Маг, нежить изгоняющий

К призрачным стражам Даламар уже привык, хотя подчинялись они только хозяину Башни и все время норовили урвать как можно больше, при первой возможности гоняя несчастного ученика. – Ваша нежить опять не пускала меня в кладовую, – походя отмечает Даламар расчерчивающему светящимися рунами большой пергамент Рейстлину. Маг косится на ученика, лелеящего руку, бережно прижимающего ее к груди. Все предплечье в белых полукруглых следах, где жадные до жизненной силы призраки вцеплялись жуткими ртами в упорного эльфа. – Черный маг, не умеющий договориться с призраками, – холодно комментирует Рейстлин. Даламар хмыкает и достает с высокой полки пузырек с вытяжкой из аронии и острого перца, начинает втирать ее в свежие белые шрамы. – Это ваша нежить, – говорит он напевно, – и вечно она замахивается на то, что ей не положено. – Это, – отмечает Рейстлин, – качество, присущее всем моим подчиненным. Отповедь учителя веселит Даламара – эльф улыбается, не поднимая глаз. Отводит вниз ворот и втирает темно-красный сок в белый круг, захвативший часть шеи и ключицы. – Что это говорит о вас, – ехидно шепчет он, не для слуха своего шалафи, но Рейстлин чутко различает слова. – Кисмет? – предполагает он. – Я ясно обозначил действующие правила. Как ты думаешь, почему их нарушают? – Не могу сформулировать, – бормочет Даламар. – Что ж. Почувствуй мою боль, – криво улыбается Рейстлин. * Вскоре Даламару предоставляется возможность почувствовать боль, а заодно и немного отомстить мертвякам как классу: воспользовавшись ночью, когда полный Нуитари висел особо близко к земле, давя своим невидимым большинству Кринна присутствием, неупокоенные из рощи с замогильным воем поползли в гости к бестелесным собратьям из Башни. – Что за непорядок, – бесцветно сказал Рейстлин уже успевшему переодеться в ночной халат ученику, неопределенно махнув в сторону рощи, откуда выползало это жуткое полчище. Даламар, быстро сообразивший что к чему, хотел снова ядовито указать на то, что это была рейстлинова рать мертвых, но вовремя смирился с пониманием, что чья бы она ни была, она оставалась его, Даламара, проблемой. Попытка заманить мертвяков за собой обратно в рощу не увенчалась успехом: только несколько из них обернули слепые, покрытые землей и грязью морды, когда эльф широким движением ударил гравированным серебряным кинжалом по внутренней стороне запястья, давая крови обильно окропить землю. Украдкой наблюдавший за ним в окно Рейстлин болезненно сморщился, раздумывая, не следует ли ему рвануться к ученику: полсотня мертвяков, обезумевших от запаха утекающей жизни, была достаточно опасна, даже если Даламар был готов ударить по ним каким-нибудь красочным взрывом. Но почему-то в эту ночь эльф не казался им таким аппетитным как обычно, и вряд ли дело было в тонком кинжале. Убедившись в бесполезности такого метода, Даламар сменил тактику, вместо этого обойдя полчище полукругом, встав спиной к Башне и таким образом выйдя навстречу к дышащей гнилью и загробным хладом толпе разной степени овеществленности. Он придал этой разрозненной компании форму, пуская струи огня по сторонам и швыряя огненными сферами в особо непослушных, пока они не сбились тесно друг к другу. Не теряя времени, Даламар перешел к следующему шагу: поднял жезл, заливший пространство перед ним ослепительной ярко-белой полусферой. Занес свободную руку, регулируя ширину сияющего веера и, без малейшего замешательства, стал наступать на нечисть уверенными шагами, словно раздраженным непослушанием и уставшим от него до тошноты хозяином Башни был он. Рейстлин криво усмехнулся, представляя себе, какой откат словит его ученик после такого мощного светлого заклинания, пусть и усиленного жезлом. Что ж, оба они когда-то носили белые одежды. Тайно обожавший выступать Рейстлин, однако, не мог не оценить драматический эффект: теснящий армию ожившей мертвечины Даламар, гордо и мощно воздевший жезл и левую руку, в капюшоне, с развевающейся мантией, был прекрасен – истинное олицетворение мощи колдовства, хоть рисуй с него картину: маг, нежить изгоняющий. Вполне бы смогло сойти и за вольную трактовку выбора Магиуса, хотя сегодня Рейстлин надеялся на менее трагичное окончание. Насколько же он отличался сейчас от того ученика, который в почтении или страхе сводил руки в рукавах, склоняя голову перед Рейстлином, или поднимал мягкий взгляд темных глаз с книги на готовящего ему выволочку учителя. И одновременно, насколько же он был собой. Такой талант, а его так бездарно собирались тратить его соплеменники. И вот этого мага, широкими шагами наступающего на орду оживших трупов, загоняя ее в рощу, основным магическим свойством которой было вселять в живущих неконтролируемый страх, это живое смертельное орудие они шпыняли, унижали и избивали. Слепцы. Маг мог мысленно похлопать по плечу и себя самого: бывший самоучка, залатавший множество прорех в образовании с помощью систематических занятий по скроенному Рейстлином под нужды эльфа учебному плану, невероятно вырос в силе и, главное, умении находить ей точку приложения. Тени кривых деревьев рощи метнулись в небо, подсвеченные снизу ярким сиянием. Рейстлин развернулся, удовлетворив легкое любопытство. С остальным ученик более чем способен справиться сам. Его прекрасный смертоносный эльф. * Даже попытавшись привести себя в порядок на следующее утро, Даламар выглядел так, будто до рассвета предавался бурной оргии, где вино текло рекой. Он выбрался из своей комнаты позже обычного, не осилив дорогу до умывальной, только по-быстрому сполоснув осунувшееся лицо из чаши у кровати, и то едва не опоздал в лабораторию. Волосы слегка потускнели после экстатического перенапряжения и он был как-то особенно растрепан. Под глазами – темные полукруги синяков. Рейстлин смерил его взглядом, прокомментировавшим вид ученика яснее слов, но ничего не сказал, только слегка кивнул в ответ на невнятно произнесенное приветствие. Они работали в тишине. Даламар огорчился, когда Рейстлин не спросил о том, как прошло изгнание нечисти прошлым вечером, и разозлился на себя за то, что огорчился – то, что его учитель потерял интерес к заданию, как только оно не было провалено, было нормой вещей. Выполнил? Значит, на этом не требуется заострять внимание – вперед, к новым, более сложным, соответствующим твоему уровню задачам. И нечего выпрашивать похвалу, дал себе мысленный тычок Даламар. Рейстлин не жаловался на несколько сниженную работоспособность ученика, пока тот нечаянно не уронил фиал, из которого посыпался бесцветный кристаллический порошок. В попытке уменьшить ущерб, Даламар до последнего пытался ухватить выскользнувшее из непослушных пальцев стекло и резко врезался рукой о столешницу. Раздался громкий щелчок, мелькнула вспышка и над зеркально-черной столешницей поднялось светло-серое облачко дыма – сначала тонкой ниткой, а потом постепенно расширяясь в овал. Даламар сидел ошарашенно, оглушенный и напуганный, но невредимый: он выставил свой щит на долю секунды позже того, как его уже прикрыл Рейстлин. – Что ж, – спокойно изрек маг, плавно помахивая рукой, развеивая дым, – так мы сегодня повторили, что перхлорат калия при ударе взрывается. Для чего, собственно, мы его и храним. Перед использованием предлагаю все же добавить где-то треть угля. – Непременно, – выдавил Даламар. – Твоя рука, – бесстрастно сказал Рейстлин, вытягивая собственную ладонь. – Не пострадала, – кивнул Даламар, восстановивший самообладание. – Благодарю вас за страховку, учитель. – Твоя. Рука, – чеканя каждый слог повторил учитель, наблюдая, как ученик никнет, неохотно протягивая правую ладонь, обожженную посередине раскаленным жезлом. – Почему ты пришел в лабораторию не в форме, ученик? – Не такое ранение, чтобы жаловаться, – сквозь зубы ответил Даламар. – Это ты этой рукой собирался сортировать реагенты. Какова твоя роль в лаборатории? – Вы же только что сами сказали, шалафи. Сортировать реагенты. – Главные инструменты мага? – бесстрастно подсказывает Рейстлин. Даламар едва не закатывает глаза, сдерживает вздох. – Руки и голос. И голова, разумеется. – Разумеется. По идее, снабженная сознанием, а значит, ты должен был бы в состоянии нести ответственность за свой статус. И сообщить о плохом самочувствии, когда настолько не в форме, что не можешь выполнить простейшее задание. Даламару стало обидно за себя. Тот ли Рейстлин перед ним, который ласкал его спину, трепетал в его объятиях от наслаждения, звал ласковым прозвищем? Нет, обрывает себя эльф, я сам боялся, что, допустив меня к своему телу, маг Маджере перестанет воспринимать меня как ученика, и хорошо, что постельные ласки не влияют на его решимость учить меня. Зато несправедливо, что… – Именно это я и делаю, – холодно, со всей эльфийской заносчивостью отвечает Даламар. И, отвечая на слегка приподнятую бровь своего учителя: – Несу ответственность за свои поступки. Не увиливая от запланированной работы из-за принятых мной чуть ранее решений. – Оглядываясь назад, насколько ты доволен принятыми тобой решениями? – не щадя чувства ученика, допрашивает Рейстлин. – Я предупреждал тебя насчёт использования артефактов. – Предупреждали, шалафи, – цедит Даламар с ноткой ехидства. – Откуда такое зазнайство, эльф? – голос учителя опасно, обманчиво мягок. – Пока ты не овладел искусством, разумнее обойтись без них, чтобы нечаянно не израсходовать слишком много сил. Особенно если это жезл другой школы. И тем более в такую ночь. – Вы правы в каждом слове, шалафи, – сжимает зубы Даламар. – Гордишься собой? – ядовито шепчет Рейстлин. – И, похоже, я в этом один, – с заносчивой горечью ответствует шепотом же ученик. Рейстлин тихо читает заклинание. Даламар узнает его и морщится, и совершенно в этом прав: в голове мелькает белая вспышка боли, по деснам бьет холодный металл хирургического скальпеля, вонзаясь до самых корней зубов, в дно каждого глаза так, что вспыхивает сетчатка, высвечивая сосуды, резко пахнет спиртом, всю руку сводит льдом… И мираж развеивается, только чуть покалывает иголками ладонь, снова ясно просматриваются линии разума и сердца. Рана затянулась. – Читаете заклинания белой школы в такой день, шалафи? – язвит бунтарски настроенный ученик. – Раз уж они тебе так по нраву. – Другой на его месте огрызнулся бы. Голос Рейстлина тих, еле подкрашен иронией. – Другую руку. И размотай эту импровизированную перевязку сам. – Рейстлин берется лечить глубоко прорезанное запястье. – Ничто не волновало? – Я следил, чтобы не повредить сухожилия. – А. То есть жажда крови нежити тебя не пугала. – Это была приманка. – Вижу, что зря был недоволен твоим состоянием. Мне следовало бы радоваться малому – что ты вернулся живой, а не присоединился к ее рядам. – Белое заклинание вспыхивает снова. Даламар стоически терпит. Глухое биение боли в запястье затихает, порез зарос. – Иди отдыхать, ученик. – Шалафи, мне не требуется снисхо— – Ты на больничном. Вернешься, когда я позову. – Что же, шалафи, – поднимается эльф, – если я в чем-то и набил руку, так это в изгнаниях. Ухожу. * “Ученик,” – звучит вечером тихий мысленный призыв. “Шалафи?” – в ответе только учтивая готовность, ни следа обиды. “Я хотел бы попросить тебя принести мне мой чай”. “Незамедлительно, шалафи.” Даламар появляется в кабинете тихо, пробираясь в предупредительно приоткрытую дверь с мягкостью падающего вороньего пера. Чашка с поднимающейся над ней струйкой пара почти сама по себе оказывается в руке читающего мага, потянувшегося за ней, не глядя на ученика. Все же ничуть не удивительно, что маг окликает эльфа, когда тот отступает в тень, чтобы покинуть кабинет. – Даламар. Изволь ответить мне честно на один вопрос. – Я слушаю, шалафи. – Эльф выходит на середину комнаты, чтобы его стало видно хорошо, и, как это часто бывает, чувствует себя так, словно стоит в центре судебного зала, под обвиняющими и жадными до вины взглядами, защищенный только чувством собственного достоинства. Это ощущение дополнительно усиливается от того, что Рейстлин, похоже, ещё не сформулировал свой вопрос и начинает с долгой паузы. Наконец, маг равнодушно произносит. – Ты обращал внимание на то, как сурово ты сам себя наказываешь за ошибки? Даламар сбивается от фамильярности выбранных выражений. Это звучит чуть ли не по-отечески и поэтому странно. – Нет, шалафи? Этого ведь не требуется? – Ответь более развернуто. – Как вы говорили, шалафи, – с острой улыбкой самопрезрения говорит эльф, – естественные последствия ошибок сами по себе достаточное наказание. Мне ведь не надо добавлять от себя? – Я имею в виду образное самобичевание, – поясняет Рейстлин. – Ошибившись, ты не просто анализируешь промах. Ты словно бьешь себя самоуничижением, как обухом, раз за разом. Густо приправляя боль от полученных шишек самокритикой. Теперь мой вопрос. – Да, шалафи?.. – Почему ты не можешь сделать ровно обратного? Быть довольным тем, что удалось? – Рейстлин тихо вздыхает, переходя к обывательским образам, и в голосе сквозит отвращение. – Праздновать свои победы? – Какие победы, шалафи? – Весь инцидент с нечистью, например. – Вот уж победа так победа, – фыркает Даламар. – Заодно отпраздную, что отдраил кухню и нужник. – Отличный пример, – кивает Рейстлин. – За приведенную в порядок уборную аплодисментов от меня ты не ждешь. Так почему ты так смотришь мне в рот, выполнив магическое задание? Почему сам не можешь быть собой доволен, не получив похвалу? Даламар тяжело выдыхает, пытаясь совладать с собой. – Наверное, потому, что— честно говоря, я следую вашему примеру, шалафи, – задето отвечает он, одновременно пытаясь смягчить тон. – Определяю свое мнение о себе, сверив с вашим. Все же вы мой наставник. – Он на несколько мгновений останавливается, выравнивает голос. – Я не требую оваций, но, когда задание далось непросто, мне хочется быть– увиденным. И, если мне было трудно, а для вас это подвиг наравне с мытьем полов на кухне, то да. Мне обидно. Из-за несоответствия потраченных сил ценности произведенного эффекта. – Что ж, Даламар. Это было красиво. – Голос все так же тих и вкрадчив. – Объяснение, почему я так зависим от вашего мнения, шалафи? – хмыкает эльф. – Нет. Белый купол света против нечисти. Лицо Даламара на миг озаряет радость, прежде, чем он успевает скрыть ее за выражением гораздо более спокойным. – Вы смотрели, шалафи? – Часть времени, – кивает Рейстлин. – Не хотел оскорблять тем, что проверял. На самом деле, было очень вдохновенно. – Похоже, не пропаду. В следующем изгнании прибьюсь к бродячему театру, шалафи. – Следующее изгнание придётся ещё заработать. В тебе есть зерно таланта, ученик. Я ещё не оставил надежду взрастить его. Раз уже столько времени поливаю… Даламар горделиво подходит к учителю и, поскольку руки того заняты – одна книгой, другая чашкой чая – опускается на колено и целует полу мантии, по кхурскому обычаю. – Благодарю вас, шалафи. – Пустое, – задирает подбородок Рейстлин. – Постарайся поблагодарить себя. Неплохая работа, ученик. Кстати, не забудь, что формула из “Арканус, Глориосус…” с реверсией Нордумуса тебе тоже удалась. По крайней мере, никого не убила. Выздоравливай. Теперь Даламар ясно видит того Рейстлина, который прижимался к нему в постели, который закрывал глаза запястьем от смущения, который стонал от интимных ласк. Рейстлина, который не хвалил его, чтобы показать, насколько он в ученика верит, не сомневаясь, что действия того увенчаются успехом. Который не зол на него, его только утомляет неспособность ученика стоять на собственных ногах. И который, несмотря на всю строгость и на все разочарование в Даламаре, похоже, вовсе не собирается его прогонять.