Разлом

От Чонина Джисон возвращается с полными карманами кислых виноградных леденцов, сухофруктов в молочном шоколаде, солëных печеньев, покрытых им же, но белым, и так далее. Присаживаясь на угол кровати, он выгребает всё содержимое, ощущая небывалое отсутствие хаотичных мыслей в своей голове. И острое желание пойти к Сынмину, чтобы получить ответы на все вопросы. Ну или хотя бы на часть. И он идёт. Поднимается на третий этаж, в коридоре немного задумывается над тем, куда ему пойти: в лабораторию или напрямую в комнату лидера, но в итоге проходит пару шагов и стучится в дверь напротив туалета. – Да? – слышится спокойный, как и всегда, голос. – Извини, я не отвлекаю тебя? – прикрывая за собой дверь, Хан проходит внутрь комнаты и тут же вдыхает запах масляных красок полной грудью, а его взгляд сразу приковывает большой аквариум на камоде. Чёрные мелкие камушки выстилают его дно, ажурные тёмные части кораллов, видимо, прячут в своих тоннелях самих рыбок, ведь их пока не видно. – Нет, я всегда рад поговорить, – в его голосе слышится улыбка, сам Сынмин сидит спиной к двери перед деревянным мольбертом, на котором установлен высокий холст. – Присаживайся, у меня пол с подогревом. Я немного мерзляв. Джисон так и поступает. Садится на тёплый паркет, прислонившись спиной к камоду бананового цвета с коричневыми ручками. У старшего в комнате всего один маленький стул, предназначенный, видимо, только для рисования, ведь рабочего стола в комнате нет. Одноместная заправленная кровать, на которой разложены тюбики с краской, у противоположной стены шкаф, цветом подстать камоду, а также навесные полки, уставленные книгами и мелочами, которые невозможно рассмотреть тщательно с первого раза. Сам Ким в когда-то чисто-белых шортах до колена и серой футболке, с множеством рваных дырок и пятен масла, которые уже никогда не получится отстирать. Джисон очень любит, когда творчество оставляет следы. Будь то одежда или кожа. Для него это является олицетворением истинной любви к искусству, ведь сознание отключается и творит лишь душа. По крайней мере это единственные пятна в своей жизни, которые может допустить его больной до чистоты мозг. В левой руке Сынмин держит стенку от какой-то коробки и использует её как палитру, а второй рукой выводит на покрытым лазурным цветом полотне что-то жёлтое, пока известное лишь одному ему. – Ты пришёл поговорить про будущее? – Да, – кивает Джисон, прислоняя ладони к полу, чтобы согреть. Старший молчит какое-то время. Может подбирает слова, может держит интригу, а, может быть, думает о своей картине. – Будущее жестоко, беспощадно и пугающе. Но только для тех, кто живет в настоящем. Для тех нас, кто в будущем, настоящее такое же обычное, как и для нас прошлое. Как ты думаешь, мы вольны менять своё будущее? Желтые мазки, закрученные кисточкой, непонятными кучками разбросаны по синему фону. Джисон, размышляя, неотрывно наблюдает за чужой рукой, завораживающе и элегантно вырисовывающей яркие масляные пучки. – Оно ведь всегда меняется, разве не так? Что угодно способно изменить будущее. – И правда... что угодно, – тихо шепчет он, вздыхая. – Вот только будущее неизменно. Что угодно является частью настоящего, которое лежит в основе будущего. Но мы не способны его изменить. Всё уже решено и предначертано. Джисон молчит, снегка нахмурившись, обдумывая сказанное. Слышится всплеск воды откуда-то сверху. – Разве, если я сейчас уйду из этой комнаты, не дослушав тебя, моё будущее не изменится? – Хан встаёт, и разворачивается к аквариуму. – Не изменится, – уверенно произносит Сынмин, – потому что, если ты выйдешь, в твоём будущем никогда и не было того, что ты должен услышать от меня в этой комнате. Из-за тёмных кораллов виднеется осторожный, мягкий, словно дым, плавник. Маленькая бойцовая рыбка появляется из своего укрытия боязно, аккуратно, наверняка чувствует, что у хозяина гости. Её медленный изящный хвост похож на языки пламени. Она словно крохотный огонёк, пылающий в толще воды, но никогда не потухающий. Её туловище темно-синее, но отблëскивающее изумрудным на свету, а у основания плавников можно высмотреть пурпурные полоски, уходящие к пушистым, воздушным алым концам. – У всех нас одинаковый конец – единая дверь в конце коридора и как бы мы по нему не петляли, мы всегда будем идти по тому пути, который приведёт нас к этой двери. По тому пути, который нам нужен, который нужен судьбе, который заставит нас получить нужный опыт, который нужен вселенной. Рыбка живо взмахивает хвостом, услышав голос хозяина, а Джисон поворачивается к нему. – Зачем вселенной наш опыт? Вселенная.. что это вообще? Её кто-то создал? – Вселенная создана самой собой же. Вселенная – это абсолют. Всё и есть вселенная. Вселенная не существовала бы без баланса. Опыт нужен как раз для него. Важен каждый опыт, абсолютно любой, и не только людской, – вкрадчиво добавляет он. – Вселенная состоит из насилия, из жестокости и лжи, но ровно столько же она несёт в себе искренность, благодушие, человечность и любовь, – на последних словах его кисть с особенной нежностью плывёт по холсту. – На любого доброго человека во вселенной найдётся свой насильник и нет смысла порицать это. – Ты считаешь насилие нормальным? – спрашивает Хан, слегка нахмурившись. – Насилие естественно ровно так же, как и любовь. Я не могу отрицать то, что в следующей своей жизни моя душа не выберет тело человека, который захочет убивать. Я осознаю, что это будет нужно моей душе, чтобы получить тот опыт, который нужен вселенной, чтобы сохранить баланс. Без баланса не будет ничего, Джисон, абсолютно ничего, – Сынмин начинает замешивать на палитре более тёмный цвет и берёт в руки другую кисть. – Почему же тогда жестокость наказуема законом? Если это так же естественно. – Опять же баланс. У всего есть предел. И у жестокости и у любви. Безграничная любовь убьёт абсолют ровно так же, как и насилие. Хан молчит, обдумывая его слова какое-то время, кусая губу. – Скажешь ты тоже самое, если на твоих глазах убьют кого-нибудь из твоей семьи? Ким выдыхает носом и, оторвавшись от своего занятия, разворачивает голову к парню, чтобы частично видеть его. – Я осознал, Джисон, – начинает он медленно. – Осознание – это принятие. То, какой я есть – это результат того, что я принимаю всё. Да, я скажу тоже самое. – Разве это не просто безразличие и бесчувствие? – Я не бесчувственен, – спокойно произносит он, отворачиваясь. – Просто, когда ты приходишь к осознанию – все чувства становятся другими. Я радуюсь и грущу, но уже не так, как вы. Я радуюсь и грущу, но моё спокойствие всегда останется при мне. Моя уверенность в своём убеждении останется со мной. Что бы не случилось, радость или горесть – я осознаю, что этому есть место. Всё происходит так, как должно происходить. Голова постепенно начинает тяжелеть. Джисон обращает внимание на рыбку, которая, словно играет, кружится в мелких пузырьках, выдаваемых аквариумными распылителем. Её алые плавники трепещут, завораживая. – А что... что вселенная делает с этим балансом? – Живёт, Джисон. Она живёт. И мы живём благодаря ней, пока она живёт с помощью нас, – он выдерживает паузу, наслаждаясь рисованием. – Так теперь ответь же мне, в чëм смысл жизни? – В накоплении опыта? – Да, смысл жизни в самой жизни. – Многого вселенная лишится, если я вдруг... решу убить себя? – Хан не знает, зачем задал этот вопрос. Тот пришел в его голову слишком быстро, чтобы успеть обдумать. – У вселенной на тебя очень большие планы. – Ты уже знаешь, какое у меня открытие, да? Но мне сказать не можешь? – Почему же, могу. Ты одарён перемещением во временном пространстве, сквозь материю живого и неживого. Ты наблюдатель, обречённый на знание. Как и я. – Погоди... зачем ты сказал мне? – Я сказал, потому что сегодня и должен был. Прими мои поздравления. Джисон молчит. Тщательно старается уложить информацию по полкам в голове, но какие-то части выпадают, комкаются и смешиваются. – Как работает твоё открытие? – Это похоже на книгу. Нет, тетрадь на кольцах. Страницы в ней рассыпаны, перемешаны. Раз в определённый промежуток времени я могу увидеть фрагмент своего будущего. Сегодня я прочитаю одну страницу. Завтра ещё одну, но только проживая все эти листы в своей жизни по мере поступления, я пойму их последовательность и смогу закрепить кольца. Некоторые вещи очень очевидны, а над некоторыми я думаю всю свою жизнь, пытаясь отыскать им место в линии судьбы. Бессмысленно пытаться найти им объяснение, спрашивать «за что» и «почему», ведь всё происходит так, как и должно. Тебе повезло больше. В твоём открытии нет элемента случайности. Ты сам выбираешь, куда идти, насколько далеко зайти, насколько много увидеть. – Это больно? – помедлив, спрашивает Хан. – Быть знающим и не иметь права рассказать? – поворачивается Ким к нему. Его губы еле заметно сжимаются, но взгляд остаётся всё таким же. – Больно. Но такова судьба. – Всю жизнь я боялся неизвестности будущего, постоянно желал узнать, чтобы смочь морально подготовиться, а теперь передо мной всё так открыто... Даже не знаю, доволен ли я. – Обязательно расскажи об этом Чану, он должен знать. У него на тебя тоже большие планы. – А что насчёт открытия Минхо? – С ним ситуация гораздо запутаннее. Я очень долго не буду знать о его открытии. Настолько долго, что... даже, видя ведения, которые произойдут спустя десятки лет, я не могу понять, что с ним. Но значит, таков его и наш путь рядом с ним. Сынмин обхватывает себя за плечи и потирает, видимо чтобы согреться, но Джисон обращает внимание на то, что до этого, почему-то никак и никогда не попадалось ему на глаза, возможно из-за того, что старший большую часть времени носит одежду с длинным рукавом. Руки, исполосованные, бугристые, практически беспросветно белые, словно по ним ужасающее количество раз били плетью, а куски разгорячëнной дермы отрывались с места удара. Рваная, истерзанная кожа даже на вид приносила столько боли, что хотелось зажмуриться, проморгаться от возможного наваждения, но Хан смотрел на чужие руки и лишь его рот приоткрылся от потрясения. – Сынмин... – тихо выдавил он из себя, – тебе нужна помощь? Он беспокойно сглатывает, но парень перед ним показывает на лице лишь секундное, обычно не свойственное ему, непонимание, но потом кивает. – Ах, да. Я зарисовался. Благодарю, что напомнил, – он встаёт с табуретки и, выудив откуда-то с надкроватной полки что-то белое, садится на кровать, предварительно сдвинув тюбики с маслом куда подальше. Джисон распознаёт скарификатор в его ладонях, когда стерильная упаковка вскрыта, а внешняя сторона предплечья протëрта спиртовой салфеткой. Блеск кончика тонкой пластины металла утопает в коже на достаточную глубину, чтобы кровь полилась сразу, как только Сынмин совершает медленное движение вниз, делая разрез около пяти сантиметров, как и все его остальные шрамы. – Что ты делаешь? – поражённо спрашивает Хан, но не может сдвинуться с места. Да и он не уверен, нужно ли ему вообще? Сынмина нужно остановить? Отговорить? Он выглядит более чем решительно и убеждённо в своих действиях. Старший заклеивает кожу сетчатым пластырем, чтобы та не расходилась, и начинает крепко обвязывать место бинтом. – Прошу прощения за это зрелище. Я уже привык. Это совершенно обыденная часть меня, которая помогает мне существовать с моим открытием, – ему немного неудобно делать перевязку одной рукой, но он умело справляется. – Такая рана будет заживать на протяжении месяца при неизменном состоянии моего здоровья и по её состоянию я могу установить примерное времянахождение моего ведения. Он завязывает белый бант, обрезав бинт использованным скарификатором. – Тебе не жалко делать это с собой каждый раз? Может быть найти другой способ? – Мне себя не жалко, – хмыкнув, отвечает Сынмин. – Тело – лишь наша оболочка. После смерти я сменю её на другую, как одежду, – пожимает он плечами, пересаживаясь на стул и вновь поднимая кисть в воздух. – Другого способа нет. Этот самый удобный, так как моё тело всегда при мне, в любой момент ведения я могу увидеть свою руку и понять всё, что мне нужно. Да и я слишком привык, чтобы что-то менять. Сынмин вздыхает, оглядывая свою картину. Более тонкой кистью он начинает прорисовывать чешуйки на теле жёлтых рыб. Те повернуты к наблюдателю, словно смотрят в душу, как и сам Сынмин. Ким рисует хаотично, живо, будто не стараясь вовсе, но выходит так похоже, словно полотно вдруг порвётся и лазурная вода окатит колени, а рыбки будут плескаться, задыхаясь, на полу. – Почему рыбы? – спрашивает Джисон, но не про картину, а в целом. Ему интересно почему Сынмин открылся именно рыбам. – Со времен глубокой древности рыбы ассоциируются с учителями и прародителями. Это символ духовности, связанной с великой мудростью и самим божеством. Рыбы олицетворяют глубины сознания, скрытые мысли, истинные чувства и желания. Такие глубины, в которые нога человека ещё очень долго не осмелится ступить. Хан задумчиво мычит, кивая. Ему нравится этот диссонанс в голове, который возникает от рассказов о рыбах, птицах и цветах. Всю жизнь парень относился к ним спокойно, даже равнодушно. Он вкладывал большое значение в рисование, чистоту и порядок, но никогда не думал, что у кого-то есть что-то такое, как цветы, рыбы и птицы, чем они дорожат столь нежно и оберегают настолько сильно, что это вызывает безграничное восхищение. На полках у Сынмина много книг в пастельных обложках, его собственных маленьких масляных картин, тёмных склянок с желтыми таблетками, но внимание Джисона привлекает ваза, очевидно сделанная рукотворно, и он даже догадывается, кем. На вазе объёмно вылеплены рыбы, но вместо их голов всевидящее очи, выпуклые и блестящие, разноцветные и человеческие. А в ней стоят свежесрезанные ирисы. Фиолетовые с желтыми серединками. Хан помнит, как однажды за столом, Феликс говорил кому-то о том, что ирисы означают доблесть, мудрость и веру, возможно и самому Сынмину, хотя тот наверняка и без этого знал. – Джисон, – привлекает внимание Ким сквозь поглощающую тишину, – иди к Минхо. Ты должен вернуть ему кое-что. Парень недоуменно вскидывает брови, не понимая, но Сынмин, повернувшийся к нему, по-доброму улыбается и кивает. Хан, в последний раз взглянув на огненную рыбку в аквариуме, выходит в коридор. В принципе к Минхо он и так собирался, хоть определенной цели и не было. Просто хотелось увидеть его. Он легонько стучит, поворачивает ручку и видит парня, стоящего у кровати и запрявляющего одеяло в новое постельное бельё. – Джисон? – слегка удивлённо моргает, но выражение его лица мягко, как и всегда, когда они встречаются взглядами. – Привет... Хан не понимает, зачем пришёл. В голове пусто, вакуумно, но вдруг внутри него что-то исчезает. Что-то тихое, созидающее и успокаивающее покинуло его, и теперь мысли жадными руками обхватывают его разум, настолько плотно заполняют всё, что голова становится тяжелой, как свинец, а руки холодеют, вмиг покрываясь неприятной испариной. Джисон словно всё это время не замечал новополученную информацию о вселенных, нерушимом балансе, будущем, в которое он теперь может заглядывать, когда ему вздумается. То, какая ответственность теперь лежит на нём, если он вдруг узнаёт то, о чëм другим слышать пока рано. То, что всё, что бывает в жизни – должно быть. То, что чтобы стать осознанным, нужно принять безразмерное количество ужасающих своей жестокостью вещей. То, что Сынмин всю свою жизнь наносит себе увечия. То, что у вселенной на него теперь большие планы. Всё это становится просто невыносимым за жалкие пару секунд. Парень не сразу замечает, что плачет, а его колени начинают трястись вместе с руками, благо Минхо успевает подобрать его за поясницу и усаживает на кровать, обеспокоенно лепеча что-то, но Хан слышит лишь гул в ушах. По ладоням пробегается мерзкий холодный зуд от прикосновений к пледу на кровати Чонина и безобидным, но наверняка грязным конфетам. Перед глазами то и дело маячит огненная рыба, вероятно умнее его самого, знающая о жизни столько, что бесспорно способна уничтожить разумы большей части планеты. Мелькает металлический скарификатор, проникающий в руку и бинт, пропитанный кровью. Запах масляных красок и пыльный пол в комнате Сынмина – всё это сдавливает грудную клетку, не позволяет лёгким раскрыться для вдоха. Минхо зовёт его. Минхо зовёт его? В который раз? – Джисон, – где-то у уха. – Джисон, – где-то пониже. Парень разлепляет мокрые солёные веки и видит лицо Минхо совсем близко. Он не сразу осознаёт, что тот целует его в щеки. Так аккуратно, невесомо, будто боится сделать больно и разрушить шаткое состояние, удерживаемое на волоске. – Я... – еле слышно шевелит губами, – не знаю, что со мной... – Джисон! – тихо охает Ли, радуясь, что парень подал голос. – Что случилось? – Я... ничего не случилось, я не знаю, почему плачу, – смеётся он нервным тоном, резво утирая красные щеки руками, но в миг понимает, сколько всего потрогал он ими, а теперь прикасается к лицу – это заставляет его вновь рассмеяться, задыхаясь, и заплакать. – Джисон... – Я правда не понимаю... – он смеётся, но капли градом скатываются с его ресниц. – Всё было в порядке, просто мне вдруг стало так... беспокойно, до невозможности просто. Минхо подтягивает его на себя, усаживает к себе на бедра так, чтобы трясущееся тело полностью прижалось к его. Он обхватывает Хана руками так крепко и тепло, насколько может. Ли поднимает голову и заглядывает в блестящие глаза наверху. – Хочешь, поплачем вместе? – Правда, всё в порядке. У меня не было даже повода для слëз и.. Минхо! На светлых щеках уже простираются пару мокрых дорожек, но родной взгляд, устремлённый на него, остаётся всё таким же умиротворëнным, нежным, тёплым. – Зачем же? – Хан бережно смахивает тыльной стороной ладони его слëзы, разом отвлекаясь от своих. – Для слез не обязателен повод. Если тебе хочется плакать – плачь. Лишь бы тебе не было больно. – Мне не больно. Я больше не плачу, – шепча, мотает головой парень. – И ты не плачь. Они молча смотрят друг на друга. Перед глазами пролетают воспоминания прошлых жизней, такие знакомые, но далекие, как застывшее на губах слово. Это чувство уже в который раз хочется поймать, ухватить за хвост и воскликнуть наконец: «я тебя помню!». Но Минхо достаточно того, что он имеет. Ему в целом в жизни теперь всего хватает. Всё устраивает, и больше ничего не нужно для полноты души. Рядом с Джисоном ему становится так безразмерно спокойно, что хочется собрать его в охапку, улечься спать под пуховое одеяло и валяться до полудня, наслаждаясь теплотой, но он прекрасно помнит, что Хан – ранняя птичка. Минхо чувствует его успокаивающееся дыхание своей кожей, поглаживая спину, и в конце концов вплотную прислоняется щекой к его груди. Размеренное сердцебиение, убаюкивающее и родное, словно птичья песня, мягко отдаётся ему в голову. – Я был у Сынмина. Он рассказал мне много... интересных вещей, – тихо объясняет наконец Хан, поглаживая его волосы и поправляя каштановые пряди. – Наверное, было тяжело воспринять всё это сразу. – Расскажешь мне? – Обязательно, – улыбается Джисон искренне и тепло, окончательно придя в уравновешенное состояние. Стук, за которым дверь сразу отворяется. – У вас всё в порядке? – обеспокоенный голос Чонина, который мнётся на месте и теребит кожу пальцев. Парни переглядываются, словно чтобы удостовериться. – Просто вы плакали... Джисон отстраняется от Минхо и прочищает горло. – Всё в порядке, – уверяет Ли Чонина и тот в миг улыбается. – Хорошо! Тогда пойдёмте вниз, Мари-лиис нужно помочь. Мы сегодня ужинаем на свежем воздухе, – дождавшись согласного кивка, Ян скрывается в глубине коридора. Собрав себя с постели, на которой комком так и осталось лежать незаправленное одеяло, они спускаются на первый этаж. Мари-лиис раздаёт задания, кого-то бьёт по рукам, потому что таскают ингридиенты. Кто-то собирает тарелки, а кто-то уже на улице громко спорит и тут же смеётся. Мари-лиис вручает Минхо и Джисону по глубокой миске, укрытой пищевой пленкой, и отправляет их из дому, заверив, что на кухне управится сама, но у Ли в голове мелькает пугливая мысль о том, что после разбитой чашки она не доверяет его рукам. Он старается как можно быстрее забыть об этом и выход на свежий воздух способствует этому. Солнце приближается к горизонту, окрашивая небо в медно-красный, а тёплый ветерок приятно задувает под домашнюю футболку. Маленькие мошки быстро пролетают рядом, но их надоедливость не портит атмосферу. Слышен звук ударяемых порой о стенки мангала чугунных щипцов, которыми Чан переворачивает угли, а в нос ударяет запах мясного маринада. Посреди участка, засеянного газоном и влажного от недавно прошедшего дождя, стоит выносной пластиковый стол, по размеру гораздо меньше, чем обеденный в доме. Идя к нему по плиточной дорожке, Минхо старается как можно крепче держаться за края посуды и смотреть под ноги, лишь бы кроссовок не угодил в какую-нибудь ямку или запнулся о камешек. На столе стоят стопки тарелок разной формы, глубины и предназначения, а стулья на траве рядом беспорядочно расставлены. Их так же сильно не хватает, как и стола, для тринадцати человек. Пчела, муха, комар или кто-то подобный проносится рядом с ухом и Минхо спешит скорее уложить глубокую миску на свободный край стола, чтобы пригнуться. – Боже ты мой, шмель! – яркий визг Лин проносится рядом с ухом прямо за шмелëм. – Друг мой, радость моя, пушистик, любимый, прелесть, постой же! – Она... общается с насекомыми так же, как я с птицами, а ты с растениями? – интересуется Минхо у Феликса, оказавшегося рядом. Он низко смеётся, обнажая зубы. Его худощавые руки покрыты мурашками из-за короткорукавой футболки. – Нет, она просто обожает шмелей и только, но, кто знает, может всё ещё впереди. Минхо смотрит на девушку, сидящую на корточках, одной рукой обвивающую свои колени, а другой поглаживая пальцем мохнатое насекомое, перебирающее лапками ворсинки одинокого одуванчика среди газона. – Хотите покажу вам свой сад? Всё равно придётся ждать, пока мясо приготовится, – не дождавшись ответа, Феликс обнимает парней за талии и ведёт по плиточной тропинке назад. – Оранжерея не предел? – Ни за что, – улыбается он Минхо. – Кстати, вы знали, откуда происходит название организации? – задаёт риторический вопрос и завидев отрицательные кивки, объясняет. – Сынмин и Чан долго выбирали название. Они хотели что-то символическое и, возможно, загадочное, но при этом краткое. Хенджин предложил неизвестное «Хин», а я в свою очередь, так сказать, разложил по составу. Хризантема – означает изобилие, правду, хорошую дружбу и призвана утешить во время переживания утраты. Ирис – вера, мудрость и польза. Нарцисс – уважение и расположение друг к другу. Они заходят за дом, где оставшаяся часть участка заполонена клумбами – маленькими яркими островками, на которых растёт кто-то особенный. Они огорожены такими же каменными тропинками, то беспорядочно вьющимися, то сливающимися в какую-то одну. Где-то уже есть цветы, а где-то всё ещё зелёные листья и бутоны. – Вот тут наперстянки для Яна и малютки желтофиоли для меня, – любовно улыбается Феликс, глядя на розовые пышные соцветия и высаженные по краям оранжевые пятилистные цветочки. – Что значит «для»? – спрашивает Джисон. – Растение, с которым они связаны. Схожие душевными внутренностями. Как для тебя дельфиниум, а для Минхо примула. Минхо вспоминает, как в той книге, которую он взял с полки, было написано, что желтофиоль означает привязанность, верность, вопреки несчастьям. Губы трогает лёгкая улыбка. – Вот здесь анемона, – они проходят дальше и Феликс указывает ладонью на цветки с большими белыми лепестками и темно-фиолетовыми серединками. – Она символизирует неослобевающую любовь, ожидание, чистосердечие, прямоту. И... увядающую надежду. Минхо пару раз отвлекается на вечернее щебетание птичек, задирая голову к небу, прощается потихоньку, а вот Хан слушает очень внимательно, кивая и поддерживая с блондином зрительный контакт. Он чутко внимает про самые яркие цветки и про самые маленькие, невзрачные, но такие же ценные Феликсу, тоже. Они идут почти к краю участка, где располагаются размашистые кусты. Чем ближе они к ним, тем сильнее чувствуется аромат пионов. – Тут лилии, пионы и камелия. Ох, камелия, – произносит Феликс певуче и ласково, будто имя первой возлюбленной. Гладит блестящие листья, заламывая брови от наслаждения. – Начала цвести зимой и вот, до сих пор радует! Роскошная, хоть многие и называют её прихотливой дамой. Но со всеми можно справиться, если уметь хорошо слушать, – он улыбается ей, возможно разбирает, что она говорит ему, а может и просто наслаждается её тишиной. – Совершенство, восхищение, удача, понимание, благодарность, прелесть, пламя в сердце. Вот, что она несёт в себе миру. – Ликс! – все трое оборачиваются на оклик Чанбина, приближающегося к ним. Его лицо, как обычно, спокойно, даже больше безразлично, но когда он встаёт перед Феликсом – губы растягиваются в еле заметную приятную улыбку. – Заберу его у вас на пару минут? Минхо кивает за двоих и те удаляются немного в сторону, а они остаются в окружении растений. – Это так очаровательно, – улыбается Хан. – То, как Феликс горит этим делом и как рассказывает о цветах. – Он сам как цветок. – Да. – Маленькая рыжая желтофиоль. Джисон умилительно усмехается. Щеки его чуть краснеют от возникшего в голове образа. Аккуратные плечи чуть содрагаются, чистая футболка мягко струится по ним. Да и сам он ощущается таким чистым, как свежий горный воздух, запаха такого, который невозможно не только описать, а даже представить, визуализировать. Прохладный, обнимающий, оживляющий. Перед глазами промелькнет дежавю. Минхо осознаёт, что это была новая улыбка Хана, с особым оттенком прелестности. Такая открытая, понятная, необдуманная, и всегда родная. – Если бы ты был птицей, то какой? – спрашивает он, заглядывая в глаза своими большими, блестящими, отражающими самые тёплые чувства. Минхо задумывается на какое-то время, а после кладёт горячую ладонь на чужое предплечье. – Только не двигайся, хорошо? – он отворачивается и вытягивает правую руку выше головы. – Они хоть и знают о тебе, но они всегда будут далеко не ко всём расположены. Он стоит долго, терпеливо, улыбчиво. Расслабленно ждёт, а Джисон рядом разглядывает его профиль на фоне густых деревьев. Родинки, которые хочется сцеловать, но чтобы они остались, дабы целовать потом туда снова и снова. Каштановые волосы, трепещущие на вечернем майском ветерке. Хан подавляет в себе желание упереться подбородком в его плечо и наполнить лёгкие им, потому что Минхо попросил его не двигаться. Время ожидания томительно, но результат даже не думал разочаровывать. Крошечная, пушистая, песочного цвета птичка пикирует на ладонь Минхо и тот опускает её, не приближает к ним, потому что знает, что та отличается особой пугливостью. – Пеночка, – поясняет он для Джисона, который не дышит, лишь бы не издать лишнего звука и не спугнуть чудо с его руки. – Думаю, я был бы ей. Птичка изучает их, вертя малюсенькой головой. Хан, пользуясь моментом, рассматривает её в ответ. Желтеющие на крыльях перья и тёмный хвост, нежная полосочка у глаза и аккуратный острый клювик. – Красавица, – еле слышно шепчет он Минхо в ухо, на что тот обворожительно улыбается и, снова приподняв ладонь, позволяет птице улететь. – Да. Пернатое создание скрывается в сторону леса. – Хорошо, что ты у них есть, – произносит Джисон, – и что они есть у тебя. – И ты. – М? – не сразу понимает. Минхо смущённо улыбается, прикрыв глаза, и переплетает с ним пальцы. – Пойдём ко всем. Солнце опускалось всё ниже, погружая местность в приятный полумрак, а разговоры становились всё громче и развязнее. Свободнее и искренней. Внимание периодически обращалось на то, как кто-то кормит соседа чем-то из своей тарелки или советует особые комбинации продуктов. Или же как кто-то сидит у другого на коленях из-за недостатка стульев. Кто-то также сидел прямиком на траве, не щадя домашних штанов, а кто-то стоял у мангала, грея руки или постоянно обновляя в тарелках мясо или овощи. Еда беспорядочно пробовалась, а желудок наполнялся непозволительно быстро, ведь хотелось вкусить всё и отовсюду. Апельсиновый сок освежал рецепторы от острых соусов и горячего мяса, а неожиданно открывшееся вино дурманило кому-нибудь голову, делая поступки плавнее и необдуманнее, слова медленнее и теплее. Опрокинутые стаканы или уроненные кусочки чего-то съестного сопровождались тихим добрым смехом или подшучиваниями, совершенно не злыми. Говорили все о разном, но об одинаково любимом и интересном. Один вещал о цветах, другой о рукоделии, а третий о прошлом, иногда горьком, а иногда настольгически сладостном и незабываемом. Сынмин и Чан с бокалами у мангала обсуждали что-то наверняка важное, возможно, что-то личное, но Минхо точно знал, что в какой-то момент их разговор затянулся на них с Джисоном. Это было что-то разное, многогранное, но определённо значимое. Что-то наставническое и отеческое. С особенно глубоким вдохом Минхо вдруг ощущил, как участок окружает купол. Он был прозрачным, невидимым, но многоцветным и всесостоящим. Он пульсировал, раздувался, постоянно изменялся и пополнялся, но удерживал в себе что-то огромное. Необъятное. Всесильное. Это было спокойствие. Оно окружало каждого. Каждый излучал его и наполнялся им же. Это всё являло бесконечный бескорыстный круговорот. И в этот момент показалось, что не может быть ничего лучше и светлее, чем этот искренний момент. С этими разными людьми, разными голосами, разными запахами и характерами, постоянно меняющимися темами и настроением диалога. Но всё это было единым, искренним и спокойным. Минхо вдруг понял, что слишком долго сидит молча, улыбаясь. Он осознал это, когда чёрная птица, присевшая рядом, с интересом разглядывала выражение его лица. – Здравствуй, Нори, – тихо произносит он, уважительно кивая в приветствие, хоть оно и не первое за день. С птицами всегда нужно именно так, бесконечно мягко, уважительно, терпеливо и никак иначе. Минхо протягивает согнутый указательный палец, чтобы невесомо погладить костяшкой по лоснящемуся крылышку. Та доверительно твёрдо стоит рядом, но парень улавливает что-то непривычное в её общении с ним. Она вдруг стала изъясняться загадками, неопределённостями. Минхо легонько хмурится. – Тебя тревожит что-то? Спустя время задумчивого молчания, птица сверкает на последок чёрными глазками-бусинками и поднимается в воздух. Джисон вдруг слабо вздрагивает, когда Минхо внезапно оказывается около его уха. – Я выйду за участок. Она хочет что-то показать мне, – он указывает пальцем на птицу, сидящую на ограждении. Хан кивает, разморëнно улыбнувшись. Он провожает Минхо взглядом, пока тот не скрывается за металлической дверью. Его уход не обсуждается за столом или между парами, всё чувствуют себя свободно, и эту же свободу позволяют другим. Феликс, оказавшийся рядом, подливает Джисону сока. – Весь вечер наблюдаю за тобой краем глаза. Ты ешь как птичка. У тебя проблемы с пищеварением, поэтому такая диета? – неторопливо басит он. Видимо тоже выпил. – Нет, – невозмутимо мотает Хан головой. Блондин молчит какое-то время, выстраивая мысль в голове. – Я залезу не в своё дело, если дам совет? – Не обязательно, но я готов послушать, – хмыкает Джисон. – Наш мозг способен на удивительные вещи. Как в положительную сторону, так и в отрицательную. Мы можем себя уничтожить своим же мышлением, если кто-то посеет семя ненависти или мы сами будем зациклены не на том, на чëм нужно. Конечно, в нашей жизни всё имеет место быть... но я просто хочу сказать, что нелюбовь к себе это самый большой человеческий грех, как по мне. Я это говорю, потому что сам грешник и сам борюсь с этим. Я не был таким с рождения, – Феликс обводит ладонью своё лицо. – Как по мне, природа отыгралась на мне сполна, собрав все уродливые гены. Всё, что угодно, было во мне не так, начиная с веса, зрения, роста и заканчивая зубами, волосами и походкой. Я пришёл в Хин, а после открытия стал другим человеком в прямом смысле этого слова, – он замолкает на минуту, позволяя обдумать и поразмышлять сознанию Джисона, а после продолжает. – У одного я украл прямой нос и белоснежные ровные зубы. У другого веснушки и разрез глаз. У какого-то встречного голос. И я по сей день вечно меняюсь. Постоянно подстраиваюсь под обстоятельства. Волосы, вес, рост. Я могу каждый день быть кем угодно, каким угодно. И это волшебно, не так ли? – горько улыбается он. – Вот только это, словно наркотик, туманит разум с каждым днём всё больше и больше. Засасывает всë глубже в это болото невозврата. Я не помню себя прошлого и ненавижу себя настоящего за слабость, за то, что у меня нет себя самого. Я потерял себя полностью. Утонул во лжи. Джисон молчит, наблюдая за опускающейся апельсиновой мякотью в его стакане. – Это исправимо. Всё исправимо. Я уверен, если напомнить тебе, как ты выглядел, и с... правильной поддержкой ты обязательно примешь себя. Если уж мы не сможем тебя поддержать, то растения точно найдут слова. Феликс смеётся. – Я хотел дать совет тебе, а в итоге ты даёшь его мне. – Мне понравилась твоя мысль и твой совет. Я благодарен и задумаюсь над этим. – И мне твой совет понравился. Я обсужу это с растениями, – солнечно улыбаясь, смеётся он. Они замолкают, погружаясь каждый в свои раздумья, сопровождающиеся неразборчивым чужим говором и стекотанием сверчков. – Феликс, – негромко окликает вдруг Хан снова, на что блондин заинтесованно поворачивает голову, пьяно моргая, – что означает примула? Парень копается в своих воспоминаниях, которым тепло и приветливо улыбается. Он заправляет выбившуюся прядь длинных волос за ухо и облизывает губы, чуть хмурясь и собирая мысли в кучу. – Любовь. Молчаливую, но не потому что невзаимную и боязливую, а потому что понятную и столь очевидную, бесконечную и верную любовь.