Everlasting love

30 декабря 2017 год. Утро началось с чего-то странного. Никакой катастрофы, никаких громких новостей — просто лёгкое беспокойство, будто воздух стал плотнее, чем обычно. Джонхан проснулся раньше звонка будильника и долго лежал, глядя в потолок. В груди было ощущение, словно сердце пыталось сказать что-то важное, но слова не складывались. Он пытался объяснить себе — обычное утро, просто сон не задался, просто усталость. Но ощущение не уходило. Всё выглядело мирно, почти красиво, но Джонхан почему-то не мог вдохнуть спокойно. Он сел, машинально натянул свитер и посмотрел на календарь. Тридцатое декабря. День, который в его голове звенел как напоминание — день рождения Джису. На столе лежала небольшая коробка с ленточкой. Вчера он заказал торт — простой, маленький, но аккуратный. На крышке коробки он написал тонким маркером: “Для тебя. Если не проснёшься — я съем сам.” Он тогда смеялся, когда писал. А сегодня почему-то не смог даже улыбнуться. Кажется, теперь, если съест хоть кусочек, то не сможет дышать. В коридоре больницы стоял привычный запах антисептика и кофе. Где-то далеко слышались разговоры дежурных, шуршание бумаг и редкий звон телефона. Жизнь шла, но будто на полтона тише. Уши будто заложило огромными кусками ваты, которые не пропускают даже радостных криков детей. Возле поста медсестёр раздавался знакомый спор: — Я тебе говорю, — ворчал Мингю, — это мой кофе, я его сюда поставил! — А я тебе говорю, — спокойно отвечал Сокмин, помешивая ложкой чай, — он простоял больше часа, значит, ничей. — Закон больницы — "кто успел, тот и выжил"? — хмыкнул Джонхан, проходя мимо. — Именно! — оживился Сокмин. — Вот видишь, ты тоже знаешь правила. Мингю тяжело вздохнул и театрально взял кружку обратно. — Ладно, забирай. Только потом не удивляйся, если я тайком солью тебе физиологический раствор в чай. — Уже пробовал, — не моргнув, ответил Сокмин. — На вкус ничего. Джонхан невольно рассмеялся. Эти двое были как бестолковый дуэт, но без них больница казалась бы слишком мрачной. — И всё же, — добавил Мингю, махнув рукой, — ты бы хоть раз пошёл погулял. Снег, зима, красиво. — Сегодня не могу, — сказал Джонхан. — У Джису день рождения. В воздухе повисло лёгкое молчание. Даже Мингю на секунду притих, потом неловко кивнул: — Тогда… я принесу шарики. У нас с детского отделения остались. Поддержим атмосферу праздника. ××× — Сегодня твой день, — вдруг сказал Чан. — День? — Твой день рождения. Джису опустил взгляд, будто пытался вспомнить, какое сегодня число. — 30 декабря… — прошептал он. — Точно. Джошуа всё ещё сидел рядом с Чаном. Казалось, время здесь растянулось, но не застыло — оно просто перестало быть чем-то важным. — Хочешь услышать последнюю историю? — спросил Чан. — Последнюю? — переспросил Джису. Тот кивнул: — Все истории когда-нибудь заканчиваются. Но в этом нет ничего плохого. Он положил камешки рядом и сцепил пальцы на коленях. — Давным-давно один человек всё время боялся потерять того, кого любил. Он боялся так сильно, что перестал говорить «пока», перестал смотреть на звёзды, перестал мечтать — ведь всё это напоминало, что конец однажды придёт. Он прятался от своих чувств, как ребёнок, который боится темноты, но не понимает, что темнота не кусается. — И что с ним стало? — тихо спросил Джису. — Он перестал жить, пока был жив. — Чан посмотрел куда-то вдаль, в ту сторону, где не было ни света, ни тьмы. — А потом понял: любовь не умирает, даже если кто-то уходит первым. Она просто меняет форму. Иногда — становится ветром, иногда — теплом в ладонях другого человека. Джису молчал. Он чувствовал — в груди тихо шевелится что-то похожее на покой. Там, где раньше было тяжело, теперь стало мягко и легко. ××× Палата Джису встретила тишиной. Свет из окна был мягкий, зимний, рассеянный. На прикроватной тумбочке стояла та самая коробка с тортом, рядом — книга «Маленький принц». — Ну что, именинник, — тихо сказал Джонхан, усаживаясь на стул, — тридцатое декабря, да? Он посмотрел на спящее лицо Джису и усмехнулся. Аппарат тихо пищал, мерно отсчитывая вдохи. В палату внезапно ворвался Мингю — в халате и с пучком разноцветных шариков. За ним следом — Сокмин, держа в руках одноразовые колпаки с блёстками. — Сюрприз! — крикнул Мингю. — Вечеринка уровня “интенсивная терапия”! — Ты серьёзно? — не выдержал Джонхан, улыбаясь. — Здесь? — Конечно! Пациенту нельзя пропускать праздники. Это медицинский факт, — важно произнёс Сокмин. — Это ты только что придумал. — Но ведь звучит убедительно, да? — ухмыльнулся тот. Они возились с шариками, которые упрямо липли к потолку, пока Мингю не зацепил один катетер, и Джонхан с испуганным шипением отстранил его. — Господи, вы убьёте нас раньше, чем болезнь! — Не драматизируй, — сказал Мингю, — я уже получил диплом по выживанию в хаосе. — Да ты его купил, я тебе не верю! — начиная новый спор, возразил Сокмин. Несколько минут они смеялись, и палата наполнилась живым звуком. Даже мониторы будто пикали чуть мягче. Когда все ушли, Джонхан остался один. Он снова сел рядом с Джису, взял его за руку. Пальцы были тёплыми, спокойными. — Мне кажется, сегодня ты ближе, чем обычно, — сказал он тихо. Он не знал, почему это сказал. Просто чувствовал. Как будто воздух стал плотнее, как будто между вдохом и выдохом спряталось что-то ещё — не страх, не боль, а ожидание. Он посмотрел на часы. 17:12. Снег за окном шёл гуще. Где-то внутри — там, где обычно живут слова, — стало пусто. Только одно чувство, непонятное и неотвратимое: что-то должно случиться. Он не стал читать дальше. Просто сидел, слушая ровное дыхание. Иногда кажется, что предчувствие — это не знание, а память. Память о том, что мы уже теряли, просто забыли, как это было. И в этот момент Джонхан почему-то понял — вечер будет долгим. ××× Хон видел их. Всех. Сквозь что-то тонкое, прозрачное, как дыхание на холодном стекле. Мир был немного размытым — цвета мягче, звуки тише, но всё знакомое. Больницы не было. Были только голоса, движение, свет, который струился через окна, падая на кровать. Он видел Джонхана, сидящего рядом. Потом в палату ворвались Мингю и Сокмин — шумно, с шариками, с какими-то нелепыми колпаками. Сначала Джису даже испугался, что всё это сон — слишком живой, слишком весёлый для больницы. Но, увидев, как Мингю запутался в проводах от капельницы, он не выдержал — рассмеялся. Настоящим, тихим смехом, которого никто не услышал. «Какие же вы шумные», — подумал он. — «Как будто боитесь тишины». Сокмин гордо поправил на себе блестящий колпак и заявил, что это «официальная праздничная терапия». Мингю драматично притворился доктором из сериала, а потом почти выронил шарик в лицо Джонхану. Джису наблюдал за всем этим, и внутри него разливалось что-то тёплое, похожее на благодарность. Как будто всё вокруг вдруг стало лёгким, даже само дыхание — если бы он мог дышать. Он видел, как Джонхан смеётся. Настоящим, живым, с тем самым блеском в глазах, которого не было уже давно. И в этот миг Джису понял, что это и есть его подарок. Не свечи, не торт, не слова — просто это: слышать смех того, кого любишь. Когда медбратья ушли, в палате снова стало тихо. Джонхан остался рядом, как всегда. Он сидел, держа его руку, и смотрел куда-то в окно, где падал снег. Джису хотел сказать, что ему тепло, что он слышит, что не страшно. Но слова не выходили. И всё же он надеялся: — «Может, ты чувствуешь, как я улыбаюсь, когда ты говоришь?» Он слышал, как Джонхан произнёс: — Мне кажется, сегодня ты ближе, чем обычно. И хотел ответить: — Я рядом, дурак. Всегда был. Но воздух не слушался. Он просто остался рядом — невидимый, лёгкий, почти прозрачный, и смотрел, как Джонхан всё ещё держит его ладонь. — Чан… — тихо произнёс он. — А что будет со мной? Мальчик посмотрел прямо ему в глаза. — А что ты сам хочешь? Этот вопрос застал Джису врасплох. Он не ответил сразу. В его голове всплыли образы — мама, стоящая у окна с чашкой чая; Сокмин, пританцовывающий с очередной шуткой, чтобы разрядить обстановку; доктор Бу, вечно сосредоточенный, но с добрыми глазами. И — Джонхан. Тот, кто сидел возле него день за днём, рассказывал о погоде, читал книги, касался пальцами его руки, будто боялся, что прикосновение исчезнет. — Я хочу… — наконец прошептал он. — Чтобы ему было легче. Спокойнее. Чан кивнул. — Это и есть любовь. Даже если тебе больно, ты всё равно выбираешь, чтобы другому стало чуть теплее. Некоторое время они сидели молча. Чан улыбнулся — едва заметно, с лёгкой грустью: — У каждого есть своя дата. Но не всегда она о начале. Иногда — о покое. — Я не знаю, — прошептал Хон. — Я не знаю, что делать. — с последнего слова голос сорвался на тихий шëпот. Он сделал шаг вперёд, потом назад — словно сам не мог решить, куда идти. В груди было тяжело, будто сердце рвалось в обе стороны одновременно. — Если я останусь… — он выдохнул. — Мне будет больно. Опять. Я не смогу нормально дышать, я снова буду просыпаться среди ночи от боли. Он прикрыл глаза, вспомнив те вечера, когда кислород не спасал, когда каждое движение отзывалось острой ломотой в лёгких. — Я просто устал. Но если уйду… — Джису не смог договорить. Перед глазами всплыло лицо Джонхана. Его руки, которые дрожали, когда он поправлял капельницу. Тёплый голос, читающий вслух книгу. Тот взгляд, полный надежды, когда надежда уже ничего не могла изменить. — Он сломается, — сказал Джису. — Он не готов. Чан молчал долго. Потом поднял глаза — в них не было ни тьмы, ни света. Только спокойствие. — Никто никогда не бывает готов, — сказал он тихо. — Но иногда любовь — это не то, чтобы держать, а чтобы отпустить. Джису опустил голову. — Ты не понимаешь. Я… я не хочу быть причиной его слëз и боли. — А ты сейчас — её причина? — спросил Чан. Джису замер. — Он ведь каждый день живёт, думая, что может тебя потерять. Он боится выдохнуть, чтобы не услышать тишину. — Я не хочу, чтобы он страдал. — Тогда позволь ему выдохнуть и обрести спокойствие. Тишина. — Болезнь возьмёт своё, — мягко добавил Чан. — Даже если ты останешься. Это не жестокость, Джису. Это просто путь. Он встал, подошёл ближе, его силуэт слегка светился. — Но если уйдёшь сейчас — ты подаришь им покой. Маме. Джонхану. Они перестанут бояться каждого твоего вдоха. Перестанут смотреть, как ты мучаешься. — Чан на секунду замолчал. — И, может быть, именно тогда они смогут вспомнить не боль, а жизнь. Джису закрыл лицо руками. Он не плакал — здесь, кажется, уже не было слёз. Только ощущение пустоты и тепла, переплетённых в один клубок. — Я не знаю, смогу ли, — выдохнул он. — Ты его любишь? — с долей грусти и жалости спросил его Чан. — Больше всего на свете, — на одном дыхании произнëс  Джису. — Нам пора, — парень протягивает ему руку, а Джису лишь безмолвно протягивает свою в ответ. Джису посмотрел на неё, потом — туда, где под светом ламп всё ещё сидел Джонхан, держал его ладонь, не зная, что она уже остыла. Он коснулся ладони Чана — и свет стал сильнее. Ослепляя полностью, давая обрести покой. ××× Тишина была густой — даже аппарат у изголовья казался тише, чем обычно. Джонхан сидел на том же месте, где всегда, держал руку Джису, пальцем медленно водил по венам на запястье. Он ничего не говорил. Все слова закончились раньше, чем день. Внутри будто стоял гул — тот самый, что появляется перед бурей, когда воздух уже знает, что скоро что-то произойдёт. Он не мог понять, что именно не так. Всё выглядело привычно: ровная линия пульса на мониторе, лёгкое дыхание, слабое движение грудной клетки. Но внутри него росла тревога — тихая, липкая, от которой не избавиться ни вдохом, ни молитвой. Он чуть наклонился вперёд: — Джису, — прошептал он. — Я рядом. Пальцы Джису не ответили. Только кожа под ладонью вдруг показалась холоднее. Монитор начал медленнее мигать. Джонхан замер. Пик. Пауза.. Пик... пик... И вновь пауза, но слишком длительная. — Эй… — голос Джонхана сорвался. — Эй, слышишь меня? Он чуть встряхнул его за плечо. Монитор подал короткий резкий сигнал, будто захлебнулся. Потом — длинный, ровный, режущий уши звук. Джонхан вскочил, стул опрокинулся и со стуком ударился о пол. — Нет… нет, нет, нет! — он почти выкрикнул, хватая Джису за плечи. — Эй! Открой глаза! Он метнулся к двери, выскочил в коридор: — Врача! Быстро! Дверь распахнулась сразу — будто ждали. Первым влетел Сокмин, следом Сынкван с двумя медсёстрами. — Сердце остановилось! — громко произнёс кто-то. — Готовим дефибриллятор! Адреналин, быстро! Сынкван встал у кровати, резким движением сбросил одеяло. Сокмин подсоединил аппарат, медсестра открыла шприц. — Один кубик! Давление ноль! Джонхан стоял рядом, не двигаясь. Он не понимал, что происходит — просто видел, как руки врачей двигаются с бешеной скоростью, слышал удары ладоней о грудную клетку Джису. — Раз! Два! Три! Дышим! — коротко, жёстко отдавал команды Сынкван. Тело Джису слегка поднималось под ритм компрессий. Электроды легли на кожу. — Заряд сто пятьдесят! — Есть! Короткая вспышка света, судорожный толчок тела. Монитор дрогнул, мигнул — и снова ровная линия. — Ещё раз! Заряд двести! — приказал Сынкван. Сокмин глотнул воздух, пот со лба капнул на простыню. Ещё вспышка. Ещё толчок. Пик… короткий звук — как надежда. Потом снова тишина. — Сынкван… — тихо выдохнула медсестра. Тот не ответил. Сделал ещё одно нажатие, потом медленно опустил руки. Секунда, другая. Ни дыхания. Ни пульса. Джонхан смотрел, не веря. Он всё ещё стоял в углу, пальцы судорожно сжимали край стола, ногти впивались в металл. — Нет… ещё раз! Попробуйте ещё! — сорвался он. — Почему вы остановились?! Сынкван обернулся. Голос у него был тихий, но твёрдый: — Джонхан, выйди из палаты. — Нет… нет, я не… — Выйди! — резко, как будто врезавшись в сознание, произнёс врач. Мингю, стоявший у двери, подошёл и осторожно взял его за плечи: — Пойдём, — прошептал он, с трудом удерживая дрожь. — Не трогай! — выкрикнул Джонхан, но силы уже покинули его. Он позволил отвести себя к двери, только чтобы обернуться в последний раз. На кровати всё ещё лежал Джису. Его тело казалось слишком спокойным — почти чужим. Сынкван стоял рядом, склонив голову. Когда дверь за врачами закрылась, Джонхан остался стоять в коридоре, будто выбитый из времени. Мир вокруг потерял очертания: голоса медиков слились в глухой фон, свет ламп перестал резать глаза, а собственное дыхание казалось чужим, словно не принадлежало ему. Сквозь стеклянную перегородку он видел, как Сынкван и Сокмин продолжают реанимацию — быстрые, уверенные движения, лишённые веры, механические, будто повторяемые сотни раз. Он не слышал ничего, кроме ровного писка монитора. Одна прямая зелёная линия медленно тянулась по экрану, и именно в этой неподвижности заключалась вся безысходность момента. Казалось, что даже воздух в палате застыл, не решаясь шевельнуться. Сынкван опустил руки первым. Несколько секунд стоял, глядя на тело, потом снял перчатки и тихо выдохнул. Медсестра отвела взгляд, Сокмин осторожно поправил простыню, проведя ладонью по груди Джису — короткое, почти незаметное движение, но в нём было больше прощания, чем могли вместить слова. Монитор продолжал светиться ровной полосой. И именно тогда Джонхан понял, что тишина, стоявшая вокруг, — это не просто отсутствие звуков. Это отсутствие жизни. Он выдохнул. Воздух обжёг горло, но звук так и не вырвался наружу. Только лёгкое дрожание губ, и больше ничего. По щекам текли кипящие слëзы, не беря с собой и звука. Когда Сынкван вышел в коридор, руки его дрожали — не от усталости, а от бессилия, к которому врач никогда не привыкает. — Время смерти… тридцатое декабря семнадцать тридцать восемь, — произнёс он тихо, как будто боялся разрушить то хрупкое равновесие между миром живых и миром ушедших. Джонхан не ответил. Просто смотрел на него, не мигая, как будто пытался удержать в этом взгляде хоть что-то живое, хоть тень надежды. Сынкван, опустив глаза, лишь коротко кивнул и добавил: — Я оставлю тебя на минуту. Когда он коснулся плеча Джонхана, это прикосновение было почти невесомым, но после него внутри что-то оборвалось. ××× Спустя время палата встретила Джонхана странной, почти нереальной тишиной. Воздух пах антисептиком и чем-то холодным, сладковатым — тем запахом, который остаётся после кислорода. Кровать аккуратно застелена, под простынёй угадывалось очертание тела, и именно эта аккуратность, стерильность и порядок казались особенно жестокими. На прикроватной тумбе лежала книга, раскрытая на середине, будто кто-то только что читал. Джонхан узнал страницу — та самая, с запоминающейся цитатой: “Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил.” Он сел рядом и осторожно положил ладонь на простыню, туда, где раньше лежала рука Джису. Ткань была холодной, почти ледяной. Казалось, тепло из этого места исчезло навсегда. Снаружи хлопали двери, кто-то переговаривался в коридоре, катили каталку, но всё это было где-то далеко. Внутри палаты время остановилось. Он сидел молча. Смотрел в одну точку, не мигая. Не плакал. Просто чувствовал, как внутри становится пусто, как будто кто-то вынул сердце, оставив только привычку дышать. Потом, наклонившись чуть ближе, он прошептал почти беззвучно: — Я же обещал быть рядом… Слова не имели силы, будто растворялись в воздухе. Он поправил край простыни, пригладил складку, как делал это сотни раз, когда Джису спал, боясь потревожить его покой. Потом взгляд упал на коробку с тортом, перевязанную ленточкой — нелепо светлое пятно на фоне всей этой белизны. Он поставил коробку на тумбу и с трудом улыбнулся — криво, безжизненно. — С днём рождения, Джису. Ты всё-таки дождался своего дня, — сказал он, тихо, почти шёпотом, будто боялся разбудить того, кто уже не проснётся. Несколько секунд он просто смотрел — на торт, на простыню, на пустоту между ними. И впервые за эти два долгих месяца в его сердце наступил странный, горький покой. Не примирение, нет — просто усталость, тишина, и ощущение, что всё наконец остановилось. Сынкван прошёл по коридору, бросил короткий взгляд через окно палаты, но не стал входить. Он понимал: есть тишина, в которую нельзя вмешиваться. Джонхан сидел всё так же, неподвижно, со взглядом, устремлённым в одну точку. Он не знал, сколько времени прошло — десять минут, час, вечность. Он просто держал ладонь на простыне, там, где когда-то билось сердце. И, кажется, впервые за всё это время позволил себе заплакать навзрыд. ××× Больница просыпалась медленно. Тусклое зимнее солнце пробивалось сквозь занавески, оставляя на полу тонкие полосы света. Воздух пах кофе из ординаторской и антисептиком, а где-то вдалеке слышался детский смех, — как напоминание, что жизнь продолжалась, даже здесь, где вчера оборвалась другая. Джонхан шёл по знакомому коридору. Тот же путь, который он проходил десятки раз за эти два месяца — от своей палаты до палаты Джису. Каждый шаг давался тяжело, будто ноги стали каменными. Он не знал, зачем идёт — просто не мог иначе. Дверь в палату была приоткрыта. Он остановился, вдохнул, и только тогда вошёл. Внутри — тишина. Белые стены, аккуратно заправленная кровать, подоконник без книг и цветов. Всё слишком чисто. Слишком пусто. Даже запах — исчез. Ни следа кислорода, ни знакомого аромата медицинских трав, который всегда приносила мама Джису. На мгновение Джонхан растерялся, будто вошёл не туда. Казалось, что эта палата никогда никому не принадлежала, что всё, что было, ему просто приснилось. Он подошёл к окну, опёрся ладонью о подоконник. В стекле отражался кто-то усталый, с бледным лицом и пустыми глазами. Он хотел что-то сказать — хоть что-то. Но слов не было. — Я знала, что ты придёшь, — раздался за спиной тихий голос. Джонхан обернулся. В дверях стояла мама Джису. В руках — небольшая коробка, перевязанная светло-голубой лентой. На лице — спокойствие, то хрупкое спокойствие, за которым прячется усталость и долгие бессонные ночи. Она подошла ближе и поставила коробку на тумбу. — Он просил передать тебе, если… — её голос дрогнул, но она быстро выдохнула, — если его не станет. Она открыла коробку. Внутри лежал старый дневник и фотоальбом. Кожа обложки чуть потёрта, края страниц изогнуты, будто их много раз перелистывали. Джонхан сел на край кровати и осторожно взял дневник в руки. Несколько страниц было заполнено аккуратным почерком Джису — привычные записи, короткие фразы, иногда небрежные заметки. Он не читал, просто держал. Как будто сам вес этого блокнота был важен. — А это… — мама Джису указала на альбом. — Здесь всё, что он хотел, чтобы ты помнил. Он открыл первую страницу. Фотографии, знакомые до боли:      – Джису в больничной палате, с нелепой шапкой на голове и широкой улыбкой, Сокмин позади делает “сердечко” руками;      – вечер, когда отмечали день рождения Джонхана — на фото свечи, улыбки, и рука Джису, протягивающая кусок торта ему в лицо;      – снимок из старой больничной библиотеки, где Джису читал ему вслух, а Джонхан притворялся, что слушает, хотя на самом деле просто наблюдал за ним. Страница за страницей — вся жизнь. Моменты, которые тогда казались повседневными, а теперь — вечность. На последней фотографии они вдвоём. Селфи, сделанное в ту ночь, когда Джису пообещал: «Если вдруг мне станет страшно — ты просто держи меня за руку, ладно?» Под снимком аккуратно выведена подпись: “Я всегда буду рядом. Даже если тебя никто не увидит.” Джонхан провёл пальцем по надписи. На глаза наворачивались слёзы, но он не плакал. Просто сидел тихо, чувствуя, как под пальцами дрожит бумага. Мама Джису стояла рядом, не говоря ни слова. Потом чуть улыбнулась, почти незаметно: — Он очень тебя любил, знаешь? Так, как редко любят. Он кивнул, не поднимая глаз: — Я знаю. Она положила руку ему на плечо и, не дожидаясь ответа, тихо вышла, оставив его одного. В палате снова стало тихо. Только лёгкий шум вентиляции и глухие шаги где-то вдали. Джонхан поднял взгляд к окну. За стеклом падал снег — редкий, мягкий, будто кто-то наверху решил подарить миру ещё немного покоя. Он провёл ладонью по обложке дневника, открыл последнюю страницу и прочитал строки, написанные рукой Джису: “Если когда-нибудь мне придётся уйти, не ищи меня в больнице. Я буду там, где поёт ветер. В каждой мелодии, что ты услышишь, — я буду рядом„. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Тихо, печально, но по-настоящему. Теперь им обоим не больно.