gentle giant

Арсений слегка морщится, стоит рёву мотоцикла перекричать и без того тихий голос преподавателя. Самого мужчину, кажется, шум из открытого настежь окна не заботит, впрочем как и его же предмет, который недаром записан в системе как «предмет на выбор» — халявные два кредита за десять лекций по риторике и лёгкий тест в конце привлёк много студентов с разных курсов и специальностей. Сам Арсений записался на риторику частично от желания освободить себе летний семестр для работы в лаборатории, частично от мысли, что тут будут обсуждать что-то интересное, судя по списку тем в описании предмета. Но университет подтверждает, что обещать не значит жениться — или не наебешь студентов, не проживёшь — и Арсений уже двадцать минут слушает монотонный бубнеж о риторике, параллельно обмахиваясь ненужной тетрадкой. В маленькой аудитории печёт так, что открытые окна не помогают, в колени врезается крышка парты, явно предназначена для пятиклассников, а не студентов, так ещё и едкий парфюм девушки, что сидит слишком близко перед ним, забивается сладостью в ноздри, и Арсений бесится ещё больше, стоит услышать характерный рёв мотоцикла. В этот университет на неприлично огромном байке ездит только один персонаж, которого Арсений старается избегать. Одни говорят, что он ебанутый на голову псих и может сломать нос за единственный кривой взгляд, другие утверждают, что он сидел пятнадцать суток за хулиганство, а третьи и вовсе ссут кипятком в трусы (в большинстве девушки), надеясь, что грубый и огромный отморозок прокатит их на своём байке. Арсений не относит себя ни к первым, ни ко вторым и даже не к третьим, пусть его ориентация и сбоит от прямой к неопределенной. Арсений в принципе старается не думать об Антоне Шастуне, что не совсем осторожно открывает скрипучую дверь аудитории и пробивается к свободному сиденью. Черный мотоциклетный шлем покачивается в его руке, а тяжёлые шаги шнурованных ботинок из кожи кажутся громче тихой лекции. Несколько людей провожают его взглядом — Арсений тоже совсем осторожно — но Шастуну явно насрать, судя по отстраненному выражению лица. Его щетина с рыжеватыми проблесками кажется ужасно колючей и подсознательно неприятной, кучерявые волосы не знают расчески, а грубые цепи на шее тянут его вниз, заставляя горбиться. На фоне всех остальных он кажется не просто высоким — Арсений навскидку даёт два метра, сравнив со своими сто девяносто — а огромным за счёт широченных плеч и вечных черно-серых мешков, в которые Шастун облачается как в доспехи. Арсений не сплетник, не ярко-социальный человек, но несколько приятелей на разных специальностях их факультета доносят ему на крылышках разную информацию — на вымирающей кафедре гидрологии и океанологии (Арсений вообще в шоке, что такая кафедра и специальность и вовсе существует в их университете) Шастун буквально один из трёх студентов последнего курса, и держится там на простом «спасибо, что живой» и ещё и получает стипендию. Арсению это кажется жутко несправедливым — это вам не «органический синтез» с конкурсом десять на место и «хуй вам, а не стипендия» — но возникать рьяно тоже не спешит, ведь свободный доступ в лабораторию для диплома, научник со стеной грамот и званий и дотации на проекты тоже неплохо. Даже хорошо для такого задрота как он. За мыслями, что витают в голове, Арсений едва не проебывает момент, когда Шастун садится на место за ним. Арсению кажется, что тот дышит ему прямо в затылок, заставляя табун тараканов бежать из головы по спине. — сейчас будет харкаться с разобранной ручки пожеванными бумажками. Но вместо этого Шастун тупо пинает ногой его сиденье, заставляя невольно подскочить. С Арсения сходит семь потов — хочется плаксиво заныть как ребенок в садике, вскочить и ткнуть пальцем в обидчика, указав учителю. Но Арсений такой человек, который терпит, терпит, а потом терпит, поэтому сцепляет зубы и мерно пересчитывает в уме изомеры н-нонана, чтобы успокоиться — а Шастун время от времени сбивает его со счёта, толкая говнодавным ботинком спинку сиденья, ёрзает, наверняка шкодливо насмехаясь над ущербным младшекурсником в дурацких очках. Стоит преподавателю объявить конец пары, Арсений вскакивает с места, швыряя в рюкзак замусоленную тетрадку и ручку, и пулей летит к выходу, позволяя себе коротко обернуться на Шастуна. Тот смотрит в ответ, и Арсений одергивает себя, выходя из аудитории. Пошли нахуй эти два кредита и риторика. И Шастун. Но, оказывается, так просто послать нахуй риторику не получается — в деканате его вопрос «почему» считают риторическим и молча отворачиваются от надоедливого второкурсника, закатывая глаза. Первая неделя семестра уже прошла и запись на предметы закрылась, устаканив тем самым расписания студентов, и записаться или наоборот отписаться от предмета уже невозможно, поэтому ненужная и внезапно ненавистная риторика так и остается в расписании Арсения последней парой в четверг. Поэтому в следующий четверг Арсений приходит едва не первым в аудиторию, чтобы занять стратегическую последнюю парту, не оставив Шастуну и шанса оказаться позади. План надёжный, как план его дипломной работы, и Арсений глупо улыбается, рассматривая студентов, что понемногу собираются в аудитории. Возможно, Арсений и зря переживает — Шастун явно из тех студентов, кому откровенно насрать на учебу, и шансы на его появление меньше чем практический выход органического синтеза у первокурсника — меньше тридцати процентов. За пять минут до начала в аудиторию входит преподаватель, махая всем термочашкой с бодрящим (ему не помешает) кофе, и подключает презентацию. Арсений уже окончательно расслабляется, стоит стрелке часов над кафедрой переползти за пятнадцать минут от начала лекции, и вместо риторики сосредотачивается на тетради с упражнениями. Мерный голос, рассуждающий о нейролингвистическом программировании, служит неплохим фоном для решения комплексных уравнений синтеза органических кислот, и Арсений уже думает, что семестр пришел в тот самый дзен, который Шастун пошатнул ревом своего байка и толчками своих говнодавов. Рука дергается, стоит тому самому рёву сотрясти воздух за окном, и след от гелевой пасты расчеркивает мелко-мелко расписанный пример. — почему деканат его еще не выгнал нахуй с этим байком? Но вопреки страху Арсения, Шастун в аудитории так и не появляется, преподаватель благодарит за внимание — скорее всего поредевшие с прошлой пары первые ряды, где еще остались девочки, записывающие каждое слово. Из аудитории Арсений выходит настороженно — будто Шастун сейчас выскочит из-за угла и набросится на глупую овечку. Но ничего подобного не случается, на свежем воздухе Арсений и вовсе дышит мерно и глубоко, пытаясь провести краткий самоанализ — какого хрена он вообще столько думает о каком-то стереотипном хулигане? Наверняка, Шастун даже и не вспомнит, чьё сидение пинал неделю назад, встретив Арсения на улице и не посмотрит — тот уж слишком невзрачный и неинтересный. Арсения такое частично устраивает — он не привык протягивать руку первым, скорее предупредительно оскалиться, глядя исподлобья на потенциального знакомого. Просто защитный механизм — кусать первым, пока не напали, из-за чего сдружиться с ним почти невозможно, максимум стать знакомыми «привет-пока». Арсений достаточно умный, чтобы понимать, что это не совсем здорово — скорее всего, со стороны он кажется жутким снобом и высокомерным засранцем, хотя внутри, куда и сам старается не лезть, желание быть с людьми и для людей тянется наружу. И Арсений достаточно глупый, чтобы гасить это желание простым страхом быть… раненым? Наверное, это самый глупый страх на свете, но Арсений достаточно «человек», чтобы понимать, насколько люди могут ранить. В целом, Шастун кажется ему воплощением всего, что стоит бояться в людях — и от таких Арсений старается держаться подальше. Спасибо, что риторика Шастуну не всралась — тот явно толкает ораторские речи где-то в клубе или того хуже в полицейском участке. Закончив самоанализ на подвешенной ноте — как и всегда, Арсений тянется к автобусной остановке, обходя корпус с бокового выхода, и едва не осекается, заметив прямо возле ворот здоровенную фигуру в темном балахоне, стряхивающую пепел с тонкой сигареты — ну, конечно. Арсений шаг не сбавляет, рассудительно решив, что разворот на сто восемьдесят будет выглядеть еще хуже, чем Арсений просто пройдет мимо, уставившись в землю. Шастун стоит к нему спиной, а рядом еще кто-то, Арсений сходу не узнает, потом и вовсе отводит взгляд, чтобы упаси Боже не подумали, что он любопытная Варвара — нос у него уже и так будто откушен. Шастун и его визави о чем-то жарко спорят, и чем ближе Арсений подходит к воротам и к странной парочке, тем яснее слышится недовольный, басовитый голос Шастуна. Его широкие плечи слегка горбятся, сам он буквально нависает над незнакомым парнем, и будь Арсений менее трусливым и более накачанным, то может бы и заступился за бедного паренька. К счастью или к горю острого желания справедливости в нём меньше нежели чувства самосохранения, поэтому Арсений надеется незаметно пролететь мимо, даже не пытаясь вслушаться в чужой разговор, но не рассчитывает — и получает локтём в живот. — Ты ж блядь, — слышит Арсений прокуренный голос Шастуна, сворачиваясь в ракушку, обхватив себя руками за ноющий живот. Удар не сильный, но неприятный, Арсений замедляется на несколько мгновений, пытаясь перебирать ногами дальше, замечая, что сигарета, которую курил Шастун, теперь лежит на земле и грустно тлеет. — Ты куда спешишь? — раздается уже почти в спину Арсению, но тот и не думает останавливаться, а только прибавляет ходу, не оборачиваясь. — сейчас ещё предъявит за упавшую сигарету, и одним ноющим животом не отделаюсь. Арсений боится оборачиваться, едва не бежит к остановке и не заботится, в какой именно автобус запрыгивает. Только когда двери закрываются, а водитель мягко трогает с места, Арсений позволяет себе посмотреть в окно — Шастун смотрит в ответ. Пошла нахуй эта риторика, честное слово. Следующие две недели Арсений чувствует себя как в ебаной компьютерной игре, где главной задачей является хорошо спрятаться от страшного монстра и пережить ночь — иначе его сожрут вместе с очками и прямо в джинсах в обтяжку. Шастун теперь встречается ему едва не на каждом шагу, причем всегда эти ситуации выглядят совершенно случайными, да и выражение лица, которым его одаривает старшекурсник, только подтверждает, что и сам преследователь не понимает, каким образом минимум раз в день их дороги пересекаются. То Шастун купит у него из-под носа последний малиновый пирожок в буфете, то Арсений стукнет его дверью, выходя из туалета. То Шастун курит за корпусом и провожает торопливую походку Арсения к остановке тяжелым взглядом, то Арсений совершенно мемно рассматривает сквозь жалюзи, как Шастун в курилке отдаёт какие-то деньги тому самому пацану, с которым спорил несколько недель назад. Даже без его прямого присутствия, все вокруг умудряются косвенно напоминать о нём:

— Шастун такой крутой! — восхищенно рассказывает какая-то студентка подругам. — Жалко, что он не обращает ни на кого внимание. — Может, оно и к лучшему, — бормочет другая, — я слышала, что поступки полностью подходят его внешности. — Что ты имеешь в виду? — Мне друг с четвертого курса рассказывал, что Шастун в позапрошлом году избил первокурсника! — Да ладно?!

Арсений закатывает глаза, громко откашливаясь, чтобы кучка визгливых первокурсниц наконец заткнулась — в конце концов они в библиотеке! Храм знаний, а не тупых сплетен о Шастуне. Антон Шастун за эти несколько недель достигает того, что не смог ни один человек — бесит Арсения до дрожи в коленях. В целом, Арсений привык не обращать внимание на тех, кто ему не нравится (почти что на всех), не ждет ничего хорошего и ничего «просто так», и окружающие редко опровергают его мировоззрение, рано или поздно показывая свои плохие стороны. Арсений не «не любит» людей — скорее держит на расстоянии, чтобы вовремя заметить замах, и так получается жить спокойно и тихо, без болезненных опытов, травм и прочего. Так получается жить почти что одному — и его вроде как устраивает, ему хватает общения с единственным другом, который выдерживает года его говняного характера и бытовые заёбы в общажной комнате. Временами накатывает, конечно, — и страх, что в его квартире так и будет одна чашка и один комплект приборов, и острое желание чужого касания, желание близости — не обязательно в сексуальном плане, просто касание щеки к щеке. Но Арсений частично в ужасе от близости — специально показывать кому-то свои слабые стороны страшно. Никому, наверное, не нравятся слабые люди, или Арсений пытается себя в этом убедить. Прячет собственные страхи в тесные щели потрескавшегося нутра, играет сильного и неуязвимого, но желание расплакаться и выбросить из сердца все, что болит, иногда сильнее. Арсений боится быть слабыми, быть жалкими со своими привязанностями. Вероятно, боится ответственности, боится быть для кого-то причиной — румянца на щеках, навязчивых раздумий, удручающих сомнений и искренней улыбки. Боится привязаться и привязать, и «близость» тогда звучит как угроза. — люди нуждаются в людях… — разве тебе не одиноко?.. — хватит столько думать, ты выглядишь жалко, Арсений Сергеевич. Арсений привык анализировать только себя и реакции нуклеофильного замещения, но не двухметровых выпускников кафедры гидрологии — черт возьми, куда он пойдет с этим дипломом? Но Антон Шастун бесит — Арсений ни о ком не думал в таком ключе уже много лет, и это бесит не меньше. Звук мотоцикла похож на раскатистый гул трубы, в которую дули, чтобы предупредить о навале врагов — Арсений эти пришествия Шастуна в университет воспринимает именно так, невольно оборачиваясь в сторону звука каждый раз. На неделе кто-то принёс сплетню, что Шастун участвовал в драке с парнями из другого университета — судя по царапине прямо под глазом это было правдой, в чем Арсений не сомневается. А царапину Арсений рассматривает очень детально, сидя напротив Шастуна в библиотеке и постукивая карандашом по корпусу тонкого ноутбука. Оказаться в такой глупой ситуации стоит одного процента вероятности — наверное ещё меньше, если со всех студентов, записанных на курс риторики, ему в пару для итогового публичного выступления ставят именно Шастуна. Электронное письмо от риторика в середине второго месяца семестра кажется шуткой, Арсений даже готов доплатить сценаристам из небесной канцелярии за такой клишированный поворот, но отъезд преподавателя на супер-пупер конференцию по риторике (какая же это хрень) и вынужденный мини-проект, чтобы закрыть семестр, вполне реальны. Арсений с неверием смотрит на мелкие буковки рядом со своей фамилией — Шастун Антон. С еще большим недоверием смотрит на Шастуна, который бросает свой рюкзак прямо на стол и усаживается перед ним, сложив руки на груди. — Тебе чего? — прикидывается дурачком Арсений — он уже написал нескольким людям из группы риторики, в надежде поменяться партнерами. — Проект по риторике, — коротко отвечает он, скучающе рассматривая нахохлившегося Арсения. — И? — смелость (или глупость) бурлит в Арсении, а накопившееся за недели раздражение грозит перелиться через края — этот до банального глупый диалог вырывает из Арсения самую сучливую сторону. — Хуй пни, — явно раздражается Шастун, закатывая глаза. — Доставай — пну, — язвит в ответ. Арсений об этом пожалеет, когда на ночь уложится в кровать и начнём привычный сеанс самоанализа — просто будет проматывать всё сказанное за день и хуесосить себя за то или иное слово, но Шастун перед ним такой реальный в своей бесючести, а людей в библиотеке так много, что за свою шкурку Арсений не переживает — вряд-ли тот решится махать кулаками. То, что мир вне библиотеки существует, Арсений нагло игнорирует. — Ты ебанутый, — даже не спрашивает, просто поднимается на ноги, забирая рюкзак, и уходит. Арсений даже немного этой характеристикой гордится. До момента, когда ему отказывают все в группе, а преподаватель просит скинуть предварительные темы на утверждение. Шастун с того раза ему встречается реже, а если и видит, то даже не смотрит, а Арсению корона жмёт признать, что в общем-то поступил по-детски. И вроде срать на эту риторику — даже на два кредита — но кого он обманывает, комплекс отличника буквально кричит, что нужно закрыть предмет. Арсений пытается в обход — пишет преподавателю, что справится с презентацией сам, но получает отказ: «риторика в том числе предполагает умение общаться — так покажите, что вы можете найти общий язык с любым партнером». Арсений себе клянется больше никогда не выбирать предметы из гуманитарного профиля. Найти Шастуна (когда не нужно) оказывается сложной задачей, Арсений даже пару минут торчит у кафедры гидрологии и океанологии, зачитываясь их увлекательными стендами с научной информацией — столько воды, м-да. Но Шастун будто исчезает, даже рёв мотоцикла не слышно, и стоянка пустует без черного монстра на двух колёсах. А потом Арсений случайно встречает Шастуна во дворе, через который часто ходит, срезая путь с магазина к общежитию. Вообще все ходят в магазин рядом с общагой, но Арсений гордо носит звание «ебанутый» и ходит в магазин подальше, потому что там булочки вкуснее и скидки больше. И всего бы ничего, но Шастун, облаченный в привычный черный балахон, с цепями на длинной шее, в массивных говнодавах, сидит на корточках возле мусорных баков и гладит… котёнка. Маленький комок шерсти тянется к пальцам, тычется носиком в подушечки пальцев, и Арсений промаргивается несколько раз, с неверием смотря, как Шастун улыбается. Улыбается. Котенок смелеет, бодает головой ладонь, которая скорее способна задушить нежели нежно гладить, но животинка не жалуется, явно довольная подстраивается под ласкающую руку, и Шастун что-то бормочет — Арсений явно видит, как шевелятся его губы, растянутые в улыбку. Это кажется какой-то шуткой — оксюморон или как ещё назвать совместимость несовместимого, но Шастун, вопреки всем разговорам за спиной и внешнему образу, поднимает котенка на руки, бережно укладывая в изгибе локтя, не отрывает лица от пищащей мордочки и уносит — Арсений следит, как странная парочка заходит в один из подъездов, и только тогда отмирает. Кажется, на его глазах произошел kittenaping.

///////////////////////

— Привет. Арсений чувствует себя действительно глупо, и Шастун, скорее всего, думает так же, переводя взгляд с телефона на стоящего перед ним второкурсника. — Хотел извиниться, — частично жует слова Арсений, вцепившись в лямки рюкзака. — За грубость в библиотеке, — спешно прибавляет, бегая взглядом по лицу собеседника. Шастун не выглядит злым или раздраженным, скорее скучающе-расслабленным, щелкает кнопкой блокировки и откладывает телефон на стол, рядом с подносом с пустой тарелкой. — Вкусный суп был? — спрашивает Арсений, надеясь перекрыть повисшее молчание. — Я не решился попробовать — не любитель этих крем-супов. Это вообще суп или пюре? К чему такая неопределенность? Странно, не так ли? — Ты ебанутый. Арсений умолкает, проглатывая тяжелый вздох, — тут не поспоришь. За прошедшие три дня Арсений перекопал внутри всё, что у него было на Шастуна, пытаясь сопоставить каждую деталь и сплетню с тем Шастуном, которого видел в жилом дворе. С Шастуном, который бережливо гладит котенка, не брезгуя запахом свалки и блохами. И почему-то одна единственная сцена казалась более правдивой, чем все слухи и истории, которыми была увешана высокая и таинственная фигура старшекурсника. Арсений любознательный — если выражаться красиво, но на самом деле, положа руку на сердце, Арсений ненавидит что-то не знать или в чем-то не разбираться. Эта черта частично хороша — желание совершенствоваться толкает его дальше, но когда незнание касается явно сложного и явно замкнутого человека… Арсений не уверен, куда это любопытство толкнет его. — Ты уже говорил, — неловко хмыкает Арсений. — На удивление, ты достаточно спокойный, — продолжает он, усаживаясь за обеденный стол. — А чего ты ждал? Что я буду ебало бить? — абсолютно безразлично отвечает Шастун, подпирая голову кулаком. — Ты только что все испортил, — морщится Арсений и сам не понимает, шутит он или нет. — Я думал ты не такой… — А каким я должен быть? — перебивает его Шастун, вскидывая густые светлые брови — Арсений рассматривает как слегка сужаются черные зрачки, ярче выделяя зелено-болотистую радужку. — Ну, знаешь, — Арсений медлит, взвешивая «за» и «против» — в конце концов, если его хилые размышления верны Антон Шастун на самом деле не такой, — у тебя эти все цепи, кольца, байк, — пересчитывает он, загибая длинные пальцы, — щетина и вечно хмурое лицо, плюс все вокруг твердят, что ты отморозок. Арсений умолкает, сцепляя руки в замок, и смотрит на Шастуна — но тот грустным не выглядит, будто такие слова, в принципе, были вполне ожидаемы и совершенно не новы для него. — Не думал, что ты из тех людей, что судят по внешности, — только и отвечает, поднимаясь на ноги. — А что я должен думать, если ты то дал мне с локтя в живот, то пинал моё сидение? — бурчит Арсений, убеждаясь, что сцена с котенком, это капля меда в бочке шастуновского говна. — Извини, — небрежно бросает он, беря поднос в руки. — Так и что мне теперь, поблагодарить тебя за извинения? — Арсений даже не замечает, как начинает грубить — наверное, это что-то вроде защитной реакции на слова, которые ему самому было неприятно признавать. Да, он судил по внешности и чужим словам — считая себя умнее среднестатистического человека, он повелся как самый настоящий узколобый индивид и, окинув Шастуна одним оценивающим взглядом, повесил ярлык. — Бля, я не пойму, чего тебе? — выдыхает он, нависая над сидящим Арсением. — Тебе хочется подтвердить твои же рассуждения обо мне? Въебать тебе? И Шастун оказывается совсем не страшным — наоборот, в момент, когда нужно выглядеть угрожающе и устрашающе, Шастун выглядит жутко уставшим. Арсений молча рассматривает парня, о котором думает с завидной частотой вот уже месяц, но, кажется, по настоящему видит впервые. Под глазами залегли глубокие тени — то ли от недосыпа, то ли от усталости; густые, немного косматые брови даже не хмурятся, отчего высокий лоб не прерывается морщинами. Он явно недавно брился — из-за чего видно, как от прямого носа отходят носогубные складки — будто на лице остался след улыбки, которую Арсению действительно повезло увидеть. И больше всего Арсения привлекают глаза — большие, слегка навыкате, и что странно грустные. Арсений в такую ересь не очень верит — что глаза зеркало души, что можно как в книгах прочесть что-то в чужом взгляде, но Шастун смотрит так, что Арсению не по себе — будто он смотрит в замочную скважину чужой личной комнаты. — Прости, — вырывается у него невольно, и Шастун едва хмыкает — кончики его губ (неожиданно пухлых) слегка поднимаются. — Я не поведусь на твое «прости» — после извинений ты что-то ещё чудишь, — машет головой Шастун, едва улыбаясь, и отходит с подносом — Арсений остается с носом. Арсений не любит такое — подвешенное состояние, когда что-то идет не так, как он ожидает, не по сценарию, который продумал заранее. Шастун оказывается умнее, играет не по его правилам, выходит за рамки, которые Арсений возводит стереотипами и глупыми домыслами, выстроенными на хрупком фундаменте чужого шепота. Арсений ощущает собственную глупость — что может быть хуже? Странное чувство грызет его чайной ложечкой до конца дня, и даже высший балл за последний модуль по стереохимии не успокаивает, а рёв мотоцикла кажется осуждающим — Шастун проносится мимо, оставляя Арсения глотать пыль на остановке. И вечером Арсений намеренно идет в магазин через тот самый двор — крутит головой во все стороны, ожидая, что где-то появится виновник его угрызений. — может приманить на котенка? Котят у Арсения нет, он в целом прохладно относится к животным, не видя в них особого смысла — это нужно ухаживать и заботиться, а это для Арсения сложно. Он ходит вокруг мусорных баков, будто вот-вот услышит жалобное мяуканье, на которое выманится Шастун из своей квартиры, но кроме противного запаха не выманивает ничего. — Ты меня преследуешь или как? Арсений спохватывается, стоит низкому голосу раздаться за спиной. Шастун закидывает в бак мусорный пакет и прячет руки в карманы растянутых спортивных штанов. Он одет явно в домашнюю одежду — на серой футболке свежее пятно чего-то красного, а на ногах уродливые резиновые тапочки, похожие на сплющенные хинкалины. — Мусор выкидываю, — оправдывается Арсений, крепко держась за лямки рюкзака с продуктами. — Общага за три двора отсюда — не далеко? — спрашивает он, вытаскивая из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Нет, — бурчит Арсений, переминаясь с ноги на ногу, и смотрит, как парень глубоко затягивается сигаретой. — Как котенка назвал? Шастун явно не ожидает вопроса, торопливо выдыхает дым через нос и поджимает губу, уставившись на повеселевшего Арсения — удалось пробить железное спокойствие. — Никак, — Шастун тушит сигарету о грязную крышку мусорного бака, куда же и выбрасывает недокуренный бычок. — Вали домой, — бросает напоследок, разворачиваясь к этажке. Арсений давит в себе ворчливое замечание, что Шастун ему не указ, и не спорит, только следит, как парень удаляется прочь. В принципе, Арсению знание имени бродячего кота даром не нужно, внимание колючего недо-хулигана и подавно, но Шастун… неправильный. Не такой, каким хочет казаться, и Арсению с упорством ученого (уже не в области органической химии) хочется изучить его, понять, разложить на мысли и мнения. Почему-то Арсений уже не чувствует страха — кажется, что Антон Шастун не способен… ранить так, как могут ранить люди. — на самом деле он не человек, а внеземное существо в теле робота — как в людях в черном. Арсений коротко хихикает с глупости, которая пришла ему на ум, рассматривает окна этажки — одно загорается на четвертом этаже. Стоит ли попробовать?

/////////////////////

«Катализаторы — вещества, что ускоряют химические реакции» — Арсений выучил это ещё в школе, записав в тетради мелким почерком, но никогда не задумывался, что кроме прикладного смысла, катализаторами являются и абстрактные вещи — и ускоряют не химические, а человеческие отношения. Если для катализа аммиака нужно железо, то для ускорения их с Шастуном отношений хватает предупредительного письма от риторика — не будет доклада, будет неуд. И Шастун подходит к нему снова, в той же библиотеке, но теперь Арсений скромно улыбается, будто в прошлый раз не просил достать член из штанов. — Теперь ты настроен сотрудничать? — не сдерживает шпильки Шастун, скидывая с плеч ветровку и вешает на спинку стула. — Ну, выбора у меня нет, — бурчит Арсений, но уголки губ дрожат от улыбки — вот и узнает этого пришельца поближе. — С каких пор у второкурсников носы так задраны? — удивляется Шастун, складывая руки на груди и смотрит в глаза — Арсений клянется себе, что ни капли злобы или чего-то такого не видит, но на вопрос не отвечает, лишь легко пожимает плечами. — Есть предпочтения касательно темы? — Философия химии? Фундаментальный вопрос — химия это наука о реакциях или о веществах, или рассказать о симметрии… — Стоп, — тормозит Шастун, тихо выдыхая. — Мне кажется, что для аудитории это будет слишком… — он мешкается, пытаясь подобрать слово. — Сложно? — Заебисто, — усмехается парень, поправляя челку, что лезет в глаза — Арсений мельком рассматривает серебряные кольца на его пальцах. — Лучше что-то, что понятно и нравится всем. — Котята. Арсений не спорит, что он задирается — дразнит щенка на привязи, но Шастун реагирует смешно: морщит нос и поджимает плечи, будто любить котят это смущающий грех. — Что плохого в котятах? — защищается он — и, о боже, Арсению кажется, что толика смущения торкает хмурое лицо. — Ничего, — честно отвечает Арсений, веселясь. — Но и ничего хорошего — это просто менее развитое живое существо, как и все животные. — Поспорю с этим, — хмыкает Шастун, смаргивая мираж странного смятения. — Думаешь, животные умнее? — Что вообще такое «умнее»? — фыркает он — Арсений не сдерживает смешка в ответ. — Человек придумал концепт ума и нарёк себя самым умным, браво — вершина эволюции. Арсений впервые за долгое время не знает, что ответить. Арсений хоть и любит философию и философские темы, но больше в области атомов и молекул — например, достаточно ли иметь общую микроструктуру, чтобы индивидуализировать химические виды и объяснить их общие свойства? И если да, достаточно ли «быть H2O» для того, чтобы быть водой? Скорее, «H2O» — это композиционная формула, описывающая объединение водорода и кислорода для образования воды, но чтобы «быть водой» нужно иметь свойства и определенную макроструктуру. По аналогии — определяет ли «человечность» принадлежность к homo sapiens или для гордого звания «человек» нужно ещё и определённый уровень интеллекта и так далее… Арсению легче объяснить, как вода может быть не водой, чем задуматься над тем, что человек до смешного нелепый в своих стремлениях узнать всё, и что ум, как говорит Шастун, всего лишь… концепт? — И что? — Арсений ерзает на стуле, чувствуя странное щекочущее ощущение, будто Шастун ему скоро откроет секрет мироздания. — Хочешь сказать, что человек ошибочно считается вершиной эволюции? — Арсений, — его имя впервые звучит низким, рокочущим голосом — кажется странным и чужим, будто обратились и не к нему вовсе. — Я просто не люблю людей, предпочитая общаться с животными — не переводи всё в высшие материи. Шастун не говорит это с упреком, не дразнит его занудство и тягу к «высшим материям», скорее со снисходительным смирением просит быть проще — ведь все ужасно прозаично: Антон Шастун просто не любит людей. Арсений рассматривает полуулыбку, мажет взглядом по щекам, где вот-вот пробьются ямочки, стоит улыбке растянуться шире, и встречается взглядом с темно-зелеными глазами. — Но ты человек. — А кто сказал, что я себя люблю? Туше. Арсений весь собирается внутри, ощущая промозглый холодок вдоль позвоночника, отводит взгляд от внимательных зеленых глаз, пытаясь сосредоточиться на мелких колечках в проколотых ушах Шастуна, но липкое «люблю» размазывается перед глазами цветными разводами. Арсений никогда такое у себя не спрашивает — и никогда не скажет вслух, что любит или не любит себя, потому что ни врать, ни признать некрасивую правду никак не хочется. Арсений не чувствует вину за это — эта стадия осталась в прошлом, вместо вины острые вспышки злости. Той, настолько же естественной для человека, насколько и необходимой — так говорят книги о психологии, которые Арсений читает вместо похода к психологу в редкие моменты острого понимания «неправильности». Так уж сложилось, что книги говорят с Арсением на одном языке, а люди нуждаются в переводе — страдают от неточности, субъективной интерпретации, кучи сносок на полях, уточнений контекста и прочего. Арсений достаточно умен, чтобы понимать «неправильность» своего состояния и внутреннее отрицание того, что проблему стоит решить, но Арсений вместе с тем в достаточной мере человек, чтобы все это игнорировать, плотно прикрывая створки дальнего ящика. И злость резким взрывом дешевой петарды сменяет вину в его нутре. Злость на себя, а в данный момент и на Шастуна, что стал катализатором — удивительная вещь, что ускоряет ход реакции, но не исчерпывается — так и Шастун, который ускорил его вспышку самозлости, но сам наверняка ничего не почувствовал. — Если тебе так хочется затронуть философию, то предлагаю философию китов, — ведет дальше Шастун, как ни в чем не бывало. — Слышал о такой? — Нет, — Арсений старается унять зудящее чувство — злость смешивается со стыдом за то, что его так просто вывели из равновесия, но Шастун или не замечает, или делает вид. — Расскажи. И Шастун рассказывает — мозг китообразных удивительно похож на человеческий. Например, косатки демонстрируют церебральную складку, которая более впечатляющая, чем у людей. Эта часть мозга принимает участие в сознании и самосознании, а также в обработке эмоций, таких как эмпатия и сочувствие. — В этой философии предполагается, что конечное состояние существования для форм жизни — это стать чем-то вроде кита. Арсений медленно моргает, пытаясь понять, серьезен ли Шастун — тот сидит совершенно спокойно, время от времени поправляет челку (хочется ее заколоть назад) и рассуждает о мозге китообразных будто о погоде. И это кажется Арсению чем-то нереальным, но он снова себя одергивает от поверхностного оценочного суждения — ни кольца, ни сережки, ни припаркованный байк не должны мешать Шастуну увлекаться китовой философией. — Предполагается, что во Вселенной «умное существо», — Антон выделяет фразу, изображая пальцами кавычки, — стремительно развивается, открывает все, что нужно знать, и, исчерпав свое непреодолимое любопытство, начинает превращаться в нечто вроде кита — попросту, сосредотачивается на том, чтобы просто жить и чувствовать. — Что-то в этом есть, — улавливает Арсений, снова чувствуя холодок внутри. — Просто чувствовать — не думать и не размышлять, пытаясь анализировать. Шастун кивает и улыбается шире — ямочки глубже продавливают щеки — и Арсению кажется, что Антон Шастун на самом деле плод его воображения, что решило таким образом с ним поговорить. Но Шастун вполне реален: крутит кольца на пальцах, дергает ногой под столом, покусывает губы, будто думает о чем-то. Или Шастун не думает — научился у китов, и просто чувствует нелюбовь к людям и сострадание к котятам. — Ты очень странный человек, — слегка растерянно хмыкает Арсений. — Это не худшее, что я слышал, — миролюбиво говорит он, поднимаясь на ноги. — Мне пора, — Арсений дергается следом, будто Шастуна нужно провожать, но осекается, падая на стул назад, — так что порыскай в инете, почитай, а завтра я тебя выловлю и договоримся, как будем писать. Арсений лишь кивает, не успевая сказать и слова. Шастун исчезает так же быстро, как и появился, забрал ветровку и рюкзак, но оставил ворох вопросов и липкий след чего-то странного, что Арсений не может понять.

/////////////////////////

Следующие дни Арсений избегает встреч с Шастуном. Обещание встретиться снова для обсуждения Арсений разрывает простым мейлом на университетскую почту старшекурсника, оправдываясь, что будет пропадать в лаборатории эту неделю и детали хватит обсудить в письме — в принципе, Арсений готов взять на себя большую часть работы, только бы не видеться с Шастуном лично. Научный интерес к странному старшекурснику за один разговор перерос в желание забыть в общем и целом, что Шастун существует, ходит по одной земле и мыслит так, что хрупкие храмы внутри Арсения рушатся его варварскими словами. Арсений не любит, когда кто-то пытается убедить его в неправоте, не любит неопределенность; людей, которые «сложнее», многограннее, и Шастун к удивлению оказывается таким. Он жутко неудобный — будто Арсений не может быть уверен в том, что его следующее слово не зацепит ещё сильнее. Шастун на письмо отвечает поздно вечером, в целом согласившись отдать Арсению пальму первенства, а в помощь скидывает парочку статей. Арсений плавает в китовой философии уже несколько дней и к удивлению втягивается — глубже ко дну всё кажется ещё проще и понятнее, и смысл этой философии укладывается в голове странным желанием поехать к океану, заплыть на глубину и отпустить себя. И снова Арсению хватает просто «хотеть» — он понимает и принимает, что в здравом уме этого не случится, не поедет к океану, который за пять или шесть часов езды от города, не заплывет на глубину из-за страха воды и не отпустит себя, потому что не сможет вернуться. Возможно это будет потом — в каком-то будущем, где Арсений лучшая версия себя, а пока только «демо с ограниченными возможностями». Наверное, это и есть причина, почему Антон Шастун кажется ему неудобным — он уже лучшая версия, а Арсений такое не любит. — У меня сложилось впечатление, что ты намеренно меня избегаешь. Арсений отрывает взгляд от экрана, где курсор мигает у слова «коммуна» — киты жутко социальные существа, прямо как люди, только у китов нет проблем с доверием — Сережа смотрит на него поверх телефона, усевшись на своей кровати. — Мы с тобой в одной комнате, — хмыкает Арсений, но Серёжа слишком долго рядом, чтобы распознать тысячи оттенков его «хны». — С тобой можно сидеть нос к носу и нихуя, — честно отвечает он, откидывая телефон на подушку. Серёжа на днях постригся — вернее всучил Арсению в руки ножницы и попросил подстричь хвостик, с которым ходил всю школу и первый курс. Такую колоссальную потерю он объяснил простым «так надо», немного повздыхал над отрезанными волосами и выкинул в мусор. Арсений такие радикальные перемены — а смена прически это радикально! — принял с пониманием, тактично промолчав касательно его расставания с девушкой. Серёжа не начинал — Арсений пока не лез, но поставил себе мысленную галочку в списке разбитых сердец. — Я не избегаю тебя, просто сейчас подтянулась ещё учеба, — примирительно говорит Арсений, сохраняя файл, и откладывает ноутбук. — Хочешь пройтись? — предлагает, поднимаясь с кровати и потягиваясь во все стороны. — Я тебе типо поверю, но если будешь киснуть и дальше, я доебусь, — предупреждает Сережа с улыбкой. — Киснуть от слова киса, да? — Арсений дурашливо посылает воздушный поцелуй и смеётся с выражения лица друга. Всё же, Арсений не может быть только один — на одного человека в нём китовой социальности хватает. — Это того стоило? Спустя час пешей прогулки вокруг района и несколько будничных тем для разговора, они сидят на парапете у реки — конец октября теплый, почти летний, и водная гладь бликует оттенками солнца. — Что именно? — спрашивает Сережа, потягивая пакетированный холодный чай через трубочку. — Любить её, ходить на свидания, дарить подарки, — перечисляет Арсений, рассматривая прохожих на том берегу. — В целом, строить отношения, чтобы они когда-то закончились. — Ну, если начинать отношения с ожиданием, что они закончатся, то нет, не стоит, — усмехается Сережа. — А если просто наслаждаться ими, то да. — И всё же, они закончились, — суммирует Арсений и шипит — Сережа слабо пихнул его в бок локтём. — И всё же, они были. Я понимаю, что тебе кажется бессмысленным всё, что не касается химии, но, поверь, что смысл отношений не в их продолжительности и не в конечном итоге. Вместе вы сто лет или расстались спустя месяц — насрать, это было время, которое ты провёл с любимым человеком. Арсений на Серёжу не смотрит — в такие моменты визуальный контакт кажется ему жутко неудобным, но сережин голос звучит ясно и без негатива, будто ему нипочём это расставание и потраченный на неё год ему вернулся с процентами. — Не знаю, Серёж, — Арсений неуверенно пожимает плечами. — Ты же явно расстроен, что вы больше не вместе. И зачем всё начинать, так долго узнавать человека, чтобы потом тупо разойтись. Он смотрит на Арсения с легкой улыбкой — сколько раз они уже обсуждали эту тему, но ничего не меняется. Арсений знает, что Сережа далеко не самый умный — в школе он часто вытягивал оценки друга, иногда и помогал в университете с пересекающимися предметами, но время от времени Серёжа умнее в сто раз. О себе Арсений не скажет, что умён, скорее эрудирован, но ум будто что-то больше нежели оценка за модуль или знание классической литературы. В конце концов, если верить Шастуну, ум это только концепция придуманная людьми, чтобы разместить себя выше всех живых существ. — Я думаю, что никто тебе это не объяснит так, как ты сам — когда у тебя будет человек, ради которого тебе захочется что-то строить, или ты будешь любить себя так, что тебе не будет никто нужен, — добавляет Серёжа, слегка озадаченный, что Арсений на этот раз звучит не так радикально как обычно. Арсений чуть кивает — с сомнением — и отворачивается к воде, а вдали слышит рёв мотоцикла.

///////////////////////

Каждый раз, когда Арсений проходит через двор Шастуна по пути в магазин, голова невольно поворачивается в сторону его дома — просто проверить горят ли окна на четвертом этаже. Это до ужаса глупо, но Арсений считает этажи и, если одно из окон горит мягким желтым светом, идёт дальше, размышляя, что при всем страхе к неясной персоне Шастуна желание узнать его лучше не исчезло совсем. Обычно Арсений напросто игнорирует людей, что вызывают в нем дискомфорт — те, с которыми не имеет смысла спорить, поскольку слышат и слушают они только себя; те, которые пытаются его в чем-то переубедить; просто странные, слишком активные или слишком депрессивные; эмоциональные вампиры, душнилы или «нетакуси» — в принципе, почти что все, но даже среди всей этой классификации Шастуну не находится определенного места, опять-таки как пришельцу из другой планеты — планеты китов-великанов. Шастун вызывает в нем дискомфорт разве тем, что слишком хорошо видит (или угадывает, или случайно попадает) куда стоит бить внешне невозмутимого Арсения. Вполне возможно, что самому Шастуну насрать — он просто говорит, что считает нужным, а overreaction уже проблема Арсения. — Опять мусор выбрасываешь? Арсений тихо вскрикивает от испуга и резко оборачивается — Шастун поймал его с поличным за рассматриванием темных окон. Он снова в домашней одежде, держит руки в карманах и не выглядит злым или раздраженным, скорее заинтересованным — если судить по легкой улыбке, которая немного успокаивает. — Я в магазин хожу через этот двор, — бурчит Арсений, выставляя защиту. — Чё, нельзя уже? — звучит грубее нежели планировалось. — Какая ты сука, а, — тихо хохочет Шастун, и его широкие плечи едва потряхивает. Арсений невольно давится воздухом от негодования, силиться сказать что-то в ответ, но получается только хватать воздух глубокими глотками и выдыхать через нос. Шастун смеется тихо, и Арсений себе клянется, что это единственное, что удерживает его от праведного гнева — смеющегося Шастуна, кажется, увидеть редкость. — Ты то кусаешься, то сама любезность — я уже не знаю, чего ждать, — продолжает он, отсмеявшись. Арсений пристыженно пыхтит — в каком-то смысле Шастун прав, все их встречи похожи на качели, вернее Арсений сидит на качели, которую Шастун толкает всё сильнее. Уйти просто так, оставив за ним последнее слово, Арсению не хочется — но и придумать ответ кажется невозможным, будто все его слова Шастун сможет обратить в оружие против него же. — Или молчишь, — подытоживает Шастун, подходя ближе. — Я ж не напугал тебя до усрачки? — явно сомневается он. — Не напугал, — бормочет Арсений, едва потряхивая плечами, чтобы согнать глупое наваждение. — Не знаю, что тебе сказать, — сознается, смотря в глаза, и Шастун снова улыбается. — Всё, что я скажу, будет звучать глупо. — Скажи правду — она никогда не бывает глупой. — Я ходил в магазин, — честно отвечает Арсений. — Это я понял, — кивает Шастун — челка падает на глаза, и ему приходится вытащить руку из кармана, чтобы ее поправить, и Арсений видит голые пальцы без колец. — А чё возле мусорки стоял? — Смотрел, дома ли ты, — честно отвечает Арсений и на этот вопрос, чем озадачивает Шастуна. — Не в гости напроситься… Просто так. Любопытный слишком, — Арсений чувствует, как щеки начинают гореть — это для него редкость, но ситуация слишком глупая и неловкая, чтобы функционировать привычно. — Ладно, ты не сука, прости, — наконец отвечает Шастун, обходя его. — И домой не приглашаю — ты мне котят напугаешь. Пока, Арсений, — он даже не оборачивается, договаривая фразу, лишь вскидывает руку вверх и уходит к подъезду. Арсений клятвенно обещает себе больше не ходить через этот двор.

/////////////////////////////

Знание не означает понимание. Мы слишком склонны ограничивать наше понимание мира интеллектуальным анализом. Однако важно отойти от анализа и встретиться с тем, что вы хотите понять, чтобы вы могли по-новому узнать друг друга. Встреча проходит на месте, с помощью ваших пяти чувств, лицом к лицу, строя взаимоотношения. Без чувственной встречи знание, вероятно, усугубит наше впечатление, что мы отделены от живых существ, что с одной стороны есть люди, а с другой — животные, с одной стороны — культура, а с другой — природа. Но мир китов — это тоже наш мир. Мы его неотъемлемая часть. Мы, как и они, часть океана, часть живых существ.

Арсений выдыхает, дочитывая последнее предложение. Шастун скинул свою часть доклада поздно вечером, когда Арсений уже засыпал под сонный плейлист, но оповещение с университетской почты прервало его сон. Интерес прочитать всё уже, а не откладывать на утро, пересилил, тем более после их последнего неловкого диалога во дворе прошло уже недели полторы-две. Шастун написал хорошее вступление, немного подкорректировал его часть, добив предложения, и зафиналил изящно-философским рассуждением, которое Арсению показалось существеннее всех предыдущих трех страниц. «Важно отойти от анализа и встретиться с тем, что вы хотите понять, чтобы вы могли по-новому узнать друг друга» — Арсений выдыхает сквозь зубы, пытаясь отогнать навязчивую мысль, что это слишком хорошо накладывается на его желание «понять Шастуна». Всё, что он пока делает, это бесконечно-бессмысленный анализ, а личные встречи Арсений использует только для того, чтобы в очередной раз доказать Шастуну, что он странный. Если не ебанутый. Но как пересилить страх неизвестности и сделать первый шаг? «Правда не бывает глупой» — вроде так. — привет, я тут уже второй месяц хочу узнать тебя поближе без повода и причины… Глупо. Утром Арсений отписывает, что его всё устраивает и можно отправлять доклад на проверку и готовиться к публичному выступлению. А потом видит Шастуна в столовой — тот снова сидит один над тарелкой супа (сегодня вроде обычный бульон) — и подходит к нему, надеясь, что в этот раз диалог склеится ровнее. — Можно тут сесть? — спрашивает Арсений для приличия. — Падай, — хмыкает Шастун, закусывая ложку супа булочкой. — кто, блять, ест бульон с хлебом... — Я тебе там отписал за доклад утром, — Арсений решает оставить при себе обсуждение пищевых привычек — ему вообще о еде стоит помалкивать. — Я еще не видел — почту почти не открываю, — сознается он, прожевывая еду — это выглядит не совсем опрятно, но окей, простительно. — Может дать тебе свой мессенджер? — предлагает Арсений, а по спине холодок — откуда такая прыть делиться личной информацией. — Удобнее, вроде... — он пожимает плечами, сосредотачивая взгляд на выбранном салате и отбивной. — Не думаю, что это так нужно, — отвечает Шастун, после нескольких секунд молчания. Как человека, предпочитающего контроль во всем, что его окружает, эта ситуация сильно выбивает Арсения из привычного ритма. Арсений знает, что глупо ожидать, что всё будет идти так, как он планирует — конечно, когда дело не касается работы в лаборатории, где у реактивов и смесей нет собственных чувств и мнений. С Шастуном и так трудно аргументировать свои порывы и поступки, особенно тяжело дается раскладывание собственных эмоций на составляющие, и, кажется, Шастун ломает всю его жизненную систему, заставляя чувствовать и делать, вынуждает ощущать что-то раскаленное, текущее по венам. И сейчас Арсений ощущает... обиду? Арсений достаточно скрытный человек, чтобы понимать желание скрывать что-то личное, вроде номера телефона или соцсетей, но, получая отказ, Арсений ощущает себя обворованным. — Прости, — невпопад отвечает Арсений, откладывая приборы — есть уже не хочется, только сбежать от позора, что, впрочем, и планирует, поднимаясь с недолго насиженного места. Всё то, что он испытывает от близости такого непредсказуемого человека, его пугает и тянет только сильнее, будто хочется что-то доказать, стать чем-то особенным в жизни одного единственного человека. С родителями так и не получилось — и Арсений не очень уверен, что на этот раз что-то получится. — Хэй, — окликает Шастун, заставляя посмотреть ему в глаза. — Без обид, окей? — Арсений тушится под чужим взглядом — как одна из шастуновских сигарет, из которой успешно выкурили весь смысл. — Это уже мои заморочки. — Да, конечно, — спешно кивает Арсений, слабо улыбаясь. — Я понимаю твое желание. — Если понимаешь, то я надеюсь, что ты не будешь загоняться, — продолжает Шастун, и Арсению натурально хочется выть, что тот никак не отпустит его позор и не оставит в рефлексивном болоте. — Мне кажется, что ты можешь. — Могу, — невесело хмыкает он. — Можно спросить? — набирается глупой смелости Арсений. — Давай, — благодушно кивает Шастун. — Только сядь назад, а то я чувствую себя странно, — он слегка улыбается, и Арсений падает на стульчик, невольно сглатывая — вопрос никак не формулируется, но Шастун терпеливо ждёт, подперев голову рукой, и рассматривает снующих студентов над арсовой головой — может… начать с начала?.. — Где ты узнал о китовой философии? — всё же выдает Арсений, привлекая внимание старшекурсника. — В смысле, это не столь известное мнение, просто… Необычное, хотя, признаюсь, на первый взгляд глупое, — неловко хмыкает, пожимая плечами. — Как бы это не было прозаично, но на философии, — отвечает Шастун, вскидывая брови. — И да, мне тоже это казалось глупым, пока я не осознал смысл. — Я был на курсе философии... — рассеянно вспоминает Арсений. — Еще на первом курсе, но там ничего подобного не было. Шастун едва меняется в лице — почти незаметно, и Арсений, что далеко не физиогномист и знаток чужих эмоций, улавливает, как едва тухнут его глаза, уголки губ всё так же приподняты в легкой улыбке, но маленькие ямочки, что прорываются на щеках, прячутся. Шастуну будто не по себе, он складывает руки на груди, едва дернув головой так, что колечки в его ушах беспокойно зашевелились. — Значит, ты был на другом курсе, — спокойно отвечает миг спустя, но весь его вид кажется собранным и зажатым, что и рядом не стоит с Шастуном, к которому Арсений привык за последнее время. — Обед уже почти закончился, мне пора. Шастун в несколько мгновений собирается и уходит из столовой твердой походкой — вслед ему выворачиваются шеи бедных первокурсниц, а некоторые и вовсе смотрят на Арсения, будто это он причина мрачного настроения Шастуна. И, возможно, они правы, но никто почему-то не говорит, что и Шастун причина плохого настроения Арсения. Из-за этого день не вяжется совсем — пары проходят мимо, как и практика, на которой Арсений лишь смотрит на часы, надеясь, что время побежит быстрее. И только в своей комнате-тире-раковине Арсений выдыхает, ощущая спадающую с плеч тяжесть дня, устало подключает ноутбук, надеясь быстро доделать диплом и лечь спать, но на почте висит непрочитанное от риторика:

от: dobpav@nnu.com Арсений, Антон, я приятно удивлен вашей работой, замечаний почти нет. Можете готовиться к публичному выступлению. Если вас заинтересует, то можем обсудить ваше участие в конференции, которая пройдет в апреле и будет посвящена сторителлингу. Оставляю ссылку на подробности ниже.

Арсений нехотя кликает на строчку и бегло рассматривает невзрачную страницу с деталями конференции. На такое он не подпишется ни за какие дополнительные баллы — ему хватило опыта с конференцией по специальности и тысячей правок от дотошной комиссии. — Привет, — Сережа входит в комнату, с порога бросая рюкзак на кровать. — Привет, — лениво здоровается в ответ Арсений, закрывая браузер. — Как рабочий день? — спрашивать не имеет смысла — Сережа как обычно кривится, не желая говорить о скучной работе в магазине, и падает на кровать, придавив рюкзак. — Лучше ты мне расскажи, — встречно просит он, — мне сказали, что ты сегодня вывел из себя Шастуна в столовой, а зная тебя — а вернее какой сукой ты бываешь с незнакомцами, — Арсений невольно хмыкает, пытаясь подавить смешок. — Я удивлен, что ты выглядишь вполне целым и невредимым. — Это глупости, — не медля отвечает Арсений, невольно хмурясь. — В смысле, что после разговоров с Шастуном обязательно будешь избит, — уточняет, чем не слабо удивляет Сережу. — Кто-то вообще реально пострадал от него или все только языками чешут и придумывают небылицы? — риторически спрашивает он, не на шутку заведясь. С чего бы его так заботила поруганная честь Шастуна? Арсений точно не знает, пусть некоторое время назад и мог бы обсосать косточки старшекурснику, важно помахав головой в стиле «какой хулиган» — а сейчас небылицы о страшном и ужасном драконе, что пожирает первокурсниц кажутся до глупого смешными. И снова стыд — ужасно-горячий, противный — затапливает тело. — Воу, окей, не утверждаю, — сдается Сережа, уловив воинственное настроение друга. — Ты же знаешь, я о тебе переживаю, ты с такими обычно… — он мешкается, пытаясь подобрать правильные слова, но Арсений понимает, на что намекает Сережа. — Это другое, Сереж, — убеждает он, отворачиваясь к ноутбуку. — Шастун не как те придурки со школы, — уже тише прибавляет — и в целом, уже ничего не болит. — Окей, Арс, я понял, — примирительно тянет Сережа, Арсений лишь бросает на него короткий взгляд, чтобы чуть улыбнуться. — И чё он хотел? Или ты хотел? — Мы пишем вместе проект на риторику, — сознается Арсений — не то чтобы это было таким секретом. — Уточняли детали, — пожимает плечами, открывая файл с дипломной работой — научник отписал, что внес правки, которые стоит исправить. — Ага, ясно, — хмыкает он, подкладывая под голову подушку. — И как он? Судя по тому, как ты его защищаешь, Шастун что-то вроде овечки в костюме волка — мягкий и пушистый, — легко хохочет Сережа, и Арсений невольно улыбается — слышал бы это сам Шастун. — Хуй его знает, если честно, — устало выдыхает Арсений. — Ты сам знаешь, как я с незнакомцами, — возвращает его же фразу и параллельно пытается вчитаться с развернутые комментарии доебистого профессора. — Значит, у Шастуна высокий порог терпения, — беззлобно подкалывает Сережа. — Ага, — неуверенно хмыкает Арсений, раздумывая — и об ошибке в цепи превращения, и о том, что жутко хочется рассказать Серёже о всём, что сделал с ним Шастун. Сережа не осудит и не пристыдит его желания — кажется, что осуждение в целом что-то незнакомое Сереже, возможно поэтому они смогли стать друзьями, но Арсений всё равно немного стесняется говорить об этом. Арсений молчит, надеясь, что Сережа не утолит своё любопытство только этим и продолжит расспрашивать, но как назло Сережа не обременен излишней пытливостью чужой жизнью и спокойно залипает в телефон, так и не переодевшись после работы. Ошибка в цепи превращения находится быстро, но ошибка в их общении с Шастуном остается без ответа.

////////////////////////////////

окей, это похоже на скучные качели кто-то должен первым слезть с них

Арсений слегка покачивает головой в такт песне, отмеряя точный объем щелочи для нужной смеси. Время уже далеко за четыре, почти вся лаборатория ушла домой или собирается, вместе с научником, что одобрительно хлопнул по плечу и ушел домой, со спокойной совестью оставив Арсения доработать. И Арсению это нравится — оставаться одному в лаборатории, включив плейлист в наушниках, расторопно работать, следить за кипящим в колбе синтезом и параллельно чиркать в лабораторный дневник записи. Ему нравится мнимое спокойствие, что настигает его в процессе — когда мозг успокаивается от того, что все на самом деле под его чутким контролем. Но на выходе из лаборатории контроль теряется — там снова реальный мир и люди, что игнорируют законы химии. Арсений идет к остановке, невольно бросая взгляд на стоянку, где на фоне редких машин обычно ярко выделяется мотоцикл. Был ли Шастун сегодня в университете, Арсений не знает — и не хочет, отворачивается и ускоряет шаг, будто боясь, что его интерес заметят и снова придется терпеть стыд и позор. Как назло автобус опаздывает, Арсений недовольно смотрит на электронное табло, что указывает приблизительное время прибытия, и переступает с ноги на ногу, раздумывая — стоит ли пройтись пешком до другого автобуса или дождаться этот, и пропускает момент, когда оказывается не один. — Привет, — первым здоровается Шастун, держа руки в карманах теплой ветровки. — Привет, — в тихий ответ Арсения вплетается накопленная за день усталость — меньше всего сейчас хочется собирать мозги в кучу и думать над тем, что и как сказать. — Ты поздно, — не собирается молчать Шастун. — Пишешь диплом? — Угу, — кивает Арсений. — А ты? — Тоже. — безумно содержательный диалог. — Тема? — любопытствует он, доставая из кармана пачку сигарет и спрятанную в ней зажигалку, но не закуривает — рассматривает, а потом запихивает обратно. — Там много букв и мало смысла, — хмыкает Арсений. — И звучит как скороговорка у логопеда, — Шастун на это легко улыбается, понятливо кивая. — А твоя? — Моделирование сейшевых колебаний уровня восточного залива и их влияние на биоценоз, — такой же скороговоркой проговаривает Шастун и едва смеется, увидев расширенные глаза Арсения. — Звучит тяжело, но на самом деле просто. — Вот бы всё, что звучит тяжело, было на самом деле просто, — проговаривает Арсений, замечая за спиной Шастуна подъезжающий автобус. — Ты без мотоцикла? — спрашивает, заметив, что тот тоже острит лыжи на автобус. — Пришлось сегодня без него, — он учтиво пропускает вперед, и Арсений чувствует себя на распутье. Остаться стоять? Но ведь болят ноги. Сесть на свободное одиночное сидение? Шастун поймет, что общаться Арсений не горит желанием. Сесть на одно из двойных сидений и ждать, что Шастун сядет рядом? А если он проигнорирует и сядет на другое? Будет ли Арсений ощущать себя жалко? И мысли-мысли, нескончаемый поток вопросов, что затапливает голову; ответы, что ему никак не нравятся, предположения и снова мысли — Арсению кажется, что он засунул голову в кишащий пчелами улей, и застрял там. Хочется вырубить себя, чтобы просто перестать думать, а еще больше хочется тупо плакать от усталости — не столько физической, сколько моральной, но такой роскоши Арсений себе позволить не может. — Садись рядом, — просит Шастун и садится у окна, едва хлопая ладонью по сиденью рядом. — вот бы всё, что звучит тяжело, было на самом деле просто... Вот так? Арсений рассеянно кивает, падая на соседнее сидение, и автобус мягко трогает с места. Едут в тишине — Арсений, поначалу собранный пазл, понемногу распадается на кусочки, рассыпается, теряя бдительность. Шастун ощущается рядом едва — невинным касанием предплечий, слышимой музыкой из больших наушников, что без дела болтаются на шее. Арсений чувствует тонкий запах — сигарет, немного морщится, но в целом терпимо. И не так страшно. Выходят они вместе на остановке у общежития — Шастун собирается свернуть в сторону своего двора, и Арсений невольно идёт с ним нога в ногу. — Я еще в магазин, — буднично пожимает плечами — кажется, Шастун его обманки видит, но не говорит ничего, только легко кивает, продолжая идти. — Твоя квартира или ты снимаешь? — интересуется Арсений, немного оттаяв в дороге. — Снимаю. Уже не было сил жить в общаге, — Арсений понятливо кивает и собирается расспросить о деталях, но его перебивают: — Никак. Я никак не назвал котенка, потому что это не имеет смысла — коты все равно не отзываются на клички, — объясняет Шастун и легко улыбается, рассматривая растерянного Арсения. — Тебе было интересно, но я чёт тогда был не в настроении говорить и... — Ты меня так запутал, — устало жалуется Арсений, перебивая. — Я уже заебался понимать — можно с тобой общаться или нельзя, честно, лучше бы ты меня нахуй послал ещё в первый раз. Арсений торопливо выпаливает всё, что накипью собралось на нёбё, и резко разворачивается назад, чтобы уйти в общежитие — невозможно уже держаться кучи, размышлять и пытаться предугадать, что же Шастун скажет или сделает дальше, раскачиваясь с ним на нудных качелях. — Прости, — его мягко хватают за предплечье, останавливая, и Арсений замирает, не ощущая сил вырываться или что-то еще говорить. — Пытаясь понять, можно ли довериться, как-то забывается, что другой человек тоже что-то чувствует и, возможно, также сомневается. Арсений едва оборачивается, чтобы взглянуть на Шастуна. Тот отпускает его предплечье, убирая руки в карманы, смотрит, слегка виновато опустив голову — Арсению вдруг приходит в голову сравнение с нашкодившим щенком, и мысль бы его позабавила в другой ситуации, но сейчас шутить не хочется. — Ты не уверен, можно ли мне доверять? — уточняет Арсений, рассматривая чужое лицо — то ли смущенное, то ли не менее уставшее. — Я тоже не уверен. — Итак, у нас проблемы с доверием — общее уже есть. — И с коммуникацией, — кивает Арсений со смешком и выдыхает — Шастун тоже легко смеется. — И... И как дальше? — неуверенно спрашивает, надеясь, что откровений хватит разобраться в заваренной каше, которую жрет уже второй месяц. — Давай решим, иначе я сведу себя с ума — я ненавижу неопределенность, — вываливает все карты на стол, надеясь, что его ол-ин поддержат. — Педа-ант, — тянет Шастун беззлобно, но сразу же собирается, едва пожимая плечами. — Я хочу и не хочу — и кажется, ты понимаешь это чувство. — Понимаю, но мне от этого не легче, — жалобно-дурашливо бормочет Арсений, но внутри немного теплеет — не ему одному мысли ложкой ковыряют подкорку. — Я не обижу, если что, — уж совсем по-детски, что аж уши горят смущением, и Арсений стыдливо отводит взгляд, но Шастун вдруг смеется — прям в голос, вжимая голову в плечи, и звучит совершенно мягко, почти что «фырчит». — Ну, хватит, я сварюсь от стыда, — стонет Арсений, оглядываясь вокруг в надежде, что эту сцену никто больше не видит. — Прости — это звучало слишком мило, — сознается Шастун, успокаиваясь. — Я знаю, что ты не обидишь, но знание не означает... — Понимание, — Арсений заканчивает вместо него, соглашающе кивает, опуская голову. — Я читал твой опус — поразительно красиво, кстати. — Спасибо, — коротко кивает Шастун. — Антон... — Может... Сходим куда-то? — неуверенно предлагает Арсений. — Поговорить о китах, — с улыбкой, которую Антон поддерживает и снова кивает. — Я тебя буду ждать завтра на стоянке. Ты во сколько заканчиваешь? — Как сегодня, — торопливо отвечает Арсений, чувствуя, как ускоряется сердце в погоне волнения. — В четыре уже буду внизу... — Окей, — перебивает Антон и пятится назад. — Пока, Арсений. Арсений остается стоять на месте, смотря, как широкая спина Антона удаляется в сторону дворов. — Я вроде как шел с ним в магазин…

////////////////

Арсений не любит опаздывать и не любит, когда кто-то опаздывает, — в ином случае распорядок, придуманный в голове для успокоения его тревожности и мании планировать, рассыпается, заставляя Арсения чувствовать дискомфорт. И к счастью Антон оказывается не из опоздунов и в четыре часа подходит к стоянке — Арсений неуверенно стоит возле его байка, прикидывая возможность легко опереться на махину, чтобы выглядеть покруче, но откидывает эту задумку, боясь свалить его к чертям на землю. Антон подходит к нему быстрым шагом, гремя цепями, но Арсения больше привлекают два шлема в его руке нежели внешний вид. — Мы что, поедем? — опасливо спрашивает первым делом и таращится на протянутый шлем. — С ветерком, — хмыкает он, напяливая свой шлем, и застегивает замок на подбородке. — Давай, это не так страшно, как всем кажется. Арсений бы поспорил — ему не кажется, он железно уверен — но Антон уже забирается на байк, убирая подножку, и пододвигается ближе к рулю, чтобы освободить позади побольше места. Арсений неуверенно натягивает шлем, вздрагивает от рёва заведенного мотора, но тело, не слушая здравые доводы мозга, забирается на байк следом, и дрожащими руками Арсений вцепляется за расстегнутую куртку Антона. Он что-то еще говорит, но Арсений, глухой от гула мотоцикла и страха, не слышит, только испуганно пищит, стоит Антону убрать опорную ногу и тронуться с места, резво разворачиваясь. Арсений мертвой хваткой держится за чужую куртку, комкая края в сжатых кулаках, но даже страх свалиться не позволяет ему обхватить Антона за талию и прижаться ближе. Они выезжают на дорогу, и Антон не ждет в потоке машин, выруливает сбоку и едет быстрее, обгоняя неторопливые машины. Арсений не имеет понятия, куда его везут — может и вовсе за город в лес, чтобы по тихому убить — но это кажется уже второстепенным вопросом, первое — выжить в этой поездке. Едут они не настолько быстро, как Арсений себе представлял — все же в пределах города не разогнаться, но даже такая скорость заставляет нервничать. Вопреки страху, Антон водит мягко, ловко маневрирует и не лезет на рожон, пытаясь красоваться. Арсений моментами улавливает нотки наслаждения от поездки — особенно щекочущее ощущения ветра, что забирается под полы куртки и ласково нежит бока. Но больше всего торкает доверие, которое он оказывает Антону — буквально их целостность и сохранность зависит от него, и Арсений запоздало думает, что без лишних мыслей доверился почти что незнакомцу. Это волнует приливами: то опасения, то странного смирения, особенно после их последнего разговора, когда смешанные чувства разделились на двоих. Когда они сворачивают с главной дороги на боковую, Антон немного притормаживает, и Арсений наконец отмирает, несмело вертя головой, чтобы сориентироваться, но район не узнает. Антон паркуется у обочины на тихой улице, Арсений торопливо слазит с байка, на ходу отстегивая шлем, и трясет головой, сгоняя дрожь в теле. — Так страшно? — легко смеется Антон, слезая с мотоцикла следом. — Думаю, мне надо еще несколько раз прокатиться, чтобы привыкнуть, — бормочет Арсений, не решаясь сказать это прямо в глаза — насколько его фразу можно считать флиртом неясно, но сказать это хочется ужасно. — И что мы тут делаем? — на всякий случай переводит тему Арсений, важно оглядываясь по сторонам. — Поесть, — просто отвечает Антон и кивает в сторону не примечательной кафешки. — Ты ожидал чего-то другого? — Я уже ничего не ожидаю, — выдыхает Арсений и получает в ответ спокойный смех. Внутри заведение такое же непримечательное — эстетическому взгляду не за что зацепиться, и Арсений не утруждает себя рассматриванием интерьера. Антон усаживается за столик у стены, растекаясь на мягком диванчике, и Арсений осторожно опускается напротив, беря в руки листик-меню. — Советую жаркое или отбивную, — тянет Антон, даже не смотря в меню. — Ты тут уже был? — уточняет Арсений, получая утвердительный кивок. — А… — Привет, — перебивает подошедшая официантка. — Тебе как обычно? — обращается она к Антону, и Арсений читает на её бейджике «олеся». — Привет, да, давай как обычно, а ему... — он переводит взгляд на Арсения, который так и не успел рассмотреть меню, поэтому сейчас нервно мельтешит глазами по тексту, едва улавливая, что тут подают. — — Ему пока ничего, Олеся. — Хорошо, не тороплю, — она легко смеется и уходит, вынуждая Арсения почувствовать стыд. — Прости, — бормочет Арсений. — Мне бывает сложно выбрать что-то… — Понимаю, — мягко кивает Антон. — Я поэтому не люблю новые места — мне тяжело привыкнуть к новому, так что прости, что решил сам куда сходим. Арсений наконец отрывается от листика, чтобы взглянуть на Антона — чем дальше, тем больше созданный слухами образ безбожно сыпется, отлипает от спокойного лица кусочками сгоревшей кожи, под которой мягко-уставшее нутро. Арсений ничего не говорит, неловко прокашливается и кивает, возвращаясь к меню. С едой у него если не проблемы, то уважительные отношения — бывает, что желание тотального контроля перекидывается и на питание, тогда Арсению сложно полноценно функционировать без тщательно продуманного рациона на недели вперёд. Такое бывает время от времени, и Арсений как-то успокаивает голову, что это еще не так страшно — не нормально, но терпимо. Когда Олеся приносит за их столик дымящееся жаркое и два стакана с простым лимонадом, Арсений наконец просит тарелку рисовой запеканки с ягодами, и мягко благодарит за напиток. — Ты не против, если я начну есть? — уточняет Антон, притягивая к себе тарелку. — Нет, приятного, — не возражает Арсений. — Тогда, пока у меня одного занят рот, расскажи что-то, — просит Антон, набирая на ложку кусочки тушеной картошки в соусе. — О себе? — Арсений не то чтобы против, но «о себе» всегда вызывает ступор — будто о себе сказать и нечего. — О чем тебе хочется — даже о химии, но не жди, что я смогу полноценно поддержать разговор, — Антон не утруждает этикетом, говоря с набитым ртом, но ожидаемого раздражения или брезгливости Арсений не чувствует. — О чем хочется… — Арсений едва елозит на диванчике, пытаясь вспомнить что-то интересное, чтобы начать диалог. Его социальная инвалидность отчасти вызвана этим — непониманием, как начать диалог, как его поддержать, что сказать или что ответить. Он не Серёжа — пусть и не душа компании, но уютный и простой open-space человек, которому не в тягость поддержать любой разговор с любым человеком, будто знаком уже сто лет. И Арсений на самом деле всегда завидовал легкости Сережи, пусть никогда вслух и не говорил, но вместе с нежеланием тратить силы и ресурс на незнакомцев Арсению тайно и сакрально хочется быть таким — уютным, легким и простым, без лишних опасений и настороженности затронуть больную для себя или для другого человека тему. — Эм, кхм, — неловко начинает Арсений, избегая зрительного контакта. — Философия китов? Или еще какая-то философия? Креационизм и наука? — предлагает Арсений, неуверенно заглядывая в глаза Антону — тот ест и улыбается. — Эх, Арсений… Я для фундаментальных раздумий слишком тупой, — он закидывает еще ложку жаркого, и Арсений хмурится. — Я не считаю, что ты тупой, — возражает он. — Я прочитал достаточно из доклада, чтобы быть в этом уверенным. — А, это… — хмыкает Антон. — Не знаю, я не особо люблю размышлять о «больших» вещах. — Но если начинаешь, то, мне кажется, будешь умнее половины тех, кто любит, — докапывается Арсений, и Антон неожиданно тушуется. — Не в моей практике меряться с кем-то умом и прочим, — лишь так, и Арсению кажется, что на самом деле он ещё скромнее, чем кажется. — Поэтому ты никак не опровергаешь то, что о тебе говорят? — решается на более личный вопрос Арсений. — Ты действительно считаешь меня таким, как все говорят? — спрашивает Антон вместо ответа. — Раньше — да, — сознается Арсений — стыдно, но честно. — Но чем дальше, тем больше я думаю, что это глупости, но не понимаю, почему ты, — акцентирует он, — никак с этим не борешься. — А зачем? — Антон ловко отвечает встречными вопросительными знаками, и Арсений от этого загорается ещё большим любопытством. — Это просто вопрос, на который можешь не отвечать или соврать, — говорит Арсений, — но лучше не ври. Мне правда интересно, — уже тише добавляет, но Антону везёт — Олеся их отвлекает тарелкой с запеканкой, что опускается на стол звонким стуком. — Спасибо, — отвечает Арсений на ее «приятного» и хватается за ложку, чтобы занять рот чем-то, кроме неровного диалога. Какое-то время оба молчат, ловко орудуя ложками — Арсений к собственному удивлению даже втягивается в поданное блюдо, что напоминает о молочной запеканке в детском саду — но Антон подает голос первым, отодвигая тарелку в сторону. — Окей, — тянет он, словно за время молчания продумывал, что сказать. — Допустим, ты задашь мне три вопроса, на которые я отвечу честно — но с условием, что это не будет что-то глубоко личное или оскорбительное, а потом я спрошу у тебя то, что интересует меня. — Это честно, — резонно решает Арсений. — Хорошо… Я первый? — Антон лишь кивает, и Арсений дожевывает сладко-кислый комок, надеясь, что тот не застрянет в горле от волнения. — Знаешь что о тебе говорят? Что ты сидел пятнадцать суток, торговал наркотой и избил первокурсника, — выпаливает Арсений все самые остросюжетные сплетни, но на это все слышит только смех. Антон смеется приятно — приглушенно, почти что «в себя», отчего получается больше фырчащий звук — и как этому с виду грозному, но красивому (это Арсений признает как-то без задней мысли) парню идет искренне улыбаться. — Интересно, сколько людей видели его улыбку и смех? — Потратишь свои вопросы на мою сомнительную биографию? — вытирая выступившую в уголке глаза слезу, Антон выдыхает. — Ну… — прикидывая насколько это глупо. — Ты избил первокурсника? — боевые навыки стоит оценить первыми. — Да, — неожиданно честно отвечает Антон, и Арсений дергается — с ложки слетает кусочек риса. — Я не фанат насилия, но он заслужил, — уже тверже добавляет он, и Арсений поджимает губы. Он сам себя считает пацифистом — избегание конфликтов еще никогда его не подводило, но Антон не кажется тем, кто будет просто так лезть в драку, по крайней мере теперь, и, прицениваясь за второй вопрос, Арсений едва не упускает, когда Антон начинает говорить: — Я увидел, как он приставал к девушке — грубо и грязно, а на мои слова не реагировал. И не сдержался, когда понял, что ему в принципе нет смысла что-то говорить, — Антон ведет плечом, смахивая воспалившуюся злость от воспоминания. — Девушка просила никому не говорить — вроде, это позор и всё такое, хотя я пытался убедить, что её вины в таком нет. А тот придурок и подавно молчал, но зато придумал байку, что я за «кривой взгляд» его избил, а толпе больше не нужно — я итак не выгляжу как божий одуван, — он умолкает, смотря Арсению в глаза — тот неловко ежится, как никогда чувствуя себя частью «толпы». — У меня ощущение, что я должен извиниться, — пытается шутить, но получается хреново. — Не заморачивайся над этим — не стоит чувствовать вину за то, что послушал других, — Антон говорит спокойно, без капли обиды или раздражения. — С другой стороны, это могла быть правда, — он снова смеется — в который раз, и Арсений лишь кивает, мягко улыбаясь. — Моя очередь, — объявляет Антон, заставляя приосаниться в ожидании. — А если он спросит что-то, что я не хочу? Как сказать «нет»? А если ему не понравится ответ? Возможно, ему будет интересно, почему я вообще начал с ним общаться помимо доклада — а действительно, почему? — Какое твое самое странное желание? — Серьезно? — вырывается у Арсения — он таращится на Антона, но тот только ни по чем кивает, подпирая голову рукой. — Эм… — Арсений сумбурно перебирает мысли, силясь вспомнить какое-то мимолетное желание, что время от времени посещает его, но оказывается рациональностью — ему почти все мечты и желания кажутся глупыми. — Даже если ты думаешь, что это глупо, — будто читает мысли, но скорее всего у Арсения это написано на лбу. — Тогда… Увидеть океан? — вспоминается ему. — Когда я читал о китах, то подумал, что хотел бы увидеть то, что видят они, нырнуть в океан и… просто, кхм… полежать на воде, — все это звучит так смешно-неуклюже, что Арсению неловко, но Антон улыбается еще шире, немного тянется вперед, загораясь от его слов. — Это, на самом деле, очень крутое ощущение. — Ты пробовал? — Да, — коротко отвечает. — Это будет твой второй вопрос? — пытается подловить, чем смешит Арсения, и тот лишь кивает. Антон рассказывает — прикрыв глаза, будто нырнул на глубину, тихо и спокойно, баюкает словами-волнами, и Арсений ощущает трепет от рассказа, жутко-сильное желание оказаться рядом, прочувствовать, как держит на весу благодарный за доверие океан. Внезапно, в их уют вторгается чужой громкий голос, и Арсений ощущает себя китом, которого шторм выбросил на берег. Подошедший парень ему смутно знаком, но соображать получается слабо из-за тумана в голове, будто разговор с Антоном погрузил его в мыльный пузырь, что противно лопнул от чужого присутствия. Антон переключается на нового собеседника, и Арсений кажется резко лишним. Очередной приступ хохота. Незнакомец активно жестикулирует, что-то там обсуждая с Антоном, и Арсению ужасно неловко сидеть рядом и слушать, хотя по факту он ничего слышит, только собственные мысли — что Антон все же не смеется ему одному. Арсений сидит рядом, разглядывая скучный интерьер, совершенно не заинтересованный в разговоре, хотя незнакомец пытается его завлечь вопросами, но Арсений отвечает невпопад, и Антон будто не требует его присутствия, отлично справляясь с разговором в одиночку. Через пару минут, когда Арсений думает, что освоил способность растворяться в воздухе, он пытается улизнуть, едва поднимаясь из-за стола. — Ты куда? — спрашивает Антон, резко переключаясь с увлекательной, казалось бы, беседы на него. — Мне пора, — не вопрос, а констатация факта, поэтому он просто продолжает подниматься, избегая взглядов. — Не, прости, это мне пора, а вы оставайтесь, — незнакомец фривольно хлопает его по плечу, придавливая на диванчик, и отходит, напоследок махнув Антону. — Извини, Макс иногда слишком болтлив, — Арсений неловко улыбается, не понимая, что ответить и что делать — вроде минуту назад все было так хорошо, но равновесие пошатнулось, и неуверенность вперемешку с жалостью снова затопила тело. — Прости, — приглушенно говорит Арсений. — Это я… В общем, — хочется сказать, но как сформулировать, Арсений не знает. — Ладно, забей, — нарочито бодро заканчивает, хватаясь за почти пустой стакан. Антон минуту молчит, крутя в руках свой пустой стакан, и Арсений уже прикидывает, как бы всё же уйти домой, но Антон прерывает молчание вопросом. — Я придумал второй вопрос, можно? — Давай, — не совсем охотно отвечает Арсений. — Я заметил, что ты, когда нервничаешь, начинаешь вести себя отстранённо и иногда даже… — Сучливо, — хмыкает Арсений, признавая свою не лучшую черту. — Ты сам сказал, — Арсению бы тут пошутить, разбавить неловкую серьезность, но что-то тянет на откровение — может простота антоновых мыслей или накопленное годами-веками, что просится наружу в чужие уши. — Люди, которые неожиданно вторгаются какими-либо способами в мою жизнь, дисбалансируют мой устоявшийся мирок — это вызывает раздражение, и как следствие нервозность, — на выдохе произносит Арсений — это неловко и стыдно, но Антон не осуждает, все так же прищуренно смотрит, внимательно разглядывая. — Я тебя понимаю, — Антон едва склоняет голову к плечу, небрежно мазнув плечом по виску — Арсений находит этот жест трогательным, почти что кошачьим. — Не люблю, когда в мою жизнь кто-то вторгается без разрешения и часто считаю, что другие тоже могут это не любить. Поэтому первым не лезу, но... Антон не заканчивает сам, но Арсению кажется, что на подсознательном, он и сам может продолжить это «но». — Мой последний вопрос, — Арсений, приосанивается, бросая взгляд на того болтливого друга, что теперь отвлекает официантку Олесю. — У тебя много друзей? Именно таких, с которыми ты можешь поговорить. — Когда-то было много, но сейчас только они, — Антон кивает в сторону бара — девушка громко хохочет, цепляясь за предплечья парня. — Терять людей очень естественно, а новых заводить мне сложно, — Арсений понятливо кивает — у самого за душой только Сережа. — Но мой третий вопрос... — зеленые глаза щурятся сильнее от налившихся широко-смущенной улыбкой щёк, — может, ты будешь мне другом тоже? — полувопросом, прямо в болящую точку, и Арсений не выдерживает взгляда, смутившийся опускает голову и тихо бормочет «угу».

//////////////////////////////

Дружить с Антоном приятно. Всё ещё сложно — Арсений чувствует сквозящую неловкость и теряется в нависающем молчании, но постепенно находит это по-своему приятным. Оказывается, молчать можно уютно, когда слова не нужны, чтобы передать настроение. Хватает улыбнуться уголками губ, хмыкнуть в особой интонации, боднуть плечом — Антон оказывается чутким эмпатом, улавливающим малейшие волны арсовой меланхолии, и Арсению моментами кажется, что его уже давно разложили на эмоции и тона, и впервые ему неплохо в таком разобранном состоянии. И вроде хорошо — выбираться на короткие встречи, сидеть в столовой и кататься на мотоцикле, Арсений втягивается в жизнь, что частично посвящается новому человеку... А потом Арсению страшно — он чувствует, как крепкими стяжками привязывается. Как без особых трудностей Антон вплетается в его мысли, всплывает на поверхности и отщипывает себе арсово время. Его жизнь. Арсений чувствует себя слабым за то, что поддался, сдал свои принципы в угоду тихому смеху, размяк и разморился, а потом жарко обещает себе сепарироваться, чтобы не стало слишком поздно. Ведь у отношений — дружеских по началу — начали сглаживаться углы внезапными порывами поправить вьющуюся челку, обнять крепче, пытаясь удержаться на мотоцикле. Арсению то холодно, то жарко, пусть ноябрь дождливый-промозглый, но каждый раз с Антоном будто теплее. Согревает, сближает душевно и робко физически, убирая на задний план невиданную тоску, расцветает желанием никогда не отпускать, а потом его отсутствие в тишине одиночества снова накрывает ледяной коркой. И снова возвращается холод, заставляя сжимать зубы, ограничивая движения тела, но лишь для того, чтобы снова согреться под лучами антонового внимания. Тот внезапно светится под иным углом — пугающим робкого Арсения, что чувства вскоре окрасятся совсем другими красками, и тогда будет больнее оторвать себя — поэтому Арсений делает шаг назад. Избегать Антона неприятно, стыдно и нечестно, но Арсений не может иначе, эгоистично боясь, что ударят первым. Избегать не так сложно, Арсений просто прячется в лаборатории, уходит поздно и приходит рано, лишний раз не светясь в коридорах, но на пути к остановке смотрит на припаркованный байк и думает, что, возможно, Антон и не заметил его исчезновения. Арсения хватает на неделю — ему неуютно и неприятно, но, к сожалению, себя избегать не получается. Ноябрь холодит, первый снег залетает неожиданно, припорошив двор тонким слоем ещё незрелого снега, и Арсений поддается странному желанию — подходит к чужому мотоциклу и протирает от снега сидение. — Привет, — Антон появляется внезапно — или Арсений просто не замечает, погрузившись в мысли. — Привет, — отвечает несмело, пряча мокрую ладонь в карман куртки, но смотреть на Антона не решается. — Хочешь поговорить? — спрашивает Антон — и опять не звучит злобно или сердито, хотя Арсений надеялся, что на него накричат, чтобы ответить тем же и разойтись быстрее. — Я понял, что тебе нужно время подумать и разобраться... Но надеюсь, ты всё же поговоришь со мной. — О чем? — Арсений поджимает губы, боясь раскрыть себя. — Что тебя беспокоит, — Арсений сжимается только от одной мысли, но Антон не останавливается: — Я понимаю, как тебе нелегко, но… — Если понимаешь, то не дави, — цедит сквозь зубы Арсений, сдерживая необъяснимо-запутанное чувство внутри. — Я не такой распиздатый, разобравшийся в себе человек, как ты, — получается некрасиво, Арсений почти что огрызается, пусть следом и бьет под дых сожалением за сказанное, ведь Антон такого не заслужил. — Меня тоже можно задеть, Арсений. Антон звучит спокойно-холодно, покрывает льдом и без того замерзшего Арсения, что наконец силится поднять глаза — перед ним тот Антон, с которым он впервые заговорил. Чужой, без тени смущенной улыбки, ощетинившийся и готовый укусить в ответ. И Арсению хочется сказать ещё — действительно задеть его, такого невозмутимого, стойкого к чужому мнению, сильного и... счастливого без него Антона. Зачем вообще Антону иметь дело с эмоционально-нестабильным почти-что ребенком? Зачем ему раскачиваться с ним на качелях, поддерживать и ждать, когда треснет лёд в Арсении? — Что бы ты себе не думал, мне тоже страшно, я... — Антон запинается и не договаривает, и Арсений надеется, что тот такой же трус — и они разойдутся с ничем. — Я не хочу биться в двери, которые мне не откроют. Арсений не находит ответа, только стыдливо прячет взгляд, но свинцовое тело не может и пошевелиться, заставляя Арсения стоять на месте, обливаясь холодным потом. Антон лишь устало выдыхает, мягко толкая его в грудь от мотоцикла. Арсений под чужой силой делает шаг назад, падая в пропасть, отстраненно смотрит, как Антон забирается на байк, едва слышит сквозь вату гул заведенного мотора и на миг хочет просто бросится под колеса, чтобы остановить Антона. — если закрыты двери — есть ещё окна... Арсений добивается желаемого — сепарируется первым, но болеть не перестает.

////////////////////////

Из-за метели, что не на шутку разыгралась в середине декабря, риторик не смог вовремя вернуться с конференции, поэтому предложение студентов провести семинар онлайн поддержал. Арсений робко поглядывает на собственное отражение в уголке экрана, пытаяcь немного пригладить торчащую челку, но взгляд то и дело возвращается к крохотной иконке во втором ряду с левого края — волосы Антона выглядят более неряшливыми, а щетина щедро прибавляет возраста. Они не контактировали с первого ноябрьского снега, пусть Арсений периодически заходил на почту, надеясь на короткое письмо по теме общего доклада, но Антон первым не начинал — Арсений стыдился. На доклад ему по общей части плевать — просто рассказать вслух то, что уже утвердили, не кажется проблемой, и сильного внимания другим выступлениям Арсений не придает, только украдкой рассматривает Антона в крохотной иконке во втором ряду с левого края. Смотрит ли он? Думает или совсем уподобился китам — просто чувствует к Арсению раздражение, злость, разочарование, жалостливое сожаление или хотя бы что-то. — Итак, у нас осталось всего два доклада на сегодня, Шастун и Попов, вы готовы? — раздается скрипучий из-за плохого микрофона голос. — Да, — торопливо говорит Арсений, морщась, что получилось одновременно с Антоном. — Хорошо, начинайте, — благодушно разрешает риторик, выключая микрофон. Арсений неуверенно смотрит на Антона, тот сидит, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, и только едва кивает, побуждая начать. — Что же… — бормочет Арсений, собираясь с духом. — Наверное, вы считаете человека умным и развитым существом, что находится на вершине пищевой цепочки… Доклад вопреки переживаниям стелется мягко, Арсений раскачивается поначалу, набирая уверенности в голосе, а к середине подключается Антон, погружая в свою стихию — океан и его жители, их философия и мир действительно влекут, ещё более влечёт то, с каким уважением и трепетом Антон способен о них говорить. Арсений в обыденных диалогах уже успел это заметить, глубоко проникся особой любовью в голосе Антона, когда речь заходила о переменчивой натуре океана. Антон умел рассказать так, чтобы хотелось слушать, пусть и вечно возражал, что «ничего умного в его словах нет» — Арсений ему не верил, просто принимал антоново желание украшать себя скромностью. Финальный кусочек снова торкает Арсения глубоким сожалением, что он так ничему и не научился — застрял в панцире рака-отшельника, побоявшись вылезти наружу. — Прекрасно, — довольный голос преподавателя вырывает Арсения из раздумий, а взгляд едва отрывается от спокойного лица Антона, что закончил говорить. — Очень хорошее выступление, тема необычная, насколько я понимаю, э-э… Антон, это ваша специальность? — уточняет он. — Не философия китов, но океанология — да, частично моя, — с лёгкой улыбкой отвечает Антон. — Видно, что вам комфортно в этой теме, поэтому я рад, что вы выбрали для доклада что-то близкое вам. Дорогие студенты, в этом и есть прелесть публичного выступления на тему, что близка вам… Он переключается на краткую ремарку, но Арсений не вслушивается, борясь с желанием перекричать его, чтобы Антон его услышал прямо сейчас. Прямо при всех, чтобы все были свидетелями, и возможно только ради Антона Арсений был бы готов к публичному проявлению чувств. Но все же Арсений не решается перебить, вместо этого открывает чат в конференции, выбирая единственным отправителем Антона, пишет простое «молодец, спасибо большое» и отправляет, внимательно смотря на антоново окошко — тот и не меняется в лице, будто так и не замечает сообщения, но ответ приходит (как только умудрился незаметно напечатать?).

b nt, t и тебе

Арсений надеется, что разочарование на его лице не так заметно, но маленькая радость есть — как минимум ему ответили хоть как-то. Больше в чате ничего не появляется, Арсений так долго раздумывает, что бы ещё написать, что пропускает момент, когда конференция заканчивается — занавес закрывается, и больше у них с Антоном нет точек соприкосновения. Арсений знает, почему так сделал — он так делал уже не раз, сливался первым, пока не привязывался слишком сильно; пожимал плечами, когда его догоняли и спрашивали — почему? «Перегорел» — его ненавидели потом, плевались ядом и избегали, и Арсений вполне спокойно переносил это, находя нового человека для короткого подобия дружбы. До поцелуев и отношений дело так и не заходило — это пугает Арсения ещё сильнее, и сейчас, когда нутро опасно завыло желанием быть ближе к Антону, Арсений сделал то, что делал всегда. Но на этот раз — больно и неприятно, странно и неуютно, будто Антон успел за короткий срок врастить в кожу, украсть кусочек Арсения, без которого он себе неполноценный. — Всё хорошо? — несмело раздается рядом, и Арсений испуганно дергается, поворачиваясь к сидящему на кровати Серёже. — Блять, ты… — тот приглушенно смеется с озадаченного лица Арсения. — Я тебя не заметил. — Я понял — ты конкретно завис над чем-то, — хмыкает Сережа, укладываясь на кровать прямо в уличной одежде. — Как доклад? — Хорошо, сдали, — кивает Арсений, поджимая губу. Сережа пытливо смотрит, слегка прищуривая глаза, и Арсений находит это неуютным — Сережа поразительно ясно видит, когда Арсений слишком глубоко закапывает голову в песок. Хоть и не в его правилах разгребать развалины арсовой жизни и в целом лезть другим в душу, время от времени Сережа может себе позволить копнуть глубже — Арсения тогда и не нужно просить, он выпаливает всё, что накопилось на единственного человека, который не осудит, не будет грузить нравоучениями, а скажет что-то криво-путное, банальное, но отчасти правильное и теплое в своеобразной заботе. И Арсений соврет, если скажет, что не любит эту сторону Сережи. — Допустим, мне есть, что тебе рассказать, — осторожно начинает Арсений, хлопая крышкой потухшего ноутбука. — Мне кажется, я даже знаю, кого коснется разговор… — Допустим, — уклончиво подтверждает Арсений. — Ты перестал с ним общаться первым? — спрашивает Сережа, получая в ответ слабый кивок. — Но в этот раз это было неприятно? — Это есть… — сознается Арсений, подтягивая ноги к себе, чтобы обхватить руками колени. — Я делал так всегда, но никогда не чувствовал ничего подобного. — Может, он и есть тот самый особенный человек? — с легкой улыбкой интересуется Сережа. — Не бывает особенных, Сереж, — бурчит Арсений, пряча лицо в локте. Не бывает — Антон не особенный, не мессия и не избранный ему небесами, Антон просто был наиболее терпим к сложностям его характера; похожий на него — боязливый, осторожный, но, в отличие от Арсения, готовый рисковать собственным комфортом, чтобы их общение продолжалось. Антон вкладывал в их отношения смысл и ценность, Арсений же ждал конца — айсберга, который их потопит, и Арсений первым выскочит за борт со спасательным жилетом. — Я задам очевидно глупый вопрос, — Арсений лишь кивает, не поднимая головы. — А начать общаться снова? — Если бы всё, что звучит сложно, было на самом деле просто, — бурчит Арсений. — Я… Скорее всего, я его обидел… — Он тебе так сказал? — Нет, конечно, но это ясно как-то, что трава зеленая, а я — ебанутый. — Ты не ебанутый, Арсюш, — тянет Сережа мягким голосом. — Иди сюда, давай, тебе пора на процедуры. Арсений устало воет, но послушно выпрямляется, взглянув на Сережу — тот лежит, опершись спиной о стенку, и держит руки протянутыми, приглашая. Арсению неловко — но Сережа лучше всех знает, как хорошо на Арсения влияют простые объятия, поэтому смущенно встает и сразу же падает на чужую кровать, укладываясь под бок. Сережа зарывается куцым пальцами в спутанные волосы, позволяя Арсению прятать лицо в изгибе шеи — в этом нет подтекста, нет послесловия, только неловкая забота, мягкая поддержка, и Арсению хватает этого вместо слов. — Ты не ебанутый, ты просто немного обделён любовью. — Ауч, — Арсений морщится, слегка приподнимая голову, чтобы взглянуть на Сережу. — Это был удар ниже пояса. — Вытерпишь, — хмыкает он. — И Шастун сказал тебе, что обижен? Что не хочет общаться больше? Арсений поджимает губы — сложно вспомнить, что ел позавчера на завтрак, а что сказал ему Антон почти месяц назад?.. Арсений помнит только мизансцену — первый снег, валящий пар из рта, который ему не улыбается, и грустные глаза Антона. Не злые. — Я не помню… — Это у меня проблемы с памятью, а не у тебя. — Я просто… Просто сказал, что мне нужно время, — сознается Арсений, невольно сжимая сережину футболку пальцами. — А он, что… Не будет стучаться в двери, которые ему не откроют. — И ты уверен, что он обиделся? — уточняет Сережа, и Арсений стекает в вертикальное положение, усаживаясь под боком. — Мне кажется, Шастун просто хочет, чтобы ты озвучил хотя бы шансы, что твоё сердечко откроется для нашего грозного хулигана, — говорит с придыханием и расплывается в смешной улыбке, сложив руки в замок, — дурачится, получая от Арсения порцию болящей щекотки. — Ладно, окей, — хохочет Сережа, уворачиваясь от длинных паучьих пальцев. — Окей, прости... — тяжело дышит он, отходя от короткой схватки. Арсений горделиво вскидывает нос, объявляя себя победителем, и поднимается с кровати — Сережа страдальчески воет, потирая ноющий бок, но Арсений всё же прокручивает в голове его слова. Без придыхания и «сердечка» это отчасти имеет смысл — Антон просто хочет быть уверенным, что Арсений «не сольется», но Арсению легче спрогнозировать погоду на Марсе, нежели собственные чувства и мысли, и… возможные романтические поползновения к Антону. А может такое его напугает ещё больше? Кто ему сказал, что Антон би или гей? Арсений в принципе привлекателен для него в этом смысле? — О чем ты опять думаешь? — вздыхает Сережа. — Какие шансы, что Антон меня захочет в плане… близости? — Блять, как ты так быстро перешел в эту фазу раздумий, — риторически спрашивает у потолка Сережа — потолок чаще ему отвечает нежели Арсений. — Давай, ты не будешь грузить себя лишними вопросами, если до вашего секса пешком как до Луны. Арсений, — зовет он еще раз, поднимаясь с кровати. — Арс, — Сережа берёт его за руки, свисающие вдоль сгорбленного туловища. — Арс, давай ты перестанешь думать о том, что не случится завтра? Постарайся хотя бы на сегодня расслабить свою голову, выкинь Шастуна из головы и подумай о себе, — просит Сережа, и Арсений тоскливо выдыхает. — Я итак думаю только о себе, я — эгоист, — ноет Арсений, и Сережа возражающе кивает — хотя едва достает до носа. — Ты наименьший эгоист на свете, Арсений. Ты вечно думаешь о других — что они чувствуют, что они скажут. Насколько ты «идеален» для них. Не напрягаешь ли, не мешаешь, — Сережа перечисляет, и Арсений сжимается в комок от внезапной откровенности. — Хватит делать из себя главного злодея — ты не плохой, ты... просто человек и всё. Арсений трещит по швам, раздробленный страшно-простыми словами. Сережа за несколько секунд разложил его на частички, разобрал быстрее шариковой ручки, и оставил так — посреди комнаты просто «быть». Человеком — как говорит он — и Арсений чувствует в себе всепоглощающее желание расплакаться от глупой усталости быть этим самым человеком. Каким именно — хорошим, злым, растерянным на мысли или собранным с мнений — Арсений устал быть думающим человеком, и Антон тут только катализатор арсовой реакции распада, но не её решение. Сережа легко обхватывает его вокруг талии, притягивая к себе — Арсений цепляется за него паучьими пальцами и тихо сопит. — Спасибо, — бормочет Арсений, потираясь о плечо Сережи щекой. — Не за что, — хмыкает он, великодушно позволяя пачкать слезами и соплями свою рубашку. — Всё будет хорошо. — Угу-м. — Ложись, отдохни, — просит Сережа, мягко толкая Арсения к кровати. — Поспи — утро вечера мудренее. — Сереж, ты на сегодня выдал все мудрости, которые только мог, — устало фырчит Арсений, послушно укладываясь прямо на одеяло. — Я их долго копил, так что следующий раз через пару лет, — подыгрывает он, отходя от кровати. Арсений лишь легко улыбается и прикрывает глаза — вдруг очень хочется спать. Он слабо противится сонливости, лениво наблюдая, как Сережа почти на цыпочках ходит по комнате, и в какой-то момент и вовсе вырубается.

/////////////////////////////////

Утром Арсений чувствует во рту привкус кошачьего туалета, хотя никакой попойки вчера не было. Он морщится, поднимая тяжелую голову с подушки, и пробегает взглядом по пустой комнате — Сережа уже ушел на утреннюю смену, а значит Арсений проспал. Телефон, заботливо подключенный Сережей к зарядке, показывает полный заряд и половину восьмого — Арсений проспал автобус к первой паре, но к собственному удивлению, кроме короткой вспышки вины и тревоги, не чувствует ничего. В конце концов, это просто пары для галочки, где подводят итоги семестра или рассказывают, что ждет на январской сессии. Борясь с желанием сорваться с места и побежать в универ, Арсений неторопливо поднимается в кровати, чистит зубы, приводит себя в порядок, завтракает овсянкой, которой завтракает каждый день, и... ничего. Он просто пропустит этот день, вычеркнет его из жизни, делая вид, что для мира его сегодня не существует. Свежесваренный кофе, на который Сережа всегда морщится, пахнет бодряще, и Арсений в более приподнятом настроении включает ноутбук, чтобы просто залипнуть на первый попавшийся фильм или контент на ютубе. Оказывается, всё, чего ему не хватало — это неторопливо-ленивое утро, пусть и прерываемое редкими искрами тревоги, что нельзя просто так ничего не делать, но это тушится быстро, глотком кофе и ложкой овсянки. Но всё же потратить день на ютуб и кофе не хочется — хочется провести этот день так, как не решится в любой другой день жизни. Что там спрашивал Антон — какое его самое странное желание? Арсений гуглит распорядок поездов, сверяется со временем, прикидывая, что ещё успеет засветло, и в несколько совершенно безумных минут собирается, подхватываемый необъяснимым воодушевлением. Он сошел с ума, явно и сильно, но на выходе из общежития, Арсений чувствует подступающий к горлу смех — для кого-то это покажется беспричинной радостью, но Арсений до глубины сердца счастлив, что решился на что-то настолько незапланированное, ненужное и просто... живое. Вокзал ему почти что незнаком, поскольку домой он ездит крайне редко, но, проходя сквозь массивную дверь, неведомое тянет взгляд вверх, выдыхая от неожиданности. Величественные мраморные стены кажутся бесконечно высокими, а под самым сводчатым потолком виднеется прямоугольник окна — прямо на потолке! Свет струится ровными, почти прямыми линиями, невероятно правильными, будто кто-то старательно начертил их под линейку, подсвечивая главные прелести воинственно-большого зала. Потолок расписан линиями-вышивками, переливающимися от солнечных лучей, и словно двигаются длинными, красочными змеями, вяло греющими бока на солнце. Свет голубит их, возбуждает к движению, и они, подобно причудливым волшебным теням, скользят по стенам. Это завораживает — такое простое и невероятно живое в своем исполнении. Арсений чувствует, как его, застывшего, едва толкают в плечо пассажиры, теряя на ходу извинения. Он улыбается, проходит прямо в центр зала, под люстру, почти щекочущую хрустальными кистями нос, закидывает голову назад, пытаясь рассмотреть игру света и нарисованных, но таких реальных в его воображении, змей. Вокруг толпа людей, они двигаются по своему пути, поглядывая на странного парня, но едва не впервые Арсению не так важно, что он центр внимания. Арсений никогда не был склонен к созерцанию, не мог долго смотреть на картины, предметы искусства или даже природу, поскольку не видел в этом особого смысла — скорее ощущал потерю драгоценного времени. Но в этом простом потолке с линиями-как-змеями, в бликах солнца, теряющего лучи в помпезной люстре, есть нечто захватывающее дух. Миллионы с нулями мазков кисти художников — они играли со светом уже тогда, словно этот свет был их долгожданным гостем — так просто, так наивно и так поразительно, что не хватит всех словарей его университета, чтобы описать это в словах. Может, даже оттого, что вокруг никто не замечает магии в обычном помещении вокзала, это кажется таким невероятным, что воздух становится плотнее где-то под сердцем. Никто вокруг, абсолютно никто не замечает, что у них под самым носом самое настоящее открытие, и даже вся эта сотня мешающих вокруг людей — часть этой магии. Арсений отмирает спустя несколько минут, быстро вертит головой в поисках свободного сидения и усаживается у стены, едва запрокинув голову. Музыка в наушниках сменяется плавно, на удивление к лицу этому волшебному месту, и Арсений еще несколько минут спокойно рассматривает бликующий свет, яркие краски витражей и хрустальные бока громадной люстры. Люди, снующие под крышей, кажутся крохотными — в этом броуновском хаосе ощущается закономерность: кто-то бежит, кто-то прибывает, прощания и встречи отражаются на лицах, и Арсений позволяет себе немного засмотреться на чужие отношения, пока время отправки его поезда не поджимает. В поезде Арсения клонит в сон — перед глазами мягко рябит солнечный свет и красочные блики витражей рисуют в подкорке силуэты. Под общим впечатлением от вокзала он дремлет, но снится ему не что-то конкретное — скорее бессюжетное и эфемерное, похожее на мягкое раскачивание качелей, просто спокойствие, будто его голова наконец смогла не думать, а просто ощущать и чувствовать. На нужной станции его мягко будит проводник, беззлобно улыбается и едва журит, и Арсений смущенно благодарит, выходя из вагона. Городок, где ему предстоит знакомство с океаном, безумно маленький — на отшибе мира, совсем потерянный и с вокзала к воде буквально несколько метров. Ветер жуткий — всё же зима, но Арсений лишь теснее кутается в теплую куртку и упорно идет к воде. Легкие жжет ледяной, свежий воздух, а руки коченеют даже в перчатках, но кромка воды и шум прибоя будто тянут его силой к себе, и с каждым шагом энтузиазм подгоняет его идти быстрее. Пляж — если каменные глыбы, разбросанные вокруг можно назвать пляжем — пустой и тихий, вокруг только океан и больше ничего и никого. Арсений оглядывается назад, но в тумане едва видно дорогу, смотрит вперед — только вода, что поднимается волнами, разбивается о скалы, выкрикивая прибоем, и уходит назад. Кажется, что это край света, а позади остался город и люди в нем, проблемы и страхи, даже хроническое ощущение одиночества, потерянность и собственная неопределeнность. Арсений невольно улыбается — ветер щиплет холодом щеки, треплет волосы и мягко ударяет в грудь, будто обнимая. Арсению хочется закричать от накатившего воодушевления, будто бурные волны в какой-то миг разлились в его теле, пропитав его безумным бестрашием. Кажется, что дыхания едва хватает, а в горле комом собираются слезы счастья вперемешку с криком боли — беспричинного и абсолютного счастья, что рождается от свободы; и остро-нерешенной боли, накопившейся от усталости. Как ничего нет вокруг, так и в голове — пустота, только блики и вспышки чистых эмоций, биение сердца в ушах — и абсолютно не имеет значения, что он замерз, не ел ничего с самого утра, домой возвращаться еще шесть с лишним часов, а телефон почти сел. Арсений понимает, что завтра всё это станет лишь мимолетным порывом, ребяческой глупостью, а всё вернется на колеи обыденности, но в этот единственный момент своей недолгой жизни Арсений ощущает себя по-настоящему живым. Слезы сами текут по щекам, ветер их смахивает порывом, а морозный воздух клубится паром изо рта, что растягивается в широкой улыбке. Плачет человек внутри — Арсений же смеется.

///////////////////////////////////

Вчерашний побег по следам Антона вопреки ожиданиям не кажется глупостью. Засыпая в теплой кровати после горячего душа и сережиных обеспокоенных нотаций, Арсений больше всего боялся, что утром почувствует жалость к тому счастью, что испытал у океана — будто Труман, который так грезил морем, а в итоге разбил картонное небо носом своего корабля. Арсений свое небо оставляет целым — или к нему еще плыть далеко — но утром он чувствует удивительное спокойствие, что время от времени прерывается росчерками опасения. Арсений живет как жил день до этого, как позавчера и позапозавчера, месяц назад и два, вот только спокойствие мягко урчит в груди, щекоча хвостом внутренности. Проблемы не исчезли — они вечные константы — но Арсений будто стоит на том краю, смотрит в лицо бьющимся волнам, не ощущая страха, лишь смирение и силы, что всё ещё можно исправить. Декабрь близится к концу, затягивая метелью и первыми нотками праздничного настроения. Арсений никогда не разделял волшебства новогодних праздников, находя это глупым человеческим желанием перекладывать ответственность на магию и волшебство — и в Санту он не верил даже ребенком. Но сейчас хочется верить, что атмосфера праздника сгладит антонову немилость, и Арсений сможет выпросить себе на рождество прощение и шанс всё исправить. И если Антон не сможет ответить на его зарождающиеся чувства, если даже не останутся друзьями, Арсению просто хочется извиниться и расстаться красиво, потому что Антон меньше всех в мире заслуживает плохое отношение к себе. Купленная помятая открытка на вокзале греет внутренний карман куртки и служит мнимой поддержкой, пока Арсений пробирается сквозь сугробы снега к двору Антона. Взгляд зацепляется за мусорные баки, и Арсений философски хмыкает — кто бы думал, что брошенный котенок запустит такие события, не иначе модифицированный эффект бабочки. — эффект брошенных котят и нетипичных хулиганов Арсений так и не уверен, что именно это квартира Антона, и, поднявшись на четвертый этаж, замирает на лестничной клетке, с сомнением рассматривая обычную металлопластиковую дверь. Кнопка входного звонка так и манит, но отголоски страха и сомнения тушат нейронные сигналы, посылаемые к руке — та едва дрожит, но поднимается, раздражая пальцы прикосновением к гладко-белой кнопке. За дверью раздается протяжный кошачий «мяу», и Арсений невольно смеется — в моменте давит на кнопку и разрывает квартиру трелью. — главное, не обоссаться... Дверь раскрывается едва, являя кусочек антоновой челки и заспанные глаза, которые от вида незваного гостя расширяются в неверии. — Доброе утро, — неловко улыбается Арсений. — Прости, я тебя разбудил? — по виду Антона ясно, что тот видел десятый сон, пусть и на часах уже далеко за десять. — Сегодня суббота, ты в курсе? — зевает он, но дверь приоткрывает шире, опираясь о косяк. — Забыл, — честно врёт Арсений — конечно знает, но сознаться, что и так целое утро просидел на иголках, сдерживаясь, чтобы не заявиться в восемь. — Прости, — строит невинные глаза, на что Антон хмыкает, складывая руки на груди. — Я на твоё «прости» не поведусь, — Арсений давит улыбку от укола дежавю и понятливо кивает. — Но я пришел сказать «прости» — на этот раз без подвоха. Антон несколько секунд ничего не отвечает, полусонно рассматривает причину своего беспокойства, но всё же отходит в сторону, открывая дверь настежь. Арсений расценивает это как приглашение и несмело входит в квартиру, на ходу стягивая мокрые ботинки. Антон забирает у него куртку, чтобы повесить на вешалку, но Арсений тянется к внутреннему карману, вытаскивая открытку. — Это тебе, — протягивает двумя руками, немного расстроенный, что края загнулись, и в целом она выглядит неопрятной. — Открытка? — переспрашивает Антон, но принимает, внимательно рассматривая. — Знакомый вид, — хмыкает, поднимая глаза на Арсения. — Ты съездил к океану? — Вчера, — с легкой гордостью подтверждает Арс. — Представляешь, просто проспал универ, а потом сгоряча решил поехать — и мне так понравилось! — воодушевленно говорит, вызывая у Антона ответную улыбку. — кажется, я готов на любую глупость, если это будет причиной его улыбки. — Я рад, Арсений, — Антон звучит искренне, и Арсений смущается от этого, потупив взгляд в пол. — Как ты себя чувствуешь? И как можно не влюбиться? Арсений уже даже не пытается осмыслить это, найти одну или несколько причин, оценить рациональность — стоит ли игра свеч, а Антон Шастун его первой светлой и наивной влюбленности. Арсений принимает поражение перед собственным человеком — это невозможно. Невозможно понять, почему тебе начинает нравиться кто-то или почему ты влюбляешься, Арсений просто чувствует, отпуская себя дрейфовать в чужом океане, где волны несут его прямо к краю. Для того, чтобы испытывать к Антону чувства не нужно прикладывать огромных усилий — он нежен, толерантен, аккуратен, ещё и понимающий, никогда не давит, не настаивает и очень мягок; при этом, харизматичен, красив, остроумен и умен. Хотя ум это глупый концепт — Антон просто Антон, похититель котят и арсового сердечка. — Как кит, — улыбается Арсений — спокойно-мягко, и Антон зеркалит его мягкость в изгибе пухлых губ, в прикрытых глазах и легкой дымке румянца на сонно-заспанных щеках. — Я просто чувствую, что должен быть тут, сказать тебе... Прости, Антон, я трус и зассыха, наверняка не заслужил такого хорошего человека в своей жизни, но я... Я готов открыть тебе запасной вход, чтобы ты помог мне отлипнуть от входной двери — и я перестал ждать, что кто-то в неё ворвется. Я знаю, что прошу много — нельзя полностью перекладывать на другого человека свои проблемы, но... Мне нужна помощь, и я чувствую, что могу тебе доверять, а ты, — Арсений так и не в силах оторвать глаза от антонова уха — красного и горящего; только торопливо облизывает пересохшие губы и говорит дальше на адреналине: — Ты можешь мне доверять, говорить и не бояться, я хочу быть для тебя кем-то — другом или... Или больше, если ты этого захочешь. Решимости хватает скользнуть взглядом по румяной скуле, заметить крохотную родинку на кончике носа, подрагивающие губы и упасть в глаза Антона — прищуренные, мокрые от слёз, и Арсений выдыхает опасливо, чувствуя, что и сам на шаг от слёз. — Может выпьем? — сопит Антон, шмыгая носом. — В десять утра в субботу? — тихо хохочет Арсений, шмыгая носом в такт. — Плевать, — смеется Антон, утягивая за собой на кухню. Арсений не настаивает на каком-то конкретном и разлогом ответе на его признание — возможно впервые ему и не нужны ответы, хватило выговориться, отдать все карты в чужие руки, а ему осталось только чувствовать легкие плечи, с который свалился груз, и греть руки об милую чашку — варёное вино с медом и вареньем оказывается вкусной, но опасной штукой, они напиваются как-то стремительно быстро. Антон не говорит о глубине, держа его на поверхности — нежит своим солнцем, слегка качает, расспрашивает об океане и обещает поехать вместе с ним уже летом, когда можно будет прыгнуть в его объятия целиком. Арсений даже знакомится с «Никак» — котенок так и не заимел имени, только светло-серый ошейник от блох и всю нерастраченную любовь Антона, который совершенно-нежно прижимает его к себе и тычется в мокрый нос своим. — Вы братья, — сипло хохочет Арсений — голос сорвал еще пару часов назад, когда им с Антоном вздумалось спеть пару песен со школьных времен, и они перебрались в гостиную, усевшись прямо на ковер перед диваном. — Да, мы похожи, — шутливо сюсюкается Антон, поглаживая шерстку. — Я всегда любил животных. — Я даже не помню, — сознается Арсений. — Когда-то хотел собаку, но больше от того, что у всех была собака, но родители не разрешали заводить — они были уверены, что я не смогу за ней ухаживать. — У меня была, — кивает Антон, отпуская Никак на пол — тот прытко сбегает на кухню, потряхивая вздернутым хвостиком. — И есть — старенькая уже, осталась дома с мамой, — Арсений на миг раздумывает и всё же спрашивает: — А ты ведь из "Н"? Поэтому так хорошо знаешь об океане и... — Да, — перебивает Антон. — Я, наверное, должен был рассказать раньше, но тоже боялся. — Почему? — растерянно спрашивает Арсений, пытаясь держать охмелевшую голову в собранном состоянии. — Я не рассказал тебе всего о себе, — он звучит приглушенно, действительно расстроенно, хотя Арсений понимает, что количество алкоголя в них намеренно затачивает острия их чувств. — Я действительно из Н, но… Как ты думаешь, сколько мне? — внезапно задает вопрос Антон. — Эм... — считать сложно, Арсений прикидывает, что на последнем курсе ему должно быть двадцать один, и Арсений пальцем в небо тычет, проговаривая: — Двадцать два? — Двадцать четыре, — сознается Антон, хмуро смотря на Арсения. — Вау, — Арсений не сдерживает короткий смешок — ему кажется драматичность Антона излишней, пусть он и оказался старше не на два, а почти на четыре года. — Прости, я просто не понимаю, почему ты так переполошился из-за этого? — смутившись от его серьезности, Арсений пожимает плечами. — Потому что я... Я переехал сюда четыре года назад, — Арсений чуть кивает, показывая, что внимательно слушает. — Но до этого я два года учился в Н. — Ты… Типо сбежал с Н? — предполагает Арсений, получая расстроенное «угу». Арсений немного подбирается, чувствуя накатывающую тошноту от выпитого алкоголя, но старается ее игнорировать. Антон — минуту назад нежно-тактильный к котенку, в один момент гаснет так быстро, будто воспоминания, что его накрывают, делают ему действительно больно, и Арсений чувствует робкую надежду, что Антон ему все же доверяет. — Если я расскажу тебе всё, что ты сделаешь? Арсений мешкает. Сложно ответить, когда не знаешь, что скрывается за антоновым страхом — Арсений простит всё и многое, конечно в рамках закона, важнее то, с какой горечью Антон смотрит на него, будто ожидая, что Арсений сбежит в ту же секунду, когда услышит правду. — Ты же не... Не поспорил с кем-то обо мне? — на силу вырывает смешок Арсений, по пьяни вспомнив сюжет подростковых фильмов. — Или не казнил котят, которых находил... — он умолкает, решая, что шутками тут не помочь, и только робко касается антоновой ладошки — большой и огромной, грубовато-шершавой, но ладошки. — Расскажи мне всё, что ты посчитаешь нужным, а я... Я сделаю всё, чтобы ты не боялся мне доверять то, что тебе болит. Антон чуть кивает, сжимая его ладонь в ответ, — Арсений слышит, как тикают часы — то ли где-то на стене, то ли это бомба внутри кого-то из них. — Я с шестнадцати лет думал, что бисексуален. Арсений ощущает, как взрывается. Он совершенно не ожидал, что разговор затронет что-то настолько личное, и на миг хочется закрыть чужой рот ладонью — но ее твердо сжимает Антон, и Арсений молчит, позволяя ему оголиться полностью. — В школе не решался, но как-то на первом курсе под алкоголем впервые поцеловался с парнем. Тогда я не ощутил никаких вспышек, не увидел искрящихся фейерверков, — невеселый смех вплетается в слова, оседая в Арсении чужой горечью обманутых ожиданий. — В этом не было ничего особенного, лишь спешная дрочка в момент обоюдного возбуждения, но это частично помогло раскрепоститься: с тех пор я завяз на активных экспериментах со старшекурсниками. Хаос и секс, появилось много дыма, пива и смеха, много неловкости и удовольствия, — он делает короткие паузы, набирая побольше воздуха, и Арсений старается глубоко дышать вместе с ним. — Я умудрялся выцеплять девчонок и развлекался с ними в чистеньких, пахнущих спальнях, но кончал как дурной, когда дрочил парням в грязных туалетах второсортных баров, брал в рот ради эксперимента, давился и кашлял, но сосал прилично, а потом рыдал как собака, что мне это нравилось больше нежели ванильные перепихи с хорошенькими девушками. Антон делает паузу, пытаясь немного прийти в себя в бурном потоке откровения, и Арсений замер рядом, боясь нарушить тишину малейшим вдохом. Честность Антона берет за живое, растекается ядом внутри, выпаливает внутренности горячими следами — Арсений чувствует себя сопливым ребенком, сравнивая себя с ним, а собственные страхи и сомнения смешными, ведь ему явно никогда не было так больно. — Пробовал сверху, пробовал снизу — в какой-то момент перестал соваться к девушкам, вроде как приняв, что это не моё, и... Я искренне хотел наконец успокоиться, быть с кем-то... Вернее, стать для кого-то первым, — Антон хмурится, тихо выдыхая сквозь рот. — Знаешь это чувство, когда ты ни для кого «не первый»? Когда все тебе говорят «ты классный, милый, было хорошо, приятно, созвонимся», а на самом деле всегда есть кто-то лучше, кто-то любимее, тот, кому действительно перезвонят, — Арсений с жаром кивает каждому слову, физически ощущая, как желудок режет тупой болью. — Я так устал быть этим второсортным, запасным вариантом, что было вообще похуй, кого называть своим. И парень, с которым мы вроде начали строить отношения... Он не был плохим, просто... — Антона явно душат слова, он жмурится, сжимая руку крепче, и Арсению хочется его остановить — не стоит его любопытство страданий. — Просто он не разделял того, что нравится мне... Я хотел мягко, как у тех девушек в сладко пахнущих спальнях, но... Но я так не заслужил, я был слишком грязным, чтобы любить меня. — Нет, — хрипло перебивает Арсений. В горле чувствуется комок — рвоты от алкоголя и слов возражения. Захмелевшая голова соображает тяжело, но Арсений пробивается сквозь туман, тянется к Антону ближе, хватаясь уже за предплечья, и заглядывает в лицо — пустое, отрешенное, пытается сфокусировать взгляд на зелено-мутных глазах. — Это он был грязным, Антон, — выдыхает Арсений, набирая скорости сердца. — Это... Он не заслужил тебя, я знаю, — дышится тяжело от желания плакать — Арсения будто топит в чужой боли, и хочется жаться к Антону ближе, чтобы вытянуть губкой всю печаль. — Не знаешь, — Антон где-то находит мягкость в голосе, рассеянно гладит его пальцы, сжатые на предплечьях, ударяется лбом о висок Арсению. — Он был прав. — Не говори так, — скулит Арсений. — Ты заслужил такой любви, какой хотел, и заслуживаешь сейчас, а он... Он делал тебе больно? — спрашивает Арсений, чувствуя тяжелое дыхание на щеке. — Не физически. Только внутри все болело. И я просто не выдержал, захотел уйти, но он сказал... Сказал, что я никому кроме него такой не нужен, — мягкие, влажные губы мажут щеку словами, и Арсений мягко толкается вперед, чтобы коснуться щекой к щеке — нежнее поцелуя. — Я и верил ему, уехал сюда и решил, что больше не подпущу к себе никого, чтобы не испачкать... Арсений не отвечает — Антон его пока не услышит, только тихо сопит, пытаясь сдержать слёзы. Арсений думает, насколько же страшно любить — если потом так болит. Если после разлуки остается только «я» или те окурки, которые наспех тушили в пепельнице. Люди расстаются, забирая всю любовь — даже к самому себе, и Антон — хороший и нежный — теряет себя. Арсений чувствует злость и жалость, в голове горит — как глупо, что для любви к себе нужен фундамент чужого одобрения, чужих чувств, чужого восхищения, будто собственного неуверенного «я себя люблю» не хватает для настоящей любви. — Антон... Ты прекрасен. Ты добрый, заботливый и теплый, — горячо лопочет Арсений, и Антон совершенно разбитый смотрит на него ребенком. — Ты больше всех на этом свете создан для любви. — А ты? — спрашивает Антон. — Ты меня любишь? — Я полюблю тебя так, как ты этого заслуживаешь, — обещает Арсений. — Немного времени, Антон... Я боюсь, мне страшно, но я хочу рискнуть. С тобой. Он готов повторять это снова и снова, каждый день. Антон бы слышал и расцветал сильнее мягкостью, присущей ему хрупко-сильной нежностью, только бы был таким, каким есть — большим и нежным гигантом в человеческом океане. — Поцелуешь меня? Арсений цепенеет — губы Антона не шевелились, а значит робкая просьба сорвалась с его губ. Руку на сердце — он не настолько хочет этого, потому что опять-таки боится — вдруг Антон посчитает просьбу жалостью к нему или одолжением. Смотря на замешательство, полностью выдававшееся эмоциями на лице Антона, Арсений пытается придумать оправдание, обьясниться, но Антон склоняется к нему, накрывая — мягкими, обветренными губами. Арсений чувствует, как тиски внутри постепенно отпускает — чужая боль, лоснящаяся обида на незнакомых людей, которые так ранили его Антона. Страх и разочарование постепенно уходят отливами с его тела, а приливом затапливает вкус — сладко-винный, робко-невинный, но с остротой соленого моря, размазанного по щекам. Арсений неумело отвечает, стараясь аккуратно, но не стараясь углубить поцелуй. Он остро хочет отдать в поцелуй все чувства, которыми переполнил его Антон, когда их губы соприкоснулись, когда тела оказались настолько близко друг к другу, что Арсений перестал понимать, кто из них дрожит. Он на миг отрывается, замечая, что Антон снова плачет с закрытыми глазами — и это облегчение, будто теперь он спокойно может отпустить все страдания. — Ты плачешь? — шепчет Антон, не открывая глаз. — Плачу, — успокаивает его Арсений, расплываясь в улыбке. — Плачь, солнышко. Сколько захочешь. Арсений укладывает Антона полулежа, устроив его голову на своих коленях. Мягко перебирает меж пальцев спутанные кудри, тихо бормочет ему что-то буднично-глупое, получая в ответ тихий смех или сопящие «хм». Никак топчет лапками паркет, возвращаясь с кухни, и укладывается рядом, лениво помахивая хвостиком, — Арсению хватает рук гладить двух котиков. Философия китов и другое — в конце концов, все имеет смысл, что приводит к хорошему концу, а верить в это или нет... Арсений думать не хочет. вместо послесловия Первым обычно ложится Антон. Но он закоренелый мерзляк — это стоит помнить Арсению, но тот вечно ложится позже, не в силах оторваться в поправках, статьях и прочих загогулинах, которые Антону не столь понятны. Временами от них его в буквальном смысле слова отдирает Антон, считая, что смерть от недописанного абзаца слишком мелкая и незначительная, чем от усталости и недосыпа. Но когда сил нет или арсово желание работать сильнее, Антон ложится сам, и спустя минут сорок, за которые он успевает закоченеть в пустой кровати, приходит Арсений. Ныряет под тонкое одеяло (может в нем причина антоновой недогретости), прижимает холодные руки к тёплым бокам, тычется носом в шею и ребячески закидывает ногу на Антона. Тот бурчит и недовольствует, но неизменно сдается — сонный не воин. Ерзает, привыкает, делится теплом, но в конце концов прижимается крепче — чтобы совпасть изгибами тел, отчего внутри еще теплее. Наивно кажется, что их лепили с одного образца — хотя бы оболочку, ведь внутреннее у них совершенно разное. Разное — у одного иммуноглобулины к противному айфоновскому звуку будильника, а второй с первых нот улавливает, что пора вставать. У одного острая нехватка кофе и дурацкая привычка не вытираться после душа, а у второго зависимость от утренней сигареты и обязанность накормить Никак быстрее, чем себя. Арсений с напускной серьёзностью подмечает, что Никак заботит Антона больше всего на свете, но сразу утыкается в чашку, запивая улыбку кофе. Антон это не комментирует — только предлагает кошачий корм вместо сахара и робкий поцелуй в щеку.