flower as love

      Зелёные травинки покачиваются на легком ветру, шурша и поблёскивая влажными от росы листьями. Солнце уже садится, даря последнее тепло своих лучей двум подросткам, что провожают его задумчивыми взглядами. Хёнджин отталкивается посильнее, вкладывая в это движение всю свою обиду на этот мир. Они с Сынмином сегодня в последний раз качаются на самодельных качелях, которые они соорудили ещё в начале лета, в последний раз любуются закатом и в последний раз делят одну тишину на двоих. Хёнджин этого момента боится каждое лето, с ужасом подмечая, что солнце становится всё холоднее, а день короче: это означает, что Сынмину скоро пора уезжать. И девять месяцев одиночества без него будут тянуться гораздо дольше, чем три месяца с дорогим другом. Иногда Хван слышит, как взрослые жалуются на жизнь «от выходных до выходных», и про себя хмыкает. А жизнь от лета до лета попробовать не хотите?              —Завтра ты уедешь,— нарушает тишину Хёнджин.              —Ага,—Сынмин кивает, хотя знает, что Хван не смотрит,—А ты останешься.              —А я останусь,—эхом повторяет Хёнджин.              Он только сейчас замечает, что качели уже остановились. Ковыряет носком ботинка землю, уставившись вниз, чтобы солнце не видело застывшие в его глазах слезы обиды. Ну почему оно не может просто не садиться сегодня?! Но солнце не может (или не хочет), поэтому минута за минутой опускается всё ниже, пока не становится золотой полоской на горизонте, уступая права загородной ночи, густую темноту которой не нарушает ни один фонарь.              —Почему ты не можешь остаться, Минни?              —Ты же понимаешь, что в городе вся моя жизнь, Хёнджин.              И Хёнджин понимает, правда понимает, но так не хочется отпускать.              —В городе вся жизнь, а здесь я,—звучит по-детски наивно, как глупая попытка удержать то, что дорого. Но не всегда дорогие вещи нам принадлежат,—Неужели город важнее, чем я?              Сынмин не отвечает, да и старший не ждёт ответа. Сам понимает, что глупо до жути вот так давить и заставлять выбирать. Сам понимает, что выбор в его сторону никто не сделает. Но на душе так противно, что слова вырываются сами.       Между ними снова воцаряется тишина, которую нарушает уже Сынмин.              —Знаешь, почему я люблю приезжать в деревню каждое лето?              Хёнджин смотрит озадаченно и предполагает:              —Здесь воздух чище, нет городского шума, натуральная еда…              —Стал бы я тебя спрашивать, Джинни, если бы имел ввиду что-то настолько банальное?—Сынмин спрыгивает с качели, проходясь немного вперед,—Знаешь, сколько бы я букетов не скупил в городе, рано или поздно каждый из них завянет. Но каждый раз, когда я приезжаю сюда, этот луг цветёт. Одни цветы сменяются другими, но краски не пропадают ни на день. Это место живёт и дышит каждое лето. Я обожаю цветы, ты знал?              Ким оборачивается, и Хёнджин, всё это время завороженно слушавший его, сглатывает и кивает, не отрывая взгляда от Сынмина.              —А теперь спроси меня, почему я всегда уезжаю отсюда в конце лета. Ты же давно хотел у меня спросить об этом.              —Почему ты уезжаешь?—хоть вопрос Хёнджин и задает по указке младшего, но внутри всё переворачивается. Волнение окутывает с ног до головы. Кажется, за всё время их знакомства Сынмин никогда не был настолько искренним.              Ким снова отворачивается и выдерживает небольшую паузу, глядя вдаль, туда, где не так давно скрылось солнце.              —Потому что ничто не длится вечно. И этот луг тоже не живёт круглый год. Я не покупаю цветы, потому что ненавижу смотреть на затухание жизни в них. Здесь цветы живут дольше, но к зиме они всё равно умрут. Лепестки осыпятся, стебли засохнут и упадут на землю, покроются слоем снега. Весной снег сойдет, грязь высохнет и луг снова заживёт. И тогда вновь приеду я. Ты по-настоящему сильный, Хёнджин, раз готов наблюдать за этим циклом полностью. Но смерть этих цветов я видеть не хочу.              Сынмин опускается на корточки, поглаживая кончиками пальцев лепестки какого-то ночного цветка. Он их названий не знает, но и не сильно стремится узнавать. Цветы надо не знать, а чувствовать, Сынмин уверен.       Хёнджин молчит. Молчит долго и упорно, и Ким даже думает, что тот уже ушел, когда Хван подаёт голос.              —Но ведь можно сделать гербарий.              —В гербарии остается только безжизненная застывшая красота. Разве смерть может красивой?              —Тогда можно пересадить цветы в горшки и забрать их в дом.              —И лишить их свободы? Цветы в горшке, птица в клетке – что может быть грустнее?              —Значит надо перестать убегать и заставить себя увидеть смерть!—Хван взрывается,—Без смерти не бывает жизни. Если эти цветы не завянут, то следующей весной ничего не распустится!—у Хёнджина голос срывается, а руки сжимаются вокруг веревок качели,—Не глупо ли каждую осень убегать, перекладывая эту ношу на других, а летом снова возвращаться и любоваться вечной, незатухающей красотой?              —Мы ведь всё ещё говорим о цветах, верно?—Сынмин поднимается и оборачивается к Хёнджину.              У того в глазах в который раз за вечер слёзы и голос дрожит, но Хван всё равно прямо смотрит в глаза Сынмину, не стесняясь своих эмоций. Такой открытый и прекрасный в своей простоте, что у младшего сердце щемит. Хочется расплакаться вместе с ним, крепко обнять и остаться. Но все цветы увядают, а Сынмин ненавидит быть свидетелем их смерти. И речь не только о растениях.              Утром Хёнджин провожает взглядом старый автобус и долго смотрит ему вслед, даже когда тот уже скрывается за поворотом. А после возвращается на луг. Любуется последними цветами в этом году. И раз уж Сынмин не любит увядание, то Хёнджин переживёт эти моменты за двоих. Сделает всё, чтобы их личный цветочный луг никогда не завял, чтобы потом любоваться им вместе. Потому что пока Сынмин убегает, Хёнджин его обязательно догонит. И сохранит живым хотя бы один цветок. Ведь Хёнджин любит и знает, что его любят в ответ.