омут

      Он пришел ранним утром, когда густой туман еще стелился над холмами и овражками, а небо только начинало светлеть. Его короткостриженные волосы пахли гарью и дымом сражений, его лицо, руки и штаны цвета хаки были вымазаны в земле, саже и чём-то еще — железном, опасном. Выглядел он так, словно выбрался из ада. Возможно, это предположение было недалеко от правды.       Фукудзава всегда спал чутко, вот и тогда проснулся, уловив движение во дворе. Он вышел навстречу незваному гостю без тени страха — потому что на много километров вокруг сам был единственным, кого стоило опасаться. Человек поймал его взгляд — на перепачканном худом лице одни лишь глаза сверкали ярко, почти противоестественно. Их немой диалог продолжался вечность и десять секунд, а после гость уверенно прошел мимо хозяина прямо в дом, посчитав, что приглашение получено. Чужак упал на диван лицом к спинке и затих на долгие часы. Пару раз Фукудзава подходил к нему, чтобы проверить дыхание, и убеждался — спит.       Не трудно было догадаться, кто он и откуда пришел, откуда земля в волосах и запекшаяся кровь под ногтями, откуда ранняя морщинка на лбу и еще свежий шрам за ухом. Всего несколько десятков километров отделяли мирный тихий лес и кособокое жилище отставного правительственного агента от разверзшегося кровавой раной земного Дзигоку. Ироничное стечение обстоятельств, отдающее горечью на языке.       Даже уверившись в справедливости своих предположений, Фукудзава ни за что бы не выдал беглого солдата. Какое он имел на это право? Он, который сам отсиживался в стороне, пока сотни жизней ежедневно, ежечасно, ежеминутно забрасывались в колесо рулетки, чтобы позднее отправиться в раскаленную пасть войны. Единицы, чьи жизни по счастливой случайности попадали на нужный сектор, получали свой приз — несколько часов отдыха, сухой паек и шанс попытать удачу в следующем бою. Сорвать джекпот в этой игре — задача непосильная, невозможная.       Фукудзава избежал алчущих клыков жестокого зверя войны, последние месяцы он жил отшельником вдали от населенных пунктов. Отсутствие человеческого общества не слишком тяготило — собственных мыслей хватило бы на дюжину собеседников. У этого уединения была одна цель: найти свой путь. Свернув с широкой и предсказуемо-прямой магистрали, предназначавшейся правительственному псу, Фукудзава оказался в дремучей чаще на перепутье. Один неверный шаг — и угодишь в болото. А впереди — бесчисленное множество дорог, вот только ни одной проторенной.       Собственное будущее казалось в высшей степени неопределенным. Юкичи не имел склонности к спонтанным решениям, а потому старательно выжидал и много-много думал. Впрочем, поиску ответов это не сильно помогало — мысли вечно норовили рвануть не туда, напрочь отказываясь подчиняться. Так минуло уже несколько недель и вот, судьба, вероятно, устала дожидаться от него действий и подкинула новую проблему, а точнее — беглого солдата.       Беглец не был серьезно ранен (лишь на голове имелось несколько ссадин), но пробыл в забытьи до следующего утра. Лежал, как убитый, не шевелясь, не меняя позы, только слегка подымалась грудная клетка, а слабое дыхание грело диванную подушку. Фукудзава поначалу решил, что солдат глух или контужен — тот не издал ни единого звука с тех пор, как появился. Но прошел еще день и выяснилось, что со слухом и речью у гостя все в порядке. Проблема была в другом: он не помнил. Абсолютно ничего. Только твердил и твердил вполголоса, словно и его боялся забыть, имя — Ринтаро.       По всей видимости, решил Фукудзава, ссадины на голове остались после сильного удара, который и явился причиной амнезии. Предлагать поехать к врачу было опасно — наказание за дезертирство по-прежнему было очень строгим. Впрочем, Ринтаро и сам не рвался в город. Он не выглядел напуганным и осваивался в чужом доме, как любопытный зверек, внимательно осматривая и ощупывая каждый мало мальски интересный предмет. Это сравнение казалось весьма удачным — потерявший память беглец действительно прибился к мечнику как бродячий кот.       Ринтаро был ниже ростом и явно моложе, однако точный возраст не угадывался, а спрашивать было не к месту, да и вряд ли тот смог бы ответить. Одежда Фукудзавы на его поджаром, на вид не очень сильном теле висела свободно, но он отчего-то особенно полюбил юкату темно-сливового оттенка. Рукава одежды были длиннее, чем нужно, а воротник не прилегал плотно, оголяя шею сзади, но Ринтаро не заботили такие мелочи. Как, например, и ношение обуви. Расставшись с солдатскими сапогами, он не пожелал надевать ни гэта, ни даже таби — так и щеголял босыми ногами по дому и двору.       Фукудзаве его поведение казалось несколько странным для человека, потерявшего память: Ринтаро был спокоен и рассудителен, не паниковал перед неизвестностью и как будто бы совсем не переживал о произошедшем. В какой-то момент мечник засомневался: не было ли все это притворством. Он даже решился на небольшую проверку.       Однажды вечером, когда в доме царила особенно умиротворенная обстановка, он задал Ринтаро несколько вопросов подряд — абсолютно простых, предполагающих правдивый ответ, ибо ложь не имела никакого смысла, вроде: «Тебе не кажется, что сегодня похолодало?», «Нравится эта книга?», «Будешь чаю?», «С сахаром или без?» Такие вопросы должны были усыпить бдительность, чтобы заставить Ринтаро также не раздумывая ответить на следующий.       — Ты, наверное, и в детстве сладкое не любил?       Фукудзава осторожно наблюдал за реакцией гостя, ловя малейшие изменения, надеясь и страшась увидеть подтверждение своим опасениям. Но Ринтаро лишь пожал плечами, не отвлекаясь от чтения:       — Может быть, я не помню.       Только в тот момент Фукудзава осознал, что все это время сидел, затаив дыхание. Он не до конца понимал, что чувствует от полученного ответа — облегчение или досаду. Спустя пару дней эксперимент повторился, но результат был тот же, так что Юкичи оставалось лишь увериться в искренности своего гостя.       Между тем, они начали проводить еще один эксперимент, уже в открытую. Нужно было попытаться вернуть Ринтаро хоть какие-то воспоминания. Фукудзава показывал ему солдатскую форму, в которой тот пришел в первый день, перечислял названия городов, надеясь угадать малую родину гостя, вместе они отходили на небольшое расстояние от дома в надежде, что Ринтаро сможет узнать местность. Все их уловки, к сожалению, были обречены на провал.       Беглый солдат отшучивался, что, по всей видимости, не так и важны были те воспоминания, но Фукудзава замечал, как чужие руки в этот момент напряженно сжимали ткань юкаты. Пожалуй, и общее спокойствие иногда было напускным: порой, когда Ринтаро подолгу сидел у очага, грея руки о чашку с чаем, взгляд его затуманивался, уходил куда-то в себя. В такие моменты он становился подобен каменному изваянию — не двигался, не моргал и как будто даже не дышал, совсем как в первый день… Фукудзава не мог даже предположить, в какие глубины подсознания погружался его гость, ему оставалось лишь дожидаться, пока взгляд Ринтаро не прояснится.       Наверное, ему на самом деле было тяжело. Сложно представить, как ощущает себя человек, лишенный воспоминаний, лишенный своего «я». Он словно оказался в чужом сне, где его окружали одни незнакомцы, и оставалось лишь подыгрывать. Но, очевидно, Ринтаро прятал переживания глубоко внутри, боясь или не желая делиться ими со своим соседом. И, конечно, имел на это полное право, но горечь досады все же оседала где-то в солнечном сплетении, когда Фукудзава понимал, что ему не готовы довериться.       Дни шли, царапины заживали, попытки вернуть воспоминания становились все более редкими. Фукудзава считал, что сдаваться еще рано, но Ринтаро после каждого неудачного раза становился мрачнее. В конце концов, однажды на очередное предложение «повспоминать» он покачал головой:       — Думаю, это бесполезно, Юкичи, — он всегда звал Фукудзаву по имени, игнорируя правила приличия. — Похоже, что мозг запечатал все мое прошлое в ментальную консервную банку и никак не дает ее вскрыть. Видимо, ничего хорошего там не прячется, так зачем пытаться вытащить грязь на поверхность?       Он говорил нарочито ленивым тоном, уютно устроившись в кресле и потягивая еще горячий чай. Но что-то в его лице — хищно-узкие зрачки или чуть напряженная линия губ — говорило: «Оставь эти бесполезные попытки». Пришлось только кивнуть в ответ.       Однако, если Ринтаро отказывался от сотрудничества, это не значило, что исследование нельзя продолжить самостоятельно. О человеке многое может сказать его язык тела, поведение, привычки, доведенные до автоматизма. Даже если сознание его чисто, как белый лист, тело Ринтаро все еще помнит его обыкновенные жесты, и наблюдать за этим было в определенной степени интересно.       Он неосознанно потирал переносицу, когда бывал задумчив, чуть прищуривал глаза перед тем, как выдать хорошую шутку, кривил губы в раздражении и прятал улыбку рукой. У него была хорошая реакция — однажды он увернулся от грозившего упасть на голову налитого соком плода яблони. Он всегда проигрывал в дартсе. Мог забывать поесть и не чувствовал от этого дискомфорта, выходил во двор в одной тонкой юкате, хотя погода стояла смурная, промозглая, и умудрялся не подхватить простуду. Но поднятие тяжелых предметов становилось для него мукой и путешествие на чердак и обратно неизменно завершалось одышкой.       Противоречивость его натуры не давала Фукудзаве и шанса предположить, кем был этот человек прежде. В конце концов, мечник был вынужден взять паузу и, освободив свой разум от бесконечных теорий и догадок, с удивлением обнаружил кое-что другое.

***

      Стоял погожий, даже жаркий день. Душный августовский воздух был таким плотным, что становилось тяжело дышать. От неожиданно жестоких солнечных лучей не спасала ни тень бука, под которым Фукудзава устроился, ни близость воды. На днях Ринтаро прознал о речке неподалеку и, дождавшись самого засушливого и непригодного для нахождения на улице дня, потребовал сводить его к воде. Фукудзава честно сопротивлялся, но непривычная живость и настойчивость гостя (все сложнее теперь было называть его так про себя) заставили его передумать.       Стоило им оказаться на улице, на лбах обоих мгновенно выступила испарина.       — Надо же, — нарочито удивленно заметил Ринтаро, пока они шли по тропинке к реке, — не думал, что твое лицо способно сделаться еще более угрюмым, чем обычно.       — Все возможно, — проворчал бывший агент, — твоими стараниями.       Ринтаро в ответ только фыркнул и якобы обиженно отвернулся, но Фукудзава успел заметить как стремительно потянулся наверх уголок его рта.       В ноздри ударил душновато-сладкий запах цветущей воды. Перед ними у подножия холма протекала та самая речка — совсем небольшая, но достаточно бурная. У самого берега возвышались камыши, из которых периодически доносилось кваканье. Ринтаро быстро наклонился, схватил с земли камушек и тотчас запустил в воду. Снаряд единожды подскочил над зеркальной поверхностью, бликующей солнцем, и погрузился под воду, оставляя после себя удивительно ровные круги.       — Рыбу всю распугаешь.       Ринтаро еще больше оживился.       — А она здесь водится?       — Благодаря таким как ты, уже вряд ли, — не обращая внимания на оскорбленный взгляд, Фукудзава невозмутимо прошествовал по краю берега и устроился в тени дерева. — Пожалуй, только лягушки тут и остались.       — Тоже неплохо, — не прошло и пары мгновений, как Ринтаро плюхнулся на землю рядом, тут же прижавшись к чужому боку — и это в такую-то жару! — Мне почему-то кажется, что они мне прежде нравились…       Фукудзава не придал этим словам значения, в этот момент он был больше сосредоточен на том, чтобы отодвинуться как можно дальше от чужого горячего тела.       — Почему бы тебе не искупаться? — предложил он, когда отодвигаться стало уже некуда — разве что прямо на раскаленную землю.       К его удивлению, Ринтаро с готовностью поднялся.       — Только осторожней, здесь сильное течение, — добавил Фукудзава, сам удивляясь ноткам беспокойства в своем голосе.       Ринтаро только фыркнул и одним движением скинул юкату, вовсе не заботясь о том, что на земле она может помяться или испачкаться. Против воли, Фукудзава задержал взгляд на его лопатках и выступающих позвонках. Бледная кожа казалась почти прозрачной, и оттого ярче проступал на ней косой шрам, пересекавший ребра слева. Какая необычная рана… Кто же предал тебя в прошлом, Ринтаро? Кто напал со спины, целясь в сердце? И что с ним стало, если ты все еще жив?       Фукудзава прикусил язык — то было не его ума дело. Есть вещи, о которых не спрашивают: о былой любви, об ошибках юности, о шрамах. И он не станет спрашивать.       Уже у самого края берега Ринтаро вдруг замер и обернулся через плечо.       — А ты не пойдешь?       — Может, позже.       Тот пожал плечами и легко соскользнул в воду. Через секунду его макушка показалась над водой — намокшие пряди лезли в лицо, и Ринтаро зачесал их назад. Он зачерпнул воду в сложенные лодочкой ладони и поглядел в отражение. Слипшиеся ресницы скрыли выражение глаз, но поджатые губы выдавали задумчивость. Капли воды на его плечах сверкали крошечными самоцветами. Он замер словно мраморная статуя так, как делал это всегда — ни движения, ни вдоха. В этот миг он был очень красив, и Фукудзава позволил себе любоваться.       Но потом что-то пошло не так. Ринтаро заметил что-то в воде и отшатнулся, лицо его побелело, а руки… руки, сотрясаемые дрожью, попытались отогнать что-то неведомое в реке.       — Что случилось? — крикнул ему Фукудзава.       Молчание. Ринтаро бросил драться с водой и теперь усердно пытался оттереть свою кожу от чего-то. Юкичи кинулся в воду как был, в одежде, и очень быстро понял, в чем дело. Еще недавно чистая вода приобрела красноватый оттенок. Бледный, но различимый.       Фукудзава выругался. Участок реки, где они находились, пролегал через долину, тогда как истоки брали начало севернее. Именно там, где сейчас велись бои. Стало быть, кто-то из раненых угодил в реку, его кровь отравила воду, а бурный поток принес ее сюда.       Это, однако, никак не объясняло бесплодные попытки Ринтаро отмыть и без того чистую кожу. Он будто видел что-то недоступное Фукудзаве. Бывший наемник схватил его за плечо, Ринтаро никак не среагировал, его взгляд был прикован к своей груди, а пальцы продолжали скрести по ребрам в слепой попытке оттереть что-то. Наверное, решил Фукудзава, у него галлюцинации. Может быть, что-то напомнило ему о прошлом. И, возможно, то, что видит он, куда страшнее реальности. Так или иначе, не стоило долго оставаться в реке. Крепко прижав Ринтаро к себе, Фукудзава погреб к берегу. Даже оказавшись на суше, даже вернувшись домой, он продолжал твердить на ухо вцепившемуся в него Ринтаро — вода чистая, в ней ничего нет.       Но сам знал, что это не так.

***

      — Рано или поздно тебе придется туда поехать. Ты и сам понимаешь.       Ринтаро крепче сжал в руках чашку. Колкие глаза смотрели нагло, почти по-юношески дерзко. Сколько же ему лет?       — Так торопишься от меня избавиться?       Фукудзава вздохнул. Этот разговор, а вернее спор, продолжался у них уже не первый день. Бывший агент настаивал на том, чтобы Ринтаро отправился в город и занялся оформлением документов — старые, вероятно, были утеряны навсегда, а без удостоверения личности в будущем придется туго. Разумеется, такая вылазка по-прежнему представляла долю опасности, но Фукудзава уже продумал легенду: можно было представить Ринтаро заезжим ученым, на чей экипаж напали, оставив его без денег и документов. Сам Фукудзава мог бы поручиться за благонадежность «ученого» и воспользоваться авторитетом отставного агента.       Ринтаро был категорически против — он без стеснения называл план несостоятельным и наотрез отказывался что-либо предпринимать.       — Вовсе нет. Но ты ведь не можешь прожить в этой лачуге всю жизнь.       — Почему? — уже громче и с нажимом произнес Ринтаро. Его глаза блестели в теплом свете огня из печи, пальцы вцепились в чашку.       — Потому что, — Фукудзава замялся, не зная, как облечь свою мысль в подходящую форму, — ты потерял память и находишься в уязвимом положении. Ты забыл о своих целях и планах, не знаешь, что тебе было прежде нужно. Сейчас ты здесь, и волей случая тебе приходится мириться с жизнью со мной. Но это не было твоим выбором, и однажды ты поймешь, что пришло время двигаться дальше. Я не собираюсь удерживать тебя здесь, ты волен отправиться своей дорогой. Вот почему восстановление документов — первый шаг к…       — Не хочу, — тихо перебил Ринтаро. Он уставился на чашку в руках, лишая возможности увидеть выражение своего лица.       — Что?       — Что если я не хочу… — голос его был спокоен, но руки дрожали, —… двигаться дальше?       Фукудзава уже собирался было ответить, но внезапно чашка в руках Ринтаро треснула, с тихим позвякиванием осколки осыпались на пол. Этот звук будто вывел его из транса, он вскинул голову, глаза широко раскрыты, брови виновато сведены «домиком».       — Прости, — едва слышный шелест-полушепот.       Фукудзава покачал головой — ничего страшного. Может быть, думал он, недавнее происшествие на реке отозвалось в подсознании Ринтаро и сделало его более нервным? И в каком напряжении нужно находиться, чтобы раскрошить фарфор голыми руками? Что-то явно происходит, думал Юкичи, но его по-прежнему держат на расстоянии.       Он опустился на пол, чтобы поднять крупные черепки, стараясь действовать аккуратно. Но, как это всегда и бывает, один из осколков оказался острее, чем выглядел, и уже через мгновение на ладони возник короткий алый росчерк. Не говоря ни слова, Ринтаро, успевший вернуть самообладание, исчез на кухне, и возвратился уже с аптечкой — раньше ее приходилось использовать каждый день, пока его ссадины на голове не зажили.       Фукудзава завороженно следил за тем, как на коже проступили капли расплавленного рубина. Его вдруг окутала необъяснимая слабость — разумеется, не от такой пустяковой царапины, — скорее накопившаяся усталость осела на плечи, но отчего-то он едва ли мог пошевелиться. Чужая рука крепко, но аккуратно перехватила его, а чужие же губы — холодные, почти белые — ловко и быстро собрали выступившую кровь. Острый кончик языка скользнул по губам, собирая солено-красное с таким проворством и жадностью, будто талый пломбир или заварной крем. Секунда — и вот к порезу прижата ватка, смоченная спиртом. Легкое жжение возвращает в реальность, а Ринтаро уже прячет ранку под пластырем. Все происходит так быстро, что Юкичи начинает сомневаться в реальности увиденного. Для чего бы Ринтаро это ни сделал, но отвлечь их от предыдущей темы у него получилось.       Он все еще выглядит виноватым, но уже не очень понятно, из-за чего именно: из-за разбитой чашки, порезанной руки или своей выходки. Фукудзава смотрит на его губы, секунду назад алевшие кровью.       — Хорошо, я согласен отправиться в город, — говорят эти губы, и Юкичи не спешит отводить взгляд. — Но у меня есть предложение получше.       — Какое же?       — Мы проберемся в архив.

***

      В комнате очень душно, а еще темно — ночь безлунная. Фукудзава отчаянно борется с одеялом, опутавшим его словно кокон. Ему не хватает воздуха, в глотку будто натолкали ваты, а легкие никак не могут раскрыться для очередного вдоха. Он не может подняться и сесть на кровати, его придавило многотонной плитой, только плита эта мягкая и согретая его собственным теплом.       Фукудзава слышит скрип половиц, а затем тяжесть одеяла пропадает. Он по-прежнему в ловушке, слева и справа от головы возникают руки, они упираются в подушку и отгораживают его от остальной комнаты. Горячее дыхание щекочет лицо. Чужой нос утыкается в шею под челюстью, вдыхает. Воздух все такой же плотно-жаркий, но когда руки с подушки перемещаются на его плечи, Юкичи кажется, что его бьет озноб. Его дрожащие губы накрывают чужие, мерещится вкус железа. Фукудзава не видит Ринтаро в темноте ночи, но ладони узнают выступающие позвонки и шрам-полумесяц под левой лопаткой. За ночь гость произносит лишь одну фразу — говорит, что у Юкичи нежные руки. Даже тут издевка. Сам-то он знает, что никакие не нежные, а загрубевшие, в шершавых мозолях, сжимающие порой сильнее, чем нужно — с непривычки.       На рассвете Фукудзава открывает глаза, и рядом нет никого. Постель холодная, сбившееся одеяло в ногах, а дверь плотно прикрыта. Он проводит рукой по шее, сам не понимая, что хочет обнаружить. Тихонько заглядывает в комнату Ринтаро, но тот крепко спит, закутавшись с головой в одеяло. Фукудзава долго смотрит на отражение в зеркале ванной, но не находит в своих чертах ничего нового. Он не уверен, что это открытие приносит ему радость.

***

      В последнее время совместные прогулки на закате стали традицией. Золотое солнце плавилось о горизонт, а от земли уже поднимался ночной холод. Обычно острые черты Ринтаро смягчились в теплом желто-оранжевом свете, он перебирал в руках пару подобранных где-то камешков и громко шаркал наконец-то надетой обувью. Фукудзава держался рядом, их плечи едва не соприкасались при ходьбе. А еще становилась особенно явной разница в росте, отчего Юкичи получал какое-то особенное, странное удовлетворение. Он поймал взгляд Ринтаро, спокойный и доверительный, и невольно улыбнулся. Разговор, впрочем, велся довольно серьезный:       — Значит, городской архив находится в одном здании с больницей?       — Да, город небольшой — им так удобнее хранить картотеку. Что нам на руку. Сейчас архив почти не охраняется — просто некому. Проберемся ночью, внесем нужные данные и все. Управимся за час.       Ринтаро вдруг дотронулся до его предплечья.       — Ты действительно пойдешь на это?       Фукудзава кивнул. Он же пообещал, как тут можно сомневаться?       Ринтаро присвистнул.       — Ну и ну, думал, ты откажешься. Вломиться в государственное учреждение, чтобы подделать несколько бумаг — это наверняка рискованно, — тут Ринтаро улыбнулся, и не было в этой улыбке ни капли добродушия. — Стоит ли мне взять это на свой счет?       Кажется, ему доставляло особое удовольствие дразнить Фукудзаву подобным образом. Получив в ответ грозный взгляд из-под нахмуренных бровей, он рассмеялся.       Собеседники — беглый солдат и отставной наемник, гость и хозяин, без пяти минут друзья — остановились у куста гортензии, чьи пышные соцветия походили одновременно на облака и сладкую вату. Ринтаро коснулся нежных белых цветов, а когда вновь заговорил, в голосе не было и намека на смех.       — Я размышлял о том, чем займусь, когда поправлю документы, — он сделал паузу и отломил цветущую веточку. — По правде говоря, идей было немного. Но, знаешь, что я подумал? Быть может, ты хотел бы уехать вместе со мной подальше отсюда? Туда, где никто нас не знает.       Вновь пауза и быстрый взгляд в лицо собеседнику, чтобы проверить реакцию.       — Может, мы арендовали бы первый этаж в старом, но уютном здании, и устроили бы там магазин… да хоть цветочный или, скажем, лапшичную, а, может, школу единоборств — это все детали, неважно. Главное — суть, а она такова… что я не хочу потерять то, что уже имею, боюсь, как ты сказал, двигаться дальше… Но если бы пришлось, я бы проделал этот путь вместе с тобой.       Ринтаро протягивает ему пушистое соцветие, прибавляя к этому жесту свое предложение. Принять одно — значит, принять и второе. Фукудзава догадывается, отчего этот человек без прошлого так привязался к нему — в их ситуации просто не могло быть иначе. Чего он не понимает, так это того, почему к человеку без прошлого привязался он сам. То, о чем просит Ринтаро, — серьезный шаг, и Фукудзава колеблется. Готов ли он решиться на это? Осознает ли его подопечный, что на самом деле предлагает?       В воцарившемся молчании Ринтаро поджимает губы и выпускает цветок из рук, не ожидая, что уже через секунду Фукудзава его поймает.

***

      Юкичи наконец исчез у себя, не в силах больше бороться с дремой. Последние полчаса он только и делал, что ронял голову на спинку дивана, просыпался, вновь садился ровно и с преувеличенным интересом утыкался в книгу — дешевый трюк, Ринтаро знал, что за вечер тот едва ли прочел хоть страницу. Разве можно было не заметить эти брошенные украдкой взгляды? Забывшись, он мог буравить Ринтаро затылок несколько минут кряду. Как тут сосредоточишься?       Что-то не давало хозяину дома покоя — и Ринтаро догадывался, в чем причина. Раздражение волной поднялось внутри и тут же спало. Разумеется, Юкичи не мог так просто бросить попытки докопаться до правды, до прошлого — так на него повлияла служба. Хоть напрямую он и не признавался в том, где прежде работал, Ринтаро сумел сложить все факты и наблюдения в единую картину.       В отличие от Юкичи, сам он противился возможному возвращению воспоминаний. Одна мысль об этом вызывала беспокойное чувство внутри. К чему тревожить лихо, пока оно тихо спит где-то там, в забвении? Ринтаро боялся, что, узнав о прошлом себе больше, он увидит в зеркале совершенно другого человека.       Что бы ни скрывалось в минувших годах, он не хочет это ворошить. Не хотел. Но пару ночей назад, после вылазки на реку, появились они — кошмары. Разрозненные, отрывочные воспоминания о местах, лицах, голосах… Просто картинки, не подкрепленные знанием, будто кино, выдумка… Но уже этого хватало, чтобы убедиться — ничего хорошего в его прежней жизни не было. Он умолчал о своих снах. Юкичи не стоило знать — это только подстегнет его копаться в прошлом.       Ринтаро подхватил чашку — новую, потому что от старой остались одни осколки — и вышел на террасу. Августовские ночи темные и почти всегда холодные, наполненные сладко-пряным запахом увядания. Когда стоишь так в одиночестве, а перед тобой, ровно в том месте, где еще днем был сад, — непроглядное полотно тьмы, кажется, будто ты находишься на краю пропасти. Тепло вот-вот иссякнет, лето почти исчерпало свои запасы, а впереди по-осеннему голые остовы деревьев, затем вьюги и лед, много льда, что против воли покроет даже твое сердце. Ощущение неизбежности гложет нутро — то же самое он чувствует при мысли о том, чтобы поехать в город. Почему-то Ринтаро уверен: там ему предстоит столкнуться с чем-то ужасным.       Он подносит кружку к губам, холодный чай успокаивает мысли. Взгляд устремляется на небо — туда, где алмазной россыпью сияют звезды. Ринтаро думает о том, что наверняка где-то там есть созвездия, которыми он любовался раньше. Но сейчас не может вспомнить ни одного названия. Внезапно небо расчерчивает короткая, но яркая дуга. Будто искра. И тут же гаснет. Ринтаро моргает, неуверенный в том, что ему это не привиделось, но в то же мгновение, сам не зная почему, загадывает: пусть их с Юкичи пути всегда будут связаны.

***

      Не стоило даже надеяться, что кошмары минуют его этой ночью. В этот раз ему снился большой шатер и множество занятых коек, снились какие-то чудеса, где смертельно раненые солдаты вдруг вставали на ноги и снова шли в бой. Топот тяжелых ботинок, крики. Его куда-то звали, и он пошел. Окопы, шум взрывов, дрожь земли под ногами. Маленький ребенок, девочка. Что она забыла в таком страшном месте? Он пытался добраться до нее, наверное, хотел спасти, вывести из этого ада. Он был уже совсем близко, когда что-то просвистело мимо и ударилось о землю с оглушительным треском. Дальше только вспышка, и ноющая боль по всему телу, и ощущение земли, набившейся в рот. И пустота.       На вдохе Ринтаро открывает глаза. Перед ним уже ставший знакомым потолок. Ночь. Простыни мокрые от пота, а в ушах все еще отдается звон. Страшно хочется, чтобы рядом был кто-то. Просто был. Чтобы держаться за него, как за якорь, своим сознанием.       Быстрой тенью Ринтаро скользит с постели. Пять шагов до двери. Открывать, с силой нажимая на ручку, — чтобы не скрипело. Три шага, чтобы пересечь коридор, и еще одна дверь. Спальня Юкичи обставлена очень скромно — помимо кровати, в ней негде присесть. Ринтаро, затаив дыхание, подкрадывается ближе и медленно опускается на пол. Ему кажется странным, что хозяин комнаты спит так крепко, но он тешит себя мыслью: это потому, что Юкичи ему доверяет.       И Ринтаро знает, что почти готов довериться в ответ.       Пугающие образы из кошмаров отступают в небытие, когда он считает чужие размеренные вдохи. Волосы Юкичи всегда торчат во все стороны, как он ни старается их пригладить, но сейчас уровень растрепанности настолько велик, что вызывает у Ринтаро улыбку. Он протягивает руку, чтобы зарыться пальцами в серебристые пряди, но так и не решается этого сделать. Как не решился занять место в изножье кровати. Как не решится согреть руки чужим дыханием. Пока нет.       Недавно он уже позволил себе лишнего, и не был уверен, что новая выходка останется безнаказанной. Может, однажды… А пока ему достаточно просто смотреть и — уйти, едва ночь начнет уступать рассвету.

***

      В больницу они действительно проникли без проблем. Черный ход никак не охранялся, а старая ржавая цепь поддалась после первого же удара — Ринтаро впервые увидел оружие Юкичи, блестящую катану, в деле. Архив располагался в западном крыле здания, куда они и направились, стараясь передвигаться без лишнего шума. Пока Юкичи прислушивался и следил за тем, чтобы не наткнуться на ночного сторожа, Ринтаро шел следом, беспечно рассматривая выкрашенные бледно-желтой краской стены и шахматную плитку на полу. Он ощущал странное спокойствие и не мог найти этому объяснение. По какой-то причине смесь запахов сырости и медицинского спирта действовала на него умиротворяюще, а вид очаровательного запустения больничных коридоров дарил чувство, схожее с тем, когда он возвращался в дом Юкичи. Словно это место ждало его.       В архиве темно и очень пыльно. Они не рискнули зажигать свет и вместо этого воспользовались карманным фонариком. На полках хранились тетради с данными о жителях города и близлежащих земель: даты рождения, место регистрации, группа крови и прочее. Их план был довольно прост: вписать имя Ринтаро в одну из таких тетрадей. Позже он сможет официально обратиться в архив с просьбой восстановить утерянный документ, для этого и пригодится запись в учетной книге.       Они разыскали тетрадь с записями двадцатипятилетней давности (именно на этот возраст оценил себя Ринтаро). Юкичи принялся листать страницы в поисках свободного пространства между строк, куда можно было бы внести запись. Сам же виновник вылазки заскучал и решил осмотреться. На полках не обнаружилось ничего интересного, кроме бесконечных учетных книг и килограммового слоя пыли. Тогда он решил проверить ящики стола, и уж там было, на что посмотреть. Ручки с поломанными перьями, высохшие чернила, оторванные пуговицы, скрепки, таблетки, потемневшие монеты, кусочки ваты и остатки бинта — вероятно, стол раньше находился в больничном крыле и за годы эксплуатации в нем скопился хлам, который почему-то пожалели выкидывать. Самыми любопытными экспонатами были брошенные медицинские принадлежности: смятые перчатки и маски, парочка градусников, камертон и даже стоматологическое зеркальце. Среди всех этих позабытых сокровищ в пытливом свете фонарика внезапно блеснуло что-то еще. Ринтаро безотчетно потянулся за этим, на ладони оказался небольшой стальной предмет.       Рукоятка удобно и так знакомо лежала в ладони. Он потрогал пальцем режущую кромку — затупилась.       А потом провалился в темноту.       Вязкий, удушающий, оголтелый омут затягивал его все глубже и глубже, голова наполнилась звуками, сотнями голосов и разговоров, которые пытались перекричать друг друга и вытеснить яркие картинки, что сменяли друг друга, должно быть, со скоростью света. Всего этого было так много, что становилось тесно в собственном сознании. Он захлебывался той информацией, что мощным потоком устремилась в его мозг.       кровь холодная сталь скальпеля люди чьи лица он с удивлением узнавал кровь грубая военная униформа и сапоги напуганная маленькая девочка должна подчиняться его приказам ожившие солдаты строевой шаг белый халат кровь кровь кровь на его руках       Он задыхается, вот-вот оглохнет от голосов, виски печет, перед глазами пляшут разноцветные пятна. Он роняет скальпель, и вместе со звоном стали о плитку крошится невидимая стена, что сдерживала его воспоминания о прошлом.       — Семнадцатое февраля, — чужой голос действует подобно удару током.       — А? — к нему возвращается ощущение пространства, по лбу скатывается капля пота.       — Это теперь твой день рождения. На этой дате была свободная строчка. Подойдет?       Он не в силах обернуться к говорящему, только кивает и добавляет — подойдет. Руки ледяные — такие же, как упавший на пол инструмент. Он наклоняется и быстро подбирает скальпель, пряча его в рукавах юкаты. Юкичи, между тем, старательно записывает в учетную книгу его имя, рука на миг замирает, прежде чем вывести собственную фамилию напротив «Ринтаро», а затем добавить улицу и номер своего дома — кто бы мог подумать, что у этого домишки есть официальный адрес.       — Готово, — Юкичи убирает тетрадь на прежнее место и оборачивается к нему. — Все хорошо?       Звучал бы его голос так же заботливо, если бы он знал, с кем разговаривает? Протянул бы руку тому, кто по самое горло увяз в крови?       — Все прекрасно, — отвечает он и гасит свой фонарик, чтобы раствориться в темноте.       Остаток ночи проходит для него на грани реальности и ужасающего черного океана собственной памяти. Но уже на рассвете он принимает решение.

***

      Он ушел ранним утром — так же внезапно, как однажды появился. Вместо тумана моросил дождь, а за низкими тучами не было видно рассвета. Его отросшие волосы наверняка пахли мылом и мятой, а темно-сливовая юката с чужого плеча не хранила на себе ни единого пятнышка. Однажды он выбрался из ада, но теперь, видимо, пожелал вернуться обратно.       Фукудзава всегда спал чутко, но в то утро эта особенность изменила ему — виной тому была сливовая настойка, которую накануне Ринтаро старательно подливал ему в чашку. «За начало новой жизни,» — приговаривал он, улыбаясь уголком рта. Фукудзава пытался отпираться, но тщетно. Теперь пришло осознание — зря.       Когда он вышел из спальни, дом уже был пуст. Постель, где ночевал Ринтаро, была не тронута. Кошелек опустел. Пропал и военный китель, однако позже он, а точнее его остатки, нашлись на пепелище недалеко от дома. На кухонном столе, придавленный чашкой Ринтаро, лежал сложенный пополам листок. Когда Фукудзава поднял чашку, остывший чай внутри облизнул фарфоровые стенки. Подчиняясь неясному желанию, бывший агент сделал глоток. Холодный напиток показался отвратительным и оставил горькое послевкусие, но стоило Фукудзаве развернуть послание, к чайной горечи прибавилась душевная.       Если бы Юкичи знал, что так упорно приближал своими стараниями, он бы тотчас бросил попытки вернуть чужие воспоминания. Но теперь было уже слишком поздно…       Письмо было кратким. В нем размашистым и трудночитаемым почерком тот, кого Фукудзава привык называть Ринтаро, благодарил за гостеприимство и «одолженные» деньги и достаточно туманно объяснял свой поспешный отъезд. В чуть высокомерном нагловатом тоне с трудом угадывался человек, что делил с ним крышу почти два месяца. Внизу листа совсем неразборчиво значилось:       «…Не место тебе в этой глуши. Однажды я предложил уехать вместе, это можно устроить, в каком-то смысле. Думаю, мы могли бы сработаться. Если будешь в Иокогаме через пару месяцев, найди меня по адресу ниже…»       Под строкой с адресом стояла подпись. Написанное по привычке «Ринтаро» перечеркнуто, а вместо — незнакомое, колючее «Мори Огай».