Мёртвые письма пишут.

Всё горит. Внутри меня. Внутри меня пожар. Всё горит ярким пламенем. И я сгораю. Любя. Сходя с ума. Огонь порождает сумасшествие. Он сам сходит с ума. Всё горит ещё сильнее. *** Я потерянный и опустевший... А ещё мертвый. Мёртвые писем не пишут... Или пишут… Это зов, нашедший свой дом в отдалённом уголке сердца, наполненный болью. Отдалённом, но болючем, ведь боль хочет, чтобы её чувствовали. Мёртвые писем не пишут, а я пишу. Но всем плевать на эти письма. Их сжигают и забывают про них. Как Гоголь сжёг том мёртвых душ со словами «Это трудно назвать чем-то стоящим». Слова, пропитанные насквозь болью, в этих письмах написаны кровью. Из вен, в которых вино со вкусом людей, которые в сердце лежат трупами. *** Проза моя, как творца некрасива. Она не может нравиться. Потому что странна по-плохому, не по-хорошему. На любителей, которых нет. Ведь то, что происходит у меня в голове непонятно даже мне. Это ещё раз доказывает то, что все однообразно и не имеет смысла. Ведь я пишу. А значит всё одно. Любителей нет, потому жалобы от всех судей мира, видящих моё творчество. Искусство, что льётся из сердца и души внутреннего мира существовать не должно, покоится с миром пусть оно. Все люди поддержат судей. Правду глаголют. Как можно писать о боли ничтожной любви и о письмах мёртвых, совмещая великую вещь с никчёмной, как жизнь самого творца. Закончились мысли. И не было их. Так, несколько чувств, убивших сердце его во славу. Уничтожая, останется след, который напомнит им о любви. Причём здесь любовь, о ней речь не шла. Его убила она. Смерть прославит его через стихи без смысла, без чувств, без опыта. Он будет трупом писать там письма мёртвые, которые здесь сожгут, как Гоголь сжёг том мёртвых душ.