Предпоследний день лета

      От чего блестят глаза       Что в последний раз сказать       Как больней влюбиться       Сколько стоит антидепрессант       Как убрать в плечах зажим       Кто тебе сломает жизнь       Станешь старше и про это скоро всё узнаешь ты       Начало нашего восьмого класса вышло необъяснимо странным. Столько всего успело произойти за такое короткое количество дней. Школьная жизнь бежала со скоростью света, за всеми происходившими событиями было почти не угнаться.       А это была всего лишь вторая неделя сентября.       – Ты достала? Достала же? Скажи, что достала!       – Маш, блин, это ты достала меня уже! – не выдержав такого настойчивого канюченья, рявкнула я на подругу. – Ты знаешь, что из-за тебя Леня, кажется, подумал, что это я втюхалась в твоего Игоря! И что теперь обо мне он всем рассказывает в десятом “А”? А тебе на это вообще плевать, и ты только клянчишь, блять, доставай-доставай!..       – О! – глаза у Сивцевой от удивления стали большими-большими, как пятирублевые монетки. – Моя малышка стала материться! Как же быстро растут чужие дети.       А затем она неожиданно резким движением обхватила меня за шею и начала рукой ерошить мой низкий хвост. Я же, задохнувшись воплем возмущения, попыталась вырваться из ее захвата.       Качели под нами весело скрипели, в какой-то момент сидушка от наших активных брыканий наклонилась, и мы обе упали в истоптанный ногами и влажный, из-за недавнего дождя, песок.       Сивцева громко наиграно вскрикнула от “боли”, когда я от злости (но притом несильно) ударила ее по ноге.       – Ты такая дура! – в сердцах воскликнула я, выпрямляясь и с обидой смотря на свои испачканные джинсы и ободранные ладони в песке и подумала, что иногда очень начинаю жалеть, что в шестом классе согласилась, когда Сивцева предложила мне помочь со стенгазетой.       Явно жизнь была бы сейчас спокойнее.       – Лучше бы я тогда проиграла этот дурацкий конкурс со стенгазетами.       – Эй! Ты на святое-то не гони! И что значит “лучше бы я проиграла”?! Да я же твоя лучшая подруга из всех возможных лучших подруг! – с искренним возмущением выпалила Маша, стирая ладонью песок с подбородка, а затем, хитро усмехнувшись, попыталась схватить меня перемазанными в песке ладонями и засмеялась, когда меня передернуло и я, отшатнувшись от нее, врезалась спиной в столбик от качелей. – Утю-тю, а кто это у нас боится песочка, а?       – Да, блин, хватит уже! – закричала я, отряхивая одежду от песка. – И нельзя говорить “самая лучшая”! Это две превосходных формы! Нам же на прошлом уроке класснуха это объясняла!       – Ага, да, две превосходные формы меня! – фыркнула Сивцева, наконец, успокаиваясь и забираясь обратно на качели. – Ну так ты достала или нет?       Вместо ответа я, сев на соседние качели, достала телефон, нашла в списках контактов нужный номер телефона и тыкнула им практически ей в лицо:       – На! Держи! – я передала ей свой телефон и, смотря, как загораются радостью ее глаза, и она быстро переписывает его в свой собственный смартфон, обиженно начала ворчать: – Это не очень по-дружески! Ты могла бы сама спросить телефон своего обожаемого Игоря у Лени, а не гонять меня. Ты же его знаешь. Вы даже разговаривали пару раз. В чем проблема?       – Да, блин, Даш, у вас мелкие братья учатся в одном классе, и вы постоянно пересекаетесь, тебе это сделать было гораздо проще, чем мне.       – Ну да, ну да...       Я прищурила глаза и стала разглядывать лицо подруги, которое даже слегка раскраснелось от радости полученного заветного номера телефона.       – Он что тебе настолько нравится? – спросила я несколько скомкано и, от нечего делать, начала водить носком кед по песку, оставляя ими неглубокие полосы.       Маша, закончив переписывать номер, вернула мне телефон, а затем пожала плечами:       – Да вроде... Он такой классный. И как там говорят постоянно во всех фильмах? Почему бы и нет? Он такой красивый и прикольный... И так похож на принца из русалочки, – на губах у Сивцевой расцвела мечтательная улыбка, и она полезла в карман за пачкой фрутеллы. – Будешь?       – Давай.       И отчего-то Маша, которой настолько сильно нравился какой-то десятиклассник – для меня была чем-то очень странным. Я не очень-то понимала, каково это – когда тебе нравится кто-то противоположного пола. И как вообще можно испытывать симпатию к кому-то, помимо друзей или семьи, или парней-вампиров из сериала, или книг, или шоколада и тортов. И хотеть кого-то держать за руку, гулять вместе, может, даже целоваться!..       Мое лицо обожгла краска смущения.       Это так... Странно...       Будто я еще до такого не доросла, словно мне рассказали новую тему на алгебре, а я на уроке обществознания, и передо мной учебник старших классов.       И сама Маша внезапно начала казаться мне немного старше, как будто за три летних месяца она выросла сразу на пару лет, и теперь у нее появилось что-то такое, что мне самой недоступно, словно у нее открылся новый мир, в котором была куча вещей, которые надо сделать, чтобы понравиться кому-то и чтобы тебе кто-то понравился.       Например: нарезать круги на перемене около кабинета, где будет следующий урок у десятого “А” класса; ошиваться рядом со спортзалом, где проходят занятия после уроков по баскетболу; посылать свою лучшую подругу выведать номер телефона; намеренно громко смеяться на переменках, чтобы привлечь чужое внимание, а потом краснеть, когда получаешь его.       Я рассматривала подругу, пытаясь понять, что с ней происходит и смогу ли я когда-нибудь ее догнать.       Сивцева, по-прежнему запрокинув назад голову и неспешно раскачиваясь, жевала фрутеллу, рассматривала курчавые белые облака на васильковом небе, щурясь, когда солнце светило ей прямо в глаза.       Какой-то патологически странный сентябрь.       Я лениво выводила узоры на песке и вдруг подумала, что между нами не такая уж и большая разница. Ведь в последние дни я тоже была словно взбудораженной и совсем на себя не похожей от появления в нашей школе одного человека. Правда, в моем случае это не походило на полное помешательство, я не караулила его, не привлекала внимание, не выпытывала номер телефона...       Да и открытый интерес на этом человеке носил массовый характер в нашей школе. Поэтому как будто всерьез и не считалось.       С этим человеком я столкнулась в первый учебный день сентября.       Причем столкнулась – в прямом смысле этого слова.       Сильно спеша и быстро перепрыгивая ступеньки, я случайно врезалась в незнакомого мне ранее мужчину на лестничном пролете. От неожиданного столкновения из меня выбило весь воздух. И когда рвано вскинула голову наверх, то встретилась взглядом с чужими темно-зелеными глазами.       И на этом моменте я словно застыла, полностью оглушенная.       Так я увидела его впервые.       Смазанное мгновение, когда все вокруг – оглушающий пульс в ушах, сбитое дыхание, размазанный мир перед глазами, и только одно для меня осталось в фокусе – четко выверенное, до малейших деталей, лицо – скульптурное, холодное, с неестественно идеальными чертами.       Мужчина же улыбнулся застывшей и ничего не понимающей мне. Тепло и мягко.       И воздуха в моих легких катастрофически перестало хватать, а легкие превратились в ничто – дыхание-невдыхание, бесполезно клокочущий некислородом орган. Вместо кислорода – запах чужого чувственного парфюма.       А затем, вызывая во мне дичайший диссонанс ласковой улыбке на его губах, он вдруг обидно и хлестко отчитал за беготню по лестницам.       В этот же день я узнала, что устроил нагоняй мне новый учитель математики в нашей школе.       И с той минуты мне стало известно имя локального сумасшествия почти всех девочек нашей школы.       Дементьев Александр Владимирович.       Но вот только это было не одно и то же, как с Машей и ее помешательством на Игоре Белове. Хотя бы потому, что они были из разных категорий. Одно дело просто смазливенький старшеклассник. Другое дело новый учитель математики в нашей школе.       Просто Дементьев Александр был из той самой категории людей, от которых невозможно не потерять голову. Будто бы сама мысль о том, что к ним возможно остаться равнодушной, лишена всякого смысла. Яркие, харизматичные, притягательные. Когда они появлялись, всех вокруг словно рушило на пол под силой их нечеловеческого обаяния. Когда они проходили мимо, невозможно было не оглянуться им вслед. Когда они оказывались рядом, сердце начинало заходиться тахикардией в грудной клетке. Они, даже ничего не делая, восхитительны. Лишь одним фактом своего существования оправдывали слово “головокружение”. И слово “пиздец”.       Дементьев Александр Владимирович был именно из таких людей.       Притягательно саркастичный, высокомерно холодный, холеный, незаконно красивый и невозможно талантливый учитель математики в нашей школе. Когда смотрел, то выжигал кожу взглядом; когда что-то говорил, то плавил голосом внутри все до косточек.       Все в нем было каким-то неестественно идеальным, всего с излишком. Он настолько кардинально отличался от прочих школьных учителей, будто из абсолютно другого мира. Потрясающий.       И катастрофически, как и все люди такого рода, опасный.       Для учениц нашей школы не потерять от него голову напрочь было фактически невозможно. Хотя сама затея серьезного увлечения им – обреченная с самого начала, потому что он, как и все такого рода люди, не нуждались в этом. У него, скорее всего, этого повального увлечения и интереса им (и без толп очарованных школьниц) априори столько, что уже даже не считает.       И от этого ни черта не легче.       По крайней мере мне.       Так ни одна связанная мысль так и не пришла мне в голову, когда в один из дней я за компанию с Аней Нестеровой просидела целую перемену перед его кабинетом. Но вот дальше этого я не заходила, пока остальные девочки из моего класса продолжали караулить его у кабинета, высматривали в коридорах, пытались напроситься на консультации...       Впрочем, это было далеко не единственное громкое событие в рамках нашего восьмого “Б” класса.       Новый учебный год ознаменовался новостью, что Настя Шевченко стала встречаться с Максимом Высоцким из десятого “А”.       В первый день, когда про это все узнали, взбудораженные девочки из класса облепили Настю со всех сторон. Всем было интересно. Даже Ерохина, забыв про свою сезонную “лучшую подружку” Аню Нестерову, снова намертво приклеилась к Шевченко, пересев к ней за парту. И на всех уроках без конца громко и противно спрашивала про Высоцкого и их отношения.       Всех наших девочек как вожжей хлестнули. Это были первые “официальные” отношения в нашем классе, да и сразу с десятиклассником, на которого все заглядывались.       Машу это внезапное повсеместно-массовое помешательство на Насте, закономерно, бесило до каких-то нездоровых пределов.       – Еще автограф у нее попроси, дешевая прилипала! – тихо, так чтобы слышала только я, фыркала она на Катю, когда та в десятый раз восхищенно и шумно вздохнула от слов Насти, про то, что они с Максимом сегодня договорились встретиться после уроков и пойти домой вместе.       Я угукнула ей в ответ нечто невразумительное. Мне тоже было интересно, но так открыто я это не демонстрировала и, уж тем более, не подходила назойливо порасспрашивать про ее отношения.       В тот день мы еще какое-то время с Сивцевой наблюдали за вереницей вопросов, аханий и оханей наших одноклассниц над Шевченко, что прекращались только со звонком на урок, до которого еще было пару минут.       – Почему никто не видит, что она просто шлюха? – вдруг невероятно зло и тихо спросила меня Маша.       – Ты чего? – я искренне ужаснулась ее словам, часто хлопая глазами.       Слово, которое она выбрала, в восьмом классе это было самым обидным и страшным для любой девочки. Его нельзя было про кого-то сказать просто так.       – Они же это... Ну не думаю, что чем-то таким занимаются. Настя не такая. Мы же учимся только в восьмом классе.       – Даш, не будь такой наивной, – фыркнула Сивцева. – У нее на лице написано, что она именно такая!       Но это было неправдой. Ничего такого на лице Насти я не нашла, как бы ни смотрела. У нее просто был взволнованный легкий румянец на щеках и несвойственная ей улыбчивость. Она выглядела, в кои-то веке, радостной, а еще перестала хмуриться. Словно, наконец, оттаяла и прежняя аура высокомерной снежной королевы спала с нее.       Красивая улыбчивая восьмиклассница – вот что я видела. Которая явно ничем не заслуживала таких грязных слов в свой адрес, как бы моя подруга ее и недолюбливала.       – А, по-моему, ты ей просто завидуешь, – металлическим голосом процедила я Сивцевой, следом едко подмечая и возвращая ее с небес на землю: – Потому что у тебя самой нет и никогда не было парня.       – Я?! Ей?! – натурально задохнулась в возмущении Маша, на какое-то мгновение теряя дар речи. – Да ты дура что ли?! Если бы я только этого захотела, да у меня бы уже сотни парней было! Но мне этого просто не надо! Потому что я не такая дешевка, как эта твоя обожаемая Шевченко.       Я, совсем не ожидавшая от нее такой бурной реакции (раньше на моем памяти Маша никогда так сильно не злилась), замерла от удивления на месте.       Сивцева же, жарко исходя гневом каждой фиброй своего тела, все не успокаивалась. Рвано скидав все свои принадлежности в сумку, она порывисто поднялась из-за стола и, пересаживаясь за другую парту, выплюнула мне напоследок так жгуче, словно опалив газовой горелкой:       – И знаешь еще что?! Можешь ее к себе опять позвать! Это место теперь свободно!       И была такова.       Внутри меня что-то мерзко (пока еще незнакомо) хрустнуло. Словно треснуло, пойдя рябью трещин, и больше уже никогда не станет цельным.       Не разговаривали мы друг с другом после рекордно долго: целую неделю обиженной молчанки и показного игнорирования существования друг друга.       Впрочем, в восьмом классе мы с Машей в принципе начали очень много ругаться. Причем цапались серьезно, это не просто шуточно урок подуться. А едва ли не каждую неделю кто-то из нас открещивался от другой по самым разным причинам (от домашки по алгебре до Шевченко).       Раньше между нами такого никогда не было.       Поэтому начало восьмого класса выдалось для меня таким аномально странным во всем.