Я буду выть до конца.

Асфальт вытягивал из тела последние крохи тепла. Мир пах мокрой гнилью, жженой резиной и равнодушием. Собаки не умеют считать дни. У них нет ни «вчера», ни «завтра». У них есть только бесконечное, вымораживающее «сейчас». В этом «сейчас» пёс лежал у обочины и ждал. Ждал того, кто не мог не вернуться. Потому что иначе весь этот мир просто не имел смысла. Желудок ссохся в тугой, пульсирующий от боли ком. Вдоль трассы вспыхнули желтые фонари. Мимо с ревом проносились фуры. Их фары били по мутным глазам, обдавали ледяными брызгами грязи и исчезали в темноте. В лужах дрожало отражение мертвой, бледной луны. Она смотрела на старого пса так же, как и проезжающие мимо машины. Никак. Впереди чернела бетонная пасть моста. Там не было дождя. Но чтобы дойти, нужно было встать. Пёс попытался подтянуть задние лапы. Внутри сухо и страшно хрустнуло. Боль прошила хребет, вырвав из горла сиплый, жалкий скулеж. Он прополз немного вперед и уткнулся мордой в лужу. Вода отдавала мазутом и железом. Он лакал ее жадно, пытаясь затопить черную пустоту внутри. Вода обманула желудок, но не смогла смыть память. Память о грубых, мозолистых ладонях, пахнущих дешевым табаком. О том теплом запахе, который для него означал всю вселенную. Ветер сменил направление. Потянуло горелым жиром и мясом. Придорожная закусочная. Слюна густой нитью повисла с брылей. Голод рванул тело вперед на слепом инстинкте, но тут же сработала мышечная память. Пёс вспомнил глухой удар тяжелого ботинка. Вспомнил, как треснули ребра с правой стороны, как не хватало воздуха, как он полз в канаву, захлебываясь собственной кровью. Бок заныл с новой силой. Рядом в прелой траве пискнула мышь. Чужая маленькая жизнь. Ему не было до нее дела. Он тяжело опустил седую голову на вытянутые лапы. Дождь методично вбивал его в землю. И вдруг время остановилось. Воздух дрогнул. Среди бензинового смрада и мокрой грязи проступил *он*. Тот самый. Единственный. Запах старой брезентовой куртки, сигарет и пота. Его человек. Боль исчезла. Пёс не понял, как вскочил на непослушные лапы. В груди, словно порванный кузнечный мех, тяжело захрипели легкие. За ним вернулись! Нашелся! Он знал. Он забудет этот холод, забудет голод и побои, он слижет грязь с его сапог, только бы снова прижаться к знакомому колену. Пёс рванулся к свету закусочной. Он скользил по мокрому асфальту, падал, сдирая в кровь подушечки лап, и снова поднимался. Слепые глаза лихорадочно искали в полутьме знакомый силуэт. Он вбежал в желтое пятно света от фонаря. Замер. Шумно втянул воздух ноздрями. Ничего. Только ледяной ветер. Прогорклое масло. Свист шин. Разум сыграл с умирающим телом самую жестокую шутку. Никто не пришел. Фантом. Пустышка. Отчаяние оказалось страшнее сломанных ребер. Оно разорвало грудь изнутри. Лапы подломились. Пёс рухнул в лужу, словно тяжелый мешок с костями. Дышать больше не хотелось. Грязная вода заливалась в нос. Сердце билось редко, с трудом проталкивая остывающую кровь. Но перед тем, как окончательно уйти в темноту, инстинкт взял свое. Он должен уйти так, чтобы этот глухой мир услышал. Превозмогая предсмертную агонию, пёс уперся в землю. Дрожа крупной дрожью, поднялся на передних лапах. Запрокинул избитую морду к равнодушному небу. И открыл пасть. Это был не вой. Это был звук, с которым рвется на части живое существо. Страшный, хриплый крик, в котором мешались бесконечная преданность, абсолютное одиночество и непрощенная обида. Он выл, отдавая ночи последние крохи тепла. Выл, пока в легких не кончился воздух. Звук оборвался. Морда тяжело рухнула в мокрую траву. Тело дернулось и затихло навсегда. Там, куда он уходил, больше не было трасс и тяжелых ботинок. Там расстилалось бесконечное, нагретое солнцем поле. Боль исчезла. Лапы снова стали упругими и молодыми. И там, на краю луга, стоял *он*. Настоящий. Тянул руки и тихо свистел. И старый пёс со всех ног помчался к нему сквозь высокую траву, зная, что теперь его точно никогда не предадут.