Take my helmet off, it's over

Здесь вместо метелей вечные песчаные бури. Небо тошнотворного грязно-жёлтого цвета — не чета разноцветным стальным переливам на горизонте Снежной. Над семью континентами это небо хотя бы одно на всех. Под сапогом скрипят, хрустят каменная крошка и чужие кости. Пыль летит в лицо и мешается с кровью, оседая багровой маской. Тарталья сам — буря во плоти, вихрь неутолимой, неумолимой смерти. Он разрубает, рассекает, бьёт и режет: без передышки, без остановки, без заминки. Не смотрит в лица чудищ и гримасы людей, когда рука тяжело опускается в очередном ударе: широком, тяжёлом, верном. Он потерял им счёт, не упивается больше сражением или вновь обретённой, отточенной до мастерства силой. Рассекает — грудины со свистом насквозь. Разрубает — жизни одним взмахом. Режет — тела чужие и свою же душу. Прямо так, без меча, пока бессонными ночами бездомным псом глядит в тусклую даль. Неистовость — такая же маска, из всех сейчас севшая как влитая. Вросшая в кожу вместе к кровавым песком, вместе с оружием, продолжением тела лежащим, поющим в руках. Жар огня и битвы закаляет клинок. Ярость закаляет Аякса — лучший из клинков. Кровь алыми лентами вьётся-льётся по его предплечьям, вплетается в водяные лезвия. Алая нить трёт, жжёт, раздирает его запястье; её другую половину он вплетал в чёрные пряди уже целых семь месяцев назад.

***

Ему совершенно точно не страшно: воину, Предвестнику не пристало бежать от долга и его последствий. Особенно если долг не его. Но похолодевшие пальцы предательски подрагивают, пока протягивают грубое волокно. Косичка выходит тонкой и едва заметной, только шерстяная нить кровавым каплями горит в ней. Капитано неподвижен и молчалив всё это время, только мерно движутся плечи при дыхании, и одно оно, кроме шороха рук да волос, наполняет будто застывшее пространство комнаты. «Даже он не боится», — подбадривает себя Тарталья, вот только напрасно: молчание между ними сейчас совсем ведь не про уверенность и спокойствие. Оно свинцово тяжёлое и налитое тревогами. Невысказанными. Замалчиваемыми. Голова гудит от этой густой тишины. Её хочется разорвать: словом, шумом. Успеть сказать или сделать что-то важное и нужное — пока их время ещё не истекло. Звук с губ срывается сам собой; нарушает тишину, пронизывает и потом долго тянется шершавой, но лёгкой нитью, ложится швом на рану. Растапливает колючие иголочки тревоги в межреберье.       Связывая нас с тобой,       Сплету три нити.       Трижды позову тебя,       Трижды спою тебе,       Чтобы разделить,       Чтобы увидеть. Старая мелодия с северных равнин — Тарталья толком и не помнит, от кого и при каких обстоятельствах услышал её, как не помнит и большей части слов. Эти приходят первыми, и хрипловато, но чисто он вытягивает слог за слогом на малознакомом диалекте. Плечи Капитано сначала напрягаются с первой нотой — не ждал, почти удивлён — но потом опускаются расслабленно. Он слушает так же безмолвно и позволяет перевивать пряди между собой и с нитью.       Я буду петь       о безопасности на твоём пути,       Я буду петь,       чтобы ты благополучно добрался домой. Нить стягивается узлом, и на место негромкому пению снова приходит тишина. Косичка выскальзывает из пальцев Тартальи, ложится на плечо. Капитано берёт её в свои и долго рассматривает: гнёт кончик большим пальцем, прощупывает плетение и узел — крепкий, не развяжется. Тарталья, сидевший неподвижно и беззвучно всё это время, вдруг обхватывает его руками, обнимает поперёк груди; лицом вжимается чуть ниже затылка, рёбрами — в рёбра и так и замирает. Только сердце тяжело бьётся о чью-то грудную клетку. Капитано кладёт ладони поверх чужих: «я тоже буду скучать».

***

Ночи в Пустыне — единственное, что напоминает родину: такие же до ломоты в костях промозглые, мертвенно тихие. Ночи в Пустыне так сильно отличаются: здесь, в череде бесцветных недель, посреди бесконечных песков Тарталья как никогда ощущает, что один. Песчинка на краю шторма. Хадрамавет дышит жаром ему в лицо, сухой воздух печёт в глотке и лёгких. Тарталья морщится и терпит: в Стране Огня, должно быть, дышать не легче. Вот только в духоте ли дело? А кровь всё следует за ним по пятам, во снах и наяву, разве что вороньё не летит. В вечернем сумраке она чёрная-пречёрная на ладонях, а железистый запах накрепко въелся в кожу. Такой похожий, что Тарталью мутит. Он вываливается из палатки прямо в холодное утро, глотая обжигающе свежий воздух. Прячет руки в полах плаща, сжимает в кулаки. Становится легче. Не легче только чугуном налитой голове: недостаток сна всё-таки наваливается, да такой тяжестью, что Тарталья едва разбирает в маячащем на горизонте пятне рядового, чуть было не схватившись за клинок. Солдат выглядит не менее измождённым — Тарталья узнаёт этот пустой взгляд, когда фатуус наконец останавливается в лагере и подходит для отчёта. После передаёт запечатанное письмо — «лично в руки» — и, отказавшись от короткого привала, тут же направляется дальше, к следующему опорному пункту. С конвертом, отмеченным личной печатью Пьеро, Тарталья остаётся один на один. В следующую минуту он прячет лицо в ладонях. Экспедиция благополучно вернулась из Натлана. Наряду с остальными Предвестниками Чайльда ждут во Дворце. Спустя двенадцать месяцев Аякса наконец ждут дома.

***

Торжественное собрание проходит в полном составе — в отличие от прошлого, которое сокращению этого состава печальным образом и посвящалось. Под сводами раздаются бодрые голоса, льются разговоры об успехах и предстоящих делах, малых и великих. Пусть напускное, дружелюбие коллег сейчас кажется почти искренним. Но Тарталья не слушает их толком: он взглядом прожигает дыру в высоком силуэте в дальней части зала уже с полчаса, с самого начала встречи. Словно отвернись хоть на секунду — и растворится, рассеется чёрным дымом, будто и не было никогда. Капитано в его сторону головы не поворачивает, но взгляд его, цепкий, изучающий, Тарталья всё это время чувствует кожей. Из зала он выходит последним. Пальцы смыкаются на запястье быстрее, чем Тарталья успевает свернуть в соседнее крыло. Руки обнимают-сжимают в плечах раньше, чем он может найти хоть какие-то слова. Так и не находит — впрочем, никто из них. Капитано молчаливо оглядывает его с головы до пят, а Тарталья только одурело смотрит в ответ своими тусклыми, совсем выцветшими глазами; так широко, будто впервые увидел. Приподнимает руки — не то прикоснуться, не то обнять — и тут же их роняет. Капитано только слабо качает головой: «никуда не годится, совсем сдал», — а потом одним верным движением притягивает ближе. Ребро к ребру, вдох к выдоху, кровь к крови. Тарталья всё-таки обхватывает его руками, с отчаянностью утопающего обнимает: врастает в Капитано всклокоченными чувствами, жадным мятущимся сердцем. Застывает, замирает продолжением тела. Горечь жара пустыни наконец покидает лёгкие. Сцепляя ладони в замок за его спиной, Чайльд-Тарталья-Аякс как никогда принадлежит (себе). «Клинок — к руке».