Вечный декабрь

В памяти остается только хорошее. То, что прожито, то, что не прожито. Эта зима...

— Ам... Хината-кун, ты... уверен, что это хорошая идея?       Нагито отводит взгляд, когда со стороны Хаджиме слышится тяжелый вздох. Закусив губу, Комаэда зарывается лицом в шарф, мысленно обещая себе зарыть глубоко в себе эту чертову неуверенность.       Под ногами тяжело хрустит снег, тонкая корка наста переливается рыже-розовыми оттенками догорающего закатного солнца. Крупные хлопья снега опадают на спешащих куда-то людей, мелькающих, безликих для Комаэды. Он бредет словно в тумане, и разделять радость предстоящей ночи – последнее, чего он хотел, но если только... Если только этого хочет Хаджиме... он согласен не спать всю ночь.       Голоса улыбающихся и смеющихся людей, что проносятся мимо, сплетаются в один неслышный гул, когда перед глазами темнеет. Нагито смаргивает пелену, застлавшую обзор, когда чувствует тяжелую ладонь на плече, заставляющую замедлить шаг. — Все будет хорошо, Комаэда, — беззаботная улыбка, еще недавно сиявшая на лице Хинаты, неумолимо меркнет, а в его глазах появляется сочувствие... жалость... Чертова жалость, что никогда не нужна была Комаэде. — Не волнуйся, будет весело! Я более чем уверен, что твоя удача не испортит праздник. Это будет... наше первое Рождество вместе! Нагито сдерживает в себе болезненный вздох, выдавливая на губах кривую улыбку. «Вместе»... Если бы только это «вместе» имело более узкий смысл, заключающий лишь их двоих... — Ха-ха, да, конечно, — Комаэда все еще чувствует приятную тяжесть на плече, когда пальцы Хинаты ободряюще сжимаются, а затем снова уходят, снова исчезают, и Нагито не может, не должен их ловить. — Я поверю тебе, Хината-кун.       Комаэда встречается с повеселившими глазами Хаджиме, чувствуя, как сердце рвется на тысячи частей. Хината рвет его на части и сшивает заново... Больнее будет лишь снова разбиться.

Радость в облаках проседью, Звезды жемчужной россыпью И апрельский снег И все хорошо...

      Квартира встречает паром, горячим, мгновенно наполнившим легкие и вызывающим аппетит. Смешавшиеся ароматы выпечки, салатов и других блюд кружили голову. Тепло ударяет в голову. Нагито стеснительно разувается, оставляя на вешалке куртку, и следует по пятам за Хаджиме. Их встречают тепло, горячо. С кухни высовывается голова Терутеру, и он, расплываясь в обыкновенной улыбке, машет ребятам рукой в муке. Теплое приветствие Сонии сопровождается радостными визгами Ибуки, а уже после подходит поздороваться невероятно довольный своим видом Казуичи. Разодевшись так нарядно и даже уложив волосы, тот стреляет в Невермайнд многозначительными взглядами, пока она старательно отмалчивается, отводя глаза на новоприбывших гостей. Радостной, но с тем же строгой улыбкой Махиру провожает Комаэду с Хинатой в гостиную, расчищая им путь. В комнате тепло и уютно, приятный свет разбавляют проблески ярких цветов гирлянд, а в углу, переливаясь подсветками и блестящими шарами, горделиво возвышается до потолка красавица елка. Остальные, за исключением Фуюхико, хозяина квартиры, и Пеко, сопровождающей его на каждом шагу, были в этой же гостиной. — Двое последних смертных все же соизволили снизойти к моим ногам... — пристально глядя в душу Нагито бробурчал Гандам, приковав к себе насмешливый взгляд Хиеко. — При чем... сразу вместе, — он старательно делает небрежный вид, отводя глаза от зло ухмыляющейся Сайонджи. — Как я и говорила, ты проспорил, хомякоголовый, — Комаэде становится неловко и стыдно смотреть на нее, поэтому он, желая стереть их глупый разговор из мыслей Хаджиме, отводит взгляд куда угодно, но не на него.       Сидя на самом краю дивана и уступая место развалившимся тут же Некомару и Акане, Микан тревожно перебирала подол светлого платья, скромно улыбаясь. Нагито счел нужным не вмешиваться, но деть себя куда-то было нужно. Он отводит взгляд на самозванца, что с легкой полуулыбкой наблюдал за протекающими теплыми разговорами. Комаэда чувствовал... то же самое... чувствовал надежду в себе и окружающих его людях, ставших ему родными, заменивших ему родных, но после всего, что он сделал... Он был здесь не нужен, ему здесь не было места.       Хината, даже не бросив хотя бы одного, хотя бы мимолетного взгляда на Нагито, вплёлся в чей-то диалог. Отрешённый, потерянный, Комаэда попытался завести разговор с такой же смущенной ситуацией Микан. — Прекрасное платье, Цумики-сан, — та, вздрогнув, поднимает на него робкий взор, расплываясь в кривой улыбке. — Т-ты мне..? — она моргает несколько раз, сжимая между пальцами складки ткани. — Спасибо... Спасибо тебе большое за твою доброту!       Нагито легко улыбается, пусть и несильно, но хоть как-то отвлекаясь от одного неловкого положения другим таким же. Однако продолжить этот разговор ему не приходится, когда с кухни слышится зычный голос Ханамуры, оповещающий лишь одно: — Лучшая еда в вашей жизни готова!

На щеке – след от твоих веснушек, На сердце – след.

      Вечерело. Холодные лучи зимнего солнца скрылись за горизонтом еще давно, погружая город в наступающую ночь. Нагито старался сосредоточиться на разговорах, протекающих пополам с наивкуснейшими яствами Терутеру и крепкими напитками. Но звездное небо манило. Было... такое странное чувство... словно вот-вот и он сам вознесется ко звездам, коснется самого неба, обнимет луну... Было такое странное ощущение... словно мир вокруг медленно, постепенно, перетекал в мутное небытие, едва видное через пыльную пелену взора. Было такое странное предчувствие... словно это была последняя ночь.       Комаэда, вытряхнув бред из головы и проморгавшись, хватается за родное лицо Хаджиме, пытаясь удержаться на плаву и не кануть в бездну мрачных мыслей. Лишь он всегда неизменно, неоспоримо оставался рядом. Лучик тусклого света, помогающий выбраться из кромешной тьмы. Лучик солнца, лучик надежды. Заливистый смех Хинаты, что вместе с Фуюхико усмехался над засыпающим от выпитого алкоголя и тычущимся в свою тарелку Казуичи, его согревающий взгляд и самая теплая в мире улыбка вызывали собственную улыбку Нагито, и он не мог отвести от раскрасневшегося Хаджиме взгляд. — Ребята, отсчет! — восторженно вскрикнула Соня, мельком глянув на настенные часы.       Секундная стрелка плавно скользила по циферблату, приближаясь к заветному 00:00. — Десять! — слышится от самых ярких людей. — Девять! — присоединяются остальные. — Восемь! — слышится громкий отсчёт хором. — Семь! — Нагито натягивает улыбку. — Шесть! — взгляд ласкает искренне радостное лицо Хаджиме. — Пять! — дыхание сбивается напрочь. — Четыре! — сердце переворачивается в груди. — Три! — Нагито удерживает в глазах слезы настоящего счастья. — Два! — внутри тлеет болезненное осознание. — Один! — Комаэда закрывает глаза.       Тысячи звуков взрывает короткая вспышка тишины, когда он на несколько томительно долгих мгновений погружается в забвение. В какой-то миг Нагито даже укоряет, проклинает себя за это немыслимо глупое решение. И как он мог согласиться прийти на празднество, прекрасно зная свое состояние здоровья, прекрасно зная, что эту ночь он может не вытянуть, не пережить?       Комаэда мучительно тяжело разлепляет веки, но никто не увидит, не услышит, не заметит его тяжесть, он не позволит. На деле прошла лишь толика секунды, и Нагито тянет бокал шампанского и чокается с остальными. Он бросает короткий, совсем незаметный взгляд на Хинату, но тот не видит его, не смотрит в ответ, и Комаэда отводит взгляд. Он почти радуется, что все это время по его пятам не следовала новая неудача, однако в ту же секунду его рука неумолимо дергается, и все содержимое стеклянного бокала плещется на стол. И повезло же Хаджиме сидеть прямо напротив Нагито... Розовое шампанское, не успел Хината и моргнуть, тоненькими струйками потекло на его штаны, а яркие капельки сумели испортить белоснежную рубашку. — Комаэда! — недовольно и с ноткой отвращения пищит Хиеко, вскакивая изо стола. — А-а, бля, пиздец, братан... — стиснув зубы, шепчет Фуюхико, на пиджаке которого тоже посчастливилось оказаться темным пятнами. — Черт... Простите! Я такой неуклюжий... — Нагито спешно опускает бокал на стол, чувствуя, как безудержно трясутся от напряжения руки. — Я сейчас все вытру! — он торопливо, спешно хватает салфетку, случайно опрокинув пиалу с конфетами, но бросает ее обратно, чтобы собрать лакомства. — Все в порядке, Комаэда, — смущенно улыбается Соня, протирая скатерть от ислишек напитка. — Мисс Соня, принцессе не обязательно пачкать руки, я помогу! — Казуичи кидается на помощь Невермайнд, и той приходится отвечать скромной улыбкой на его восхищенный неотрывный взгляд.       Но Нагито не видел и не слышал происходящее после, он, старательно отводя виновато потупившийся взор, немедленно скрылся с чужих глаз, незаметно нырнув к балкону.       Накинув на плечи куртку, он выходит на балкон, позволяя бодрящему морозу пробежаться по его коже табуном мурашек. Комаэда вдыхает холодный воздух в легкие, больше не боясь простудиться, ослабить иммунитет или заболеть. Он больше ничего не боялся. Особенно после случившегося. Нагито пропускает по конечностям короткую дрожь, чувствуя, как сильно заболели зубы от того, насколько он стиснул челюсти. Стыд хлещет по венам так, как не тек никогда. Это было настолько ожидаемо, что даже смешно, но Комаэда все равно пришел, все равно испортил всем праздник, все равно повелся на уговоры Хаджиме. Хаджиме... Его идеальная рубашка была испорчена в самый канун Рождества. В самый канун! Нагито хватается за волосы от обиды, едва ли не рвя их с головы. Боль приводит к рассудку, и ему удается глубоко вздохнуть и успокоиться. Всё-таки эта мало-мальски крошечная неудача не пойдёт ни в какое сравнение с той неудачей, что уже нагло дышит в спину Комаэды. Смерть. Просто смерть. Но он не страшился ее, не пугался, ибо ему было дано предостаточно времени смириться с этим фактом. Смириться с собственной смертью... Не это ли безумие? Нет. Безумие – бесконечная любовь к Хинате, даже сейчас пульсирующая в висках укоренившейся мыслью. Безумие – думать о нем даже на пороге смерти, думать и не находить сил остановиться. Безумие – засыпать и просыпаться с мыслями о нем, чувствуя, как время безудержно утекает сквозь пальцы. Безумие – на смерть обреченная любовь.

Чем закончится все, что было? Кадром неснятого фильма о нас с тобой.

— Не вини себя, Комаэда, — Нагито испуганно вздрагивает от неожиданно прорезавшего уши голоса. — Все хорошо.       Он оборачивается, видя перед собой неоспоримо Хаджиме. И как мог он думать о смерти, принять ее, желать, когда Хината, такой близкий (но такой неимоверно далекий...), стоял все это время за спиной, и которого Комаэда ошибочно счел за смерть. — Прости, Хината-кун. — Я же сказал, что все хорошо.       Он молча подходит, с едва уловимым вздохом облокотившись о те же перила и почти касаясь плечом плеча Нагито.       Они до звона в ушах вслушиваются в тишину, которую нередко разрывают в клочья счастливые вопли радостных людей и далекие громы ярких салютов, заполнявших пол неба. — Я порой вспоминаю Чиаки... — не отрывая глаз от почти не видных звезд говорит Хаджиме. — Что бы она сказала, увидев нас сейчас? Увидев меня сейчас...       Комаэда давит из себя подбадривающую улыбку, чувствуя, как больно отбивается о ребра разбитое сердце. — Она была бы по-настоящему счастлива, — вкладывая последние силы произносит Нагито, кладя на плечо Хинаты холодную посиневшую ладонь. — Она счастлива и сейчас наблюдать за тобой; за твоими целями и мечтами, к которым ты стремишься; за каждой мелькнувшей на твоем лице улыбкой. Она смотрит, она видит тебя, Хината-кун. Ты не один.       Глаза Хаджиме, горькие, полные скрытой печали и открывшиеся только сейчас, топят Комаэду в собственной глубине. Человек, так долго и отчаянно стремившийся показывать лишь сильные стороны своего внутреннего мира, поддался, устал, сломался, позволил увидеть всю ту боль и муку, что скрывались за стойкой улыбкой и сухими глазами.       Он смотрит долго, молчит, и эта тишь кажется Нагито длиннее самой жизни. Барьер, стена, что так тщательно скрывала их души, рушится, как рушится от ветра карточный домик. Теперь было видно все. Вся правда всплыла наружу. — Как и ты, — говорит Хината, не отрывая взгляда от глаз Комаэды. И пусть в сердце его теплился, трепетал сейчас почти забытый образ Нанами, Нагито чувствовал. Просто чувствовал. Ощущал, что прожил, продержался на один лишь день дольше не зря. — И тебя никто не винит за твою неудачу, ведь кроме нее ты вселяешь надежду... — глаза Хаджиме блестят звездами в сумерках ночи, лишь изредка его черты лица гладят далекие отсветы салютов. — Ты не один... Нагито.       Комаэда неосознанно вздрагивает, когда последнее слово рывком, неаккуратно, неправильно срывается с губ Хинаты. Оно не должно было прозвучать, не должно было вызывать в душе такой гигантский пожар, горящий и палящий глубоко внутри органы. Нагито думал, что влюбиться сильнее и бесповоротнее уже невозможно. Как же он был неправ. — Что тебя тревожит? — почти нежно, почти ласково шепчет Хаджиме, и Комаэда чувствует, как боль сжимает в тисках, безжалостно, как тряпку. — Что точит изнутри, что не дает спокойно жить?       Он ненавязчиво вглядывается в глаза Нагито, и тому приходится заинтересоваться зимним пейзажем, полным салютов и фейерверков. Но это не значит, что он не успел уловить искреннюю печаль в глазах любимого Хинаты. — С чего ты взял, что меня что-то гложет?       Хаджиме следит за его взглядом, до боли вглядываясь в темное небо, озаряемое яркими вспышками. — Мы сблизились с тобой, — слишком просто говорит он. — Ты думаешь, я не вижу?       Нагито поджимает губы, не в силах подобрать слова. Но когда, если не сейчас? Если уже завтра может стать поздно? Если даже следующее завтра он не застанет? Если... если это последний разговор с Хинатой? — Мне осталось недолго... Х-хаджиме, — его имя горчит на языке, но Комаэда не сдержался, не смог. — Я слишком устал бороться с неизменным.       Нагито впивается синими пальцами в холодное железо, пока не чувствует боль, когда почти слышит, как сильно Хаджиме сжал зубы. — Почему ты не пошел в больницу? — первым делом выкрикивает он, и Комаэда уже жалеет о сказанном, жмурясь от спертого дыхания Хинаты. — Почему так легко говоришь об этом? — Потому что... лечения нет, я... умру в любом случае. Мне пришлось смириться, Хаджиме, — Нагито констатирует это спокойно, словно не видит, не хочет видеть, как Хаджиме меняется в лице. — Т-ты... Ты серьезно? Значит... тогда... — его взгляд застилает пелена раздумий, волн нахлынувших воспоминаний. Разум возвращается к островной жизни, к, как оказалось, последнему проведенному вместе времени. — Ты поверил, что речь шла о книге? — Комаэда улыбается, по простому, словно и правда не замечает ужаса в глазах Хинаты. — Прости, я не хотел бы нагружать тебя таким обилием информации в праздник, но... — он тяжело отводит взгляд к небу, ищет там то ли сил, то ли поддержки, в итоге не находя ничего. — Тебе стоит знать, пока не стало слишком поздно. Мне... Мне осталось ничтожно мало, Хаджиме.       Нагито снова цепляется за его фигуру взглядом, слабой хваткой вгрызается в последний проблеск надежды, зная, что его ничего не ждет впереди. — Сколько? — отчего-то осевшим голосом вопрошает Хаджиме.       Комаэда закусывает губу, не смея прерывать зрительный контакт, который совсем скоро останется лишь жгучим воспоминанием, далеким небытием, словно умрут они, воспоминания о Хинате, а не он. — Пару дней... я думаю.       Нагито не видит внешних изменений в Хаджиме, но он словно бы чувствует... всем телом, всей душой ощущает, как переворачивается мир внутри любимого Хинаты. Или он просто хотел в это поверить? Просто хотел ощутить чье-то беспокойство, внимание, заботу? Чью-то... любовь?..

Где ты уходишь, а я остаюсь в землю вкопанным. И салют над Москвой-рекой. Прощай?

      Комаэда едва не задыхается от боли, когда на секунду мутнеет в глазах, однако уже через пару мгновений приходит осознание, что задыхается он далеко не от боли. Теплый... мягкий... внезапно ставший таким близким Хината сжимает его в объятиях, едва не задушив. Хотя умереть так Нагито явно был бы не против, но об этом стоит умолчать. — Хин... Х-хаджиме..? — Нагито чувствует, как сильная рука сжимает его плечо, пока вторая успокаивающе пробегается по позвоночнику, вызывая мурашки. — Извини, я подумал, тебе сейчас не помешало бы...       Он не медля отстраняется, с некоторым смущением и виной потупив взгляд. Комаэда кусает сухие губы, сжав пальцы. — Это ты прости, тебе, должно быть, мерзко, и я так внезапно посмел омрачить твое счастье такой новостью, хотя, безусловно, тебе плев... — Да как ты можешь такое говорить! — хмурится Хината. — Мне совсем не плевать на те... Нагито? — он почти успевает удивленно выдохнуть, когда глаза Комаэды застилает пелена, и сам он безудержно хватается за перила, почти повисая на них. — Д-держись!       Хаджиме, едва успев понять ситуацию, удерживает Нагито за плечо, пока ноги того, безусловно, ватные, подкашиваются, и он сам медленно не скользит спиной по холодному железу. — Черта с два! — шипит Хината, помогая ему мягко сесть на пол балкона. — Потрепи немного, я сбегаю за Цумики-сан!       Но словно отрицая необходимость его действий, едва пребывающий в сознании Комаэда заваливается на бок, почти падая головой о бетон. Хаджиме не остаётся ничего, кроме как схватить его голову и аккуратно устроить ее на собственных коленях. — Нагито? — тихо зовёт он, пока тот глухо мычит от боли. — Ты слышишь меня? Не поддавайся! Слушай мой голос! Я-я скоро вернусь.       Он почти успевает осторожно переложить Комаэду на холодный пол, когда тот ослабевшими пальцами хватается за его руку. — Пожалуйста... пожалуйста, не уходи, — едва хватаясь за реальность, лепечет Нагито. — Я... — Прошу, Хаджиме... обними меня. — Н-нет, подожди, я сейчас позову Цумики-сан и тебе станет куда лу... — Пожалуйста..!       Хаджиме, закусив нижнюю губу, приподнимает отяжелевшее тело Комаэды, крепко прижимая его к своей груди, пока тот предпринимает слабые попытки обнять его в ответ. Настолько жалкие, что его руки едва цепляются за чужие плечи, что ему едва удается просто дотянуться, просто принять. — Ха-хаджиме... — хрипло шепчет Нагито, опаляя ухо Хинаты сбитым дыханием. — Ты всегда был для меня... абсолютной надеждой... даже несмотря на то, что ты резер... — Оставь эти признания на потом! — стиснув зубы, шипит Хаджиме. — Ты же не... — Я всегда... восхищался тобой... — обрывисто продолжает хрипеть Комаэда, даже не слушая протесты. — Ты... ты так силен. Ты вдохновляешь надеждой всех вокруг, и я... ха-а... я... п-пожалуйста, не предавай... надежду, ты... ты должен верить в себя до конца, как... как я верил... — он шумно дышит, почти не хватая обветренными губами и жалкие глотки воздуха. — Ты – надежда, Хаджиме... и я... — Пожалуйста, прекрати! — восклицает Хаджиме, не имея ни малейшего понятия, как реагировать на все эти бредни. — Т-ты бредишь, Нагито... Ц-цумики-сан! Цумики-са-а-ан!!! — Н-нет..! Я не... я не... — он с такой силой впивается пальцами в плечи Хинаты, что тот, едва не дрожа от напряжения и беспомощности, безысходно всхлипывает. — Х-хаджиме, я... я всегда... я просто хотел... быть рядом... с нашей первой встречи, Хаджиме... я... и по сей день... х-х...       Хаджиме, едва не рвя волосы со своей головы, прижимает его голову теснее, ближе, ещё ближе... — Цумики-сан! — надрывно кричит он, срывая голос. — Сюда, скорее, прошу!       Едва слышное дыхание Комаэды становится еще резче и прерывестее, он лихорадочно цепляется пальцами в одежду Хинаты, уже не контролируя себя. — Нгх-х... Ха-хаджиме... прости, я...       Но вместо дальнейших слов из его горла рывком блещут хрипы и страшные звуки, пока он не затихает совсем, обмякнув в руках уничтоженного Хаджиме. — Хината-кун, ч-что тут случилось!? — на балкон врывается Микан, сопровождаемая Соней и увязвшимся за ней Казуичи. — А-а-а! К-комаэда!? — П-помогите! Скорее!       Микан бросается к Хаджиме, перенимая тяжелое тело Нагито себе. — Не волнуйся, — сквозь все эти крики и предсмертные хрипы Комаэды голос Невермайнд – глоток свежей воды. Она молча кладет ладонь на плечо Хинаты, и он позволяет себе прикрыть глаза, взмолившись обожаемой Нагито надежде. — Все будет хорошо.

На сердце – след, на сердце – ожог и цветущие ивы. В памяти – кадры неснятого фильма о нас с тобой...

      Холодный ветер бьет стекла, злобно поскуливая за окном. Обилие снежных хлопьев оседает на город туманом, и тусклые лучи солнца едва пробиваются сквозь белизну. Хаджиме почти с трудом размыкает слипающиеся глаза, остатки беспокойного сна лежат под его взглядом мешками. Он с усилием встает с кровати, мельком глянув на улицу, покрытую молчаливой тоской. Там ни души. Наверное, потому что всего восемь утра? Хината, едва стоя на ногах от усталости, едва ли не ползет к телефону, набирая Казуичи. Да-а... Уж не так он планировал встретить новый год. Ночь выдалась тяжелой. Ребята почти всей толпой поехали на скорой вместе с едва цепляющемся за жизнь Комаэдой, так как Микан не сумела оказать должной помощи из-за отсутствия нужных аппаратов. Ребят она вскоре попросила разойтись по домам и хорошенько отдохнуть, но Хаджиме еще долго сопротивлялся. Слова Нагито не шли из головы. Засели, точно прибитые гвоздями, и никак не желали покидать мысли. — Ало, Хаджиме? — Хината моргает, покидая раздумья и приготовившись ловить и тщательно выслушивать каждое слово Соды. — Ты там как? Выспался? — Да, все в порядке, — нагло врет Хаджиме. — Цумики-сан не маякнула?       Тяжёлый вздох в трубку заставляет сердце Хинаты забиться быстрее, болезненным ритмом отбиваясь о грудь. — Он умер ночью, Хаджиме, — севшим голосом говорит Казуичи, и печаль, тяжелая, мертвая, сквозит в его усталом голосе. — Цумики говорит, ничего нельзя было поделать.       Но Хината больше не слушает его, пока в голове снова всплывает то воспоминание, которое он так тщательно пытался стереть из памяти, которое так старательно прятал в глуби своих раздумий и мыслей, которое уже давно похоронил, но которое было все еще так живо в его памяти. Симуляция. — Хаджиме, все хорошо?       Хаджиме так отчаянно надеялся, что он больше никогда не увидит подобного. Он так верил, что глупый Комаэда едва ли не переживет его со своей-то удачей... Он так мечтал, что они до старости лет будут греть в сердцах воспоминания о Нанами... пока, на деле, Нагито, наверное, считал ее своей соперницей, той, что отняла у него ту малую толику внимания Хинаты, которая предназначалась ему; считал дни до своей кончины. — Эй, ты слышишь меня?       Голос Казуичи в трубке стал таким далеким, что его эхо было едва слышно. Не успел, не спас, не уберег. Не сумел найти силы признаться. Всего лишь сказать каких-то пару жалких слов... чтобы просто заставить Комаэду улыбнуться, чтобы теплить в его душе надежду и дальше, пока он молча будет питаться ее соками, не смея просить о большем и даже не зная, что это «большее» уже готовилось прийти к нему самостоятельно. «Ты стал мне так дорог, Нагито...»

Ты уходишь, а я остаюсь в землю вкопанным... И салют... над Москвой-рекой...