл внутри него реагировал на присутствие своего Повелителя, чуть ли не светясь от предвкушения. А может, и светясь, по крайней мере, зелёный блик вплавленного в грудину демантоида Эстебан разглядел даже сквозь рубашку, но едва он его заметил, проходя слепое пятно камер, как тот смолк, чтобы не привлекать чужое внимание. Эстебан вздохнул, замирая перед дверью. Его тело, вопреки всему, реагировало на встречу с Окделлом, хотел он того или нет. Дверь открылась, и он прошёл внутрь светло-серой комнаты. Взял у стены один из складных стульев, и, установив его неподалёку от предупредительной черты, занял своё место, только после этого поднимая взгляд на своего собеседника и произнося: - Здравствуй, Окделл. Надорец сияет, как солнышко, со звяканьем цепи подходя к самой границе: - Добрый день, Эстебан. О, или мне стоит называть тебя теперь “доктор Колиняр”? Эстебан поджимает губы, чувствуя желание рубануть выданной на днях докторской саблей по умиротворённой улыбке Окделла. Защита докторской, как и она сама, на тему исторического аспекта девиантного поведения в Талиге - полнейшая формальность, необходимая для очередного подтверждения нормальности его жизни, как и вся научная деятельность. Себе он давным-давно всё доказал. - Тебе это нравится? - поднимает бровь Эстебан, придвигая стул ближе к прозрачной стенке, разделяющей их. Улыбка Ричарда становится шире, когда тот кивает, встряхивая русой, отросшей до неприличия чёлкой: - Красиво звучит, тебе идёт. Наконец-то твой ум начали оценивать более-менее верно. Колиньяр выдыхает. В чужом голосе звучит гордость за него, но… чего ещё можно было ожидать? Ричард гордиться им, как родитель гордится своим ребёнком или мастер - шедевром. Он имеет на это право, ведь считает (и не безоснованно) что это он создал Эстебана таким, какой он стал. Эстебан знает его с шестнадцати лет. Сейчас ему - тридцать, Окделлу - тоже, хотя оба, со всеми своими сединами, шрамами и двойственными золотыми звёздочками хищности в зрачках выглядят едва ли на двадцать три. И в этом тоже виноват Ричард. " Нужно его подстричь" - думается Эстебану против воли. Для любого Гнева, статичность и изменчивость - в какой-то мере управляемые свойства, сознательно и без. И за те дни, что они не встречались, по-лаикски чопорная стрижка, которую Ричард сохранял несколько лет, обросла донельзя. Обычному человеку для подобного результата понадобился бы год, Окделлу - тех недель, что правил в Смирении Авнир, чтобы выразитель подсознательный протест произволу клирика. "Ну, или хотя бы расчесать нормально, а то аж пальцы бесятся, не волосы, а звериные космы! Окделл, словно услышав его мысль, хмыкнул, смотря на него исподлобья заискивающе, и Эстебану на секунду захотелось вцепиться в его глотку, растерзать, разорвать, сожрать... Колиньяр через силу отвёл взгляд, поправляя очки. И собственное, лишь отчасти практическое рассуждение, и неприкрытое любование Ричарда, как и возникшие за этим разрушительное желание, лишь доказывали, что влияние Окделла всё ещё слишком сильное для того, чтобы быть бесследным. Впрочем, а может ли тот, с кем знаком почти половину жизни, остаться бесследным? Они познакомились в шестнадцать. Сейчас обоим - тридцать. У Ричарда - просторная камера, репутация безумца и регулярное питание, полностью соответствующее его уникальной диете. У Эстебана - докторская степень, лекции в Академии и половина скелета не осыпалось в щепу только благодаря металлическим нитям и драгоценным крошкам, чужой волей спаявших их воедино. Всё, что они имеют, каждый получил от другого. ...и ещё вопрос, кому повезло больше, потому что в Смирении Ричард живёт, как в санатории, а регулярное желание прибить кого-нибудь из идиотов, усложняющих его и так не слишком простую жизнь подавляет в себе Эстебан. Окделл внезапно ведёт носом, подняв лицо, а после изумлённо выдыхает: - О. У тебя появилась новая девушка? Доктор замер, чувствуя, как холодеет в костях золотой сплав от чужой ревности и собственного испуга. Где-то на задворках сознания проказливо хихикнула тень Констанса, да покачал головой призрак Людвига. Живожор - кошмарная, всеядная тварь. Живожор пожирал даже Ричарда, глодая его ревностью по тому, как и с кем проводил время Эстебан, которого тот считал своей собственностью. Своей добычей. - Окделл, хоть ты и считаешь меня садистом, - шипя произносит Эстебан, обхватывая подлокотники кистями до скрипа. - Я не настолько настроен на уничтожение людей, чтобы вовлекать в охоту кого-либо. Нет. Ни снова. - А… - довольно тянет тот. - Значит, у тебя появилась новая поклонница? Милая студенточка, влюбившаяся в собственного преподавателя? - он прикрывает глаза, принюхиваясь тщательнее: - Блондинка, лет восемнадцати, предпочитает тяжелые духи, из многодетной семьи, родители недавно развелись. - Окделл снова делает вдох, приоткрывает рот, словно пробует воздух на вкус, и завершает: - Ратонова дрянь. Он ведёт головой в воздухе, и на секунду, всего на секунду, Колиньяр замечает, как дёргается, выгибаясь и удлиняясь, расстягивая кожу, челюсть, но эта метаморфоза обращается вспять также быстро, как и возникла: Ричард лишь выглядит импульсивным и нетерпеливым, если бы так было на деле, он не смог бы стать настолько хорошим охотником. Он не собирается давать своим тюремщикам ещё больше информации о себе. Если в начале у Эстебана была хот какая-то надежда на то, что девушка останется в живых, то теперь она угасла на корню. Любой Гнев истово ненавидел ратонов и всё, что с ними связано. Всех, кто с ними связан. И таких, тронутых пустотой, истребляли, едва заметив, благо, те сами к ним стремились, в обоюдном желании уничтожения. Ричард, подавив оскал, мягко заметил, вновь к нему повернувшись. - Эсти, не беспокойся. В этот раз я постараюсь потише, ты даже не заметишь. Эстебан впивается ногтями в ладони, стискивая кулаки, и выдыхает: - Но я буду знать. И давать показанию по внезапному исчезновению студентки тоже мне. Ну хоть избавляться от трупа, придумывая алиби не придётся. Спасибо, и так хватило, на всю жизнь запомнил, наскольким во многих смыслах может быть неудобным человеческое тело. - В первый раз что ли? - пожимает плечами Ричард. Он бы и руками развёл, да на тех, для успокоения охраны, красуются тяжёлые оковы, полностью скрывающие кисти. Обычному человеку даже поднять тех от пола, чтобы стоять ровно, тяжело, но Окделлу они - что детские варежки, и он прикладывает силы, чтобы наоборот, сохранить те целыми. Колиньяру в который раз становится горестно и смешно от осознания. Гнев Абвениев - редчайшее генетическое заболевание, передающее по наследству, способное за несколько лет полностью уничтожить чужую личность. Гнев порабощает, делает из человека зверя, способного существовать только употребляя человеческую плоть. Извращает саму природу, корёжит, давая силу и способности, забирая душу… Сказка, наскоро придуманная для общества, нелепая и лживая донельзя, оказалась живучей, только эффект дала неожиданный: бедным больным начали сожалеть. А Ричард и остальные “болезненные”, не будь дураками, воспользовались. Мешать добыче самой лезть в пасть? Какая дурость.. Кардинал и консильер радуются тому, что заточили опасных зверей в клетку, уже который год споря, как бы надеть на них ошейники и заставить служить. Ещё больше, чем сытые и холёные сущности изволят одаривать их милостью. Их можно понять. Колиньяр знает, что ведёт Сильвестра, что ведёт Матильду, сменившую Штанцлера на его посту... Уже хотя бы за эту перестановку Талиг должен быть благодарен своим чудовищам: Ракан служит не за страх и не за совесть - за возможность отомстить за внука, и дай Создатель, чтобы она никогда не узнала настоящую причину того, почему его сожрали. Эстебан выдыхает, вспоминая повод, по которому ему “настоятельно рекомендовали” сегодня навестить Ричарда вне графика и произносит: - Сутки назад лайнер, на котором должно было состояться собрание глав нескольких технически корпораций пропал с радаров. Ты что-нибудь об этом знаешь? Окделл прищуривает один глаз, сосредотачивая двоящийся зрачок на нём, и тянет: - Ну, как сказать: Тино давненько не видел Арно, соскучился… Колиньяр снимает очки и со вздохом закрывает ладонью лицо. Как он и думал… Олень - обычный человек, он внушаем сильнее, и доступ у него ниже, так что, с Приддом ему видится разрешают существенно реже, что на характере Валентина сказывается не лучшим образом, и тот начинает чудить. Певчий чудит - Волна начинает чудить следом - происходит хрень - руководство вспоминает, что сидит на бомбе с зажённым фитилём и пытается судорожно его тушить, ища метод, как поскорее успокоить Гнев - Арно разрешают навестить Тино. - А почему сам не сказал? - отщипав переносицу и вернув самообладание (нет, точно нужно устроить себе отдых, последние три недели даже поспать толком не получалось. он опять играет в догонялки со здравомыслием), уточнил Колиньяр. - На него новый хмырь прототип новейшего кляпа повесил, проверить, вот он в молчанку и ушёл, обиделся. - рассмеялся Ричард, и Эстебан, застонав, согнулся, пряча лицо в ладонях у самых коленей. Он был готов дать зуб, что на том лайнере был тот, кто этот кляп разработал, и что Авнира скоро сожрут: такого ни один Гнев не простит, и тем более Придд. Судя по всему, тот до сих пор жив и бесит окружающих только потому, что Герман оказался удивительно настойчив в своей просьбе и перед отпуском умаслил весь Гнев, взяв в с них слово, что те никого не убьют из персонала Смирения... по крайней мере, пока он не вернётся из отдыха. Супре был мудрым человеком, но знал, что идиоты могут оказаться везде, особенно на опустевшем "святом месте", и старался хоть как-то обезопасить своих подчинённых. А их чудовища были слишком гордыми, чтобы нарушать данное слово, поэтому от Авнира страдали всех, хотя Эстебан предполагал, что если бы его кто-то сожрал, никто бы их за это укорять не стал. Колиньяр качает головой, чуть успокоившись. Что ж, с причиной возросшей абсурдности он разобрался, но, кажется, за несколько относительно мирных лет, выявлению и поимки (ну как, выявлению и поимки - Гневы сами приходили, узнав о том, какие шикарные условия их ждут) всех “заражённых стихиями”, кое-кто начал забывать о том, кем на самом деле те являются. Не просто людоедами с экстрасенсорными фокусами. - Кому этот “хмырь” ещё насолить успел, чего ещё ожидать? - светским тоном уточнил Эстебан. Ричард кривится, но произносит: -Полагаю, несколько месторождений нефти и природного газа внезапно иссякнут, как и возникнет ещё пара вспышек новых штаммов “Чумы”. -А Эпинэ-то с Моровеем тот как умудрился достать? - почти стонет Колиньяр. Единственный в своём роде Фавор сдался сам и из обитателей темницы был чуть ли не самым смирным. Что до Гнева Ветра… он, наоборот, был самым активным из действующих, и, спасибо вековой путанице в семейных связях, до сих пор не найденным и не опознанным, даже с учётом всех урезанных до знакомых с Гневами кандидатур. Снова пожав плечами, Окделл замечает по-детски открыто: - Но он реально дрянь ещё та. Такую гниль только Певчие жрать и могут. Ну да, как он и думал: приговор уже вынесен и уточнять, как и пытаться спасти жизнь идиота-самодура бессмысленно. Эстебан, конечно, поднаторел в переговорах, но в этом случае они бесполезны: Гнев можно притушить лаской и заботой, но задетая гордость превратит даже еле тлеющую искру в пожар. Кто вообще позволил этому недоумку надеть кляп на Певчего? Главы опять проверяют границы чужого терпения, не осознавая, что тем самым их лишь истощают? Колиньяр им ещё, в самом начале заключения Ричарда под стражу, дал им правила, которые следует соблюдать при общении с Гневом, любым из него. Простые, однозначные, немногочисленные: Вовремя кормить, иначе те начнут добывать пропитание сами. Снова. Не дурить, потому что те начнуть дурить в ответ. А ведь мало какой человек способен выдержать шутку стихии и остаться живым, здоровым и вменяемым. Отдавать равнозначно забираемому: само существование этих существ может выдвинуть многие науки на новый уровень, как и их злость - ввергнуть весь мир в первобытный строй. Не пытаться приручить - стихия сама выбирает, кому подчиняться. Ему самому тяжело и дорого дались эти кажущимися простыми истины. Он чуть ли не буквально писал их своей кровью, обмакнув в неё осколок кости, выводя шрамами по коже, пребывая на больничной койке, пока все врачи, чуть не добившие его попыткой использовать МРТ, любовались ювелирным кружевом на рентгене в который превратилась половина его скелета. Хах... занятно, что в тот раз, что и выдал чудовищ миру, не только он, но и большая часть присутствующих, оказалась спасена Гневом. Причём, от людей же. Стихии, пусть и случайно, оказали смертным милость, но... Но разве человечество, и всецело, и в лице власть имущих, могло смирится? Люди от начала веков стремятся изъесть, разравнивая, Скалы, направить Волну в нужное им русло, приручить Молнию и поймать в банку Ветер. Частично, им это удалось. А на деле… Как долго ещё “Гнев Абвениев”, словно в санатории нежащийся здесь, в обитых мягким материалом стенах, отделённые прозрачными экранами от людей, как хищники в зоопарке от посетителей, позволят себя держать на всём готовом, до поры, до времени копя силы? Как скоро их ярость обрушится на обнаглевших в своей гордыни людей? Эстебан словно воочию видит знакомые коридоры, опустевшие без постоянной охраны, со следами борьбы, следами когтей и стихий, но без единой капли крови - утолять голод надо аккуратно, - и с укором смотрит на Ричарда. Тот, пристыженный, виновато улыбается, признавая попытку влияния. Не заметил. Значит, сам ещё не осознал, что стал сильнее. Эстебан прикрывает глаза, ощущая одновременно усталость, тоску, удовлетворение и затихающую ярость. Сплав едва ощутимо поёт, словно заверяя, что будет рядом, что поддержит... И этому Эстебан верит. Верит, как не в себя. - Я поговорю кое с кем и постараюсь привезти Арно лично в ближайшее время. - говорит он, вставая. Задерживаться не стоит, Ричард слишком быстро переходит на личное, ещё более личное, и может не сдержаться, воздействовать на камеры, дружелюбно сверкающие алыми глазками тут и там. Приватность - привилегия, которую каждый Гнев может получить в любую секунду, заплатив доверием, но Эстебан не позволит совершить обмен - ему он даётся слишком высокой ценой. - О, спасибо, это очень мило с твоей стороны. - кивает Ричард. - А ещё, можешь навестить матушку? Её, конечно, вряд ли пустят, но мне очень хочется, поскорее с ней встретится. - Я передам ей. - выдыхает Эстебан, убирая стул. - До свидания, Ричард. Окделл, с грустной улыбкой подходит к стеклу, упираясь в то лбом. Смотрит, как пёс, напрашивающийся на ласку, и у Колиньяра кончики пальцев дрожат от желания заграбастать русую чёлку, убирая, выглаживая его лицо. Можно сколько угодно вспоминать оставленные на пороги головы и органы, лаковую склизкость свежей, зачастую наживую вытащенной из тела плоти, обломки костей и окровавленные пёрышки разомкнутых рёберных клеток - осколки чудовищного пиршества того, кто сейчас льнёт к нему за лаской, облачённый в человеческое обличие и откликается на "Ричард Окделл". Можно тысячи раз называть его вслух и про себя чудовищем, объектом, заражённым и множеством других слов, призванных стать бастионами между своей и чужой сущностью, хоть как-то отгородить одно от другого, уберечь остатки обглоданной души. Но если эта самая душа поёт, только вторя чужому вою, если жив - только пересекая предупреждающую черту, если сами собой вспоминаются не трупы, а только смех, улыбки, и робкие, ещё не осознанные, но нежные прикосновения... Если учесть всё это, то кто из них чудовище? Тот, кто потворствует своей природе и предназначению, или кто скрывает их? Эстебан отходит от черты, склонив голову и так и не переступив её. У него есть то, ради чего он каждый день переступает через себя. - До встречи… доктор Колиньяр. - всё же прыскает вслед ему Живожор. Эстебан выходит, и, проходя все процедуры повторного осмотра, размышляет: Гнев уже не просто создаёт локальные катастрофы, показывая своё возмущение, а напрямую влияет на связанные с ним аспекты, вроде месторождений, иссушая их. Как быстро Кэртиана окажется без ресурсов к существованию, если те возмуться за это всерьёз? До Излома чуть больше года. Зная перфекционизм Окделла и его предупреждение, он совершит побег в течении этого полугода, скорее всего - в ближайшие четыре месяца. Значит, у Эстебана есть ещё парочка, чтобы подготовиться и минимизировать ущерб насколько это возможно. Благо, постоянную слежку за ним отменили ещё пару лет назад, посчитав благонадёжным. Селену не спасти, да и, после его слов о ратонах, не очень-то и хочется. Хмыря-Авнира - тем более. С королевой, что и задержала получение степени на несколько лет, Ричард тоже разберётся сам, остаётся… Кажется, настала пора навестить семью, и не столько свою: Эстебан уже представляет, как хрустнут его рёбра, когда его обнимет Мирабелла. Невозможная женщина, кажется, полюбившая его ещё больше, после того, как он посадил её сына в психушку. Более счастливым от его визита будет разве что Алва: Рокэ, изначально думавший, не прибить ли Колиньяра по-тихому, ныне считает его чуть ли не родным сыном, задумчиво сверкая сапфировыми глазами при каждом взгляде на Эстебана, заставляя собственные изумрудные гореть ещё ярче. На самом деле, кроме перечисленных выше, главы совершили ещё четыре ошибки: Первое: посчитали, что наследование “Гнева” происходит только по игрек-хромосоме, вычёркивая женщин из возможных носителей.Второе: начисто исключили другие пути заражения. Третье - поместили всех “пойманых” Гневов в одно здание, забыв про синергию и эффект массы, из-за которого развитие “болезни” шло в геометрической прогрессии. Колиньяр поневоле усмехается, выходя из здания и тут же разжимая кулаки. Кровавые лунки заживают быстрее, чем он успевает поднять ладонь к лицу, и выступившая кровь равеивается по ветру белыми хлопьями праха с едва заметным лиловым блеском. Четвёртой, и самой фатальной ошибкой из всех было то, что люди забыли: родов, связанных с четырьмя стихиями не четыре, а пять. И пятому, как и положено главному, царствующему, надлежало контролировать остальные. А следовательно, он не должен был выдавать себя, чтобы иметь свободу перемещения, для чего маска бывшей жертвы, следящей за собственным мучителем, чтобы не дать катастрофе повториться, подходила больше всего. Зверь внутри него довольно взрыкивает, но продолжает чутко дремать, дожидаясь своего часа. Кажется, его докторская сабля всё же изопьёт чьей-то крови… Конечно, не сейчас и не сегодня, но... Колиньяр ведёт кончиками пальцев по стене, ласкуче выбивая прилипчивый мотивчик, мурлыкающий в голове, который Ричи так и не успел допеть: "Я - язычник древних истин. Бог мой - солнца свет лучистый. Чтоб задобрить его мне, Жертву должно дать скале: Море врознь, звезду добыть И дать плоти вкусить... Копытом в землю бьёт кобыла - Пегою мастью блещет сила. Хоть вкусом сочен её вид Лишь бог способен усмирить Всех ведомых волей глада - Твоя вера - его награда. В ожидании лучших дней Голод с каждым днём сильней..."