Радость моя

Бестелесного и невесомого, Как тебе услыхать меня, Если ты плоть от плоти слова и Я же кровь от крови огня? Пусть сгорают уголья бесчисленных дней В обнажённой груди дотла. Не имеющий голоса логос во мне Раскаляется добела. Радость моя, подставь ладонь, Можешь другой оттолкнуть меня. Радость моя, вот тебе огонь, Я тебя возлюбил более огня.

      Он родился под щелчок, с которым кресало ударилось о кремень, высекая искры, упавшие на трут, от которого уже разогрелся фитиль большой восковой свечи. Горячее пламя протянулось вверх, разгоняя темноту на поверхности тяжёлого деревянного стола, на котором время и сидевшие за ним оставили царапины и зарубки, а местами вытерли до лоснящегося блеска.       Крошечный огонёк поначалу танцевал, повинуясь движениям воздуха, но понемногу разгорелся увереннее, пожирая фитиль, вокруг которого воск начал менять состояние, из твердого становясь сначала мягким, а потом и вовсе теряя цвет, выцветая и вытаивая в лужицу под его жаркими ласками. Воздух наполнился его ароматом, от огонька волнами пошло тепло. Первым, что он увидел, стало лицо. И оно сразу приковало его внимание. Высокий лоб, прямой нос, тонкие, почти бескровные губы, и глаза. Глаза, которые сейчас отражали его собственный свет: необычные медово-янтарные радужки, провалы зрачков, медные ресницы, такие же, как и прямые, чётко вычерченные брови и коротко стриженные рыжие волосы, сейчас казавшиеся темнее из-за неверного света одной единственной свечи.       Ему казалось, они смотрят друг на друга, но такого конечно же не могло быть — сидящий за столом видел сейчас только свет обычной свечи, который уже наверняка остался бело-красным отпечатком на сетчатке. Мимолетным, как и сама жизнь, которую ему предстояло прожить. Человек словно нехотя отвёл взгляд, тяжело вздохнул и раскрыл лежащую перед ним толстую книгу в старинном кожаном переплете. Шорох прозвучал в абсолютной тишине комнаты, когда он поудобнее устроился на жёстком деревянном стуле — поудобнее, но не значит, что удобно, и углубился в чтение.       Иногда он шевелил губами, проговаривая практически про себя прочитанное, иногда подносил руку к уху, потирая хрящ подушечками пальцев, раз или два провёл рукой по волосам, отчего они меняли цвет в колеблющемся от его движений пламени. Каждый раз, переворачивая страницу, он ненадолго замирал, словно обдумывая прочитанное, прежде, чем перейти к следующей.       Тихое, едва слышное дыхание практически не чувствовалось.       Он присел на оплывающий ободок свечи. К тому времени через проплавленный край вниз потянулся первый ручеёк, застывая на её поверхности круглыми белыми каплями, ещё не достигшими железного подсвечника, в котором она была закреплена. Наблюдать за человеком, который невольно послужил его рождению, было интересно. Даже сидя на месте, он всё время находился в мелких движениях. Хмурил брови, моргал, иногда удавалось даже поймать лёгкую тень улыбки в самом уголке губ, где сейчас прятались тёмные тени.       Прошел час, начался другой, человек переворачивал страницы всё медленнее, чаще потирал глаза, пытался потягиваться, широко раскидывая длинные худые руки с тонкими пальцами, сжимая их в кулаки… То, как эти пальцы трогали книгу, вызвало у него странное волнение. Вообще этот вечер его рождения был необыкновенным. В том, кто сидел сейчас перед ним, пытаясь не заснуть, чувствовалось что-то такое… близкое, притягательное, и глядя на него сейчас с верхушки свечи, что становилась с каждой минутой короче, отмеряя время их жизней, всё больше хотелось поддаться этому безотчётному чувству, что не давало покоя, вызывая блуждающую на горячем фантоме губ улыбку.       Элементаль многого не знал о себе самом, но больше всего ему хотелось, чтобы этот человек его увидел. Это казалось таким важным и необходимым, так влекло и тянуло, что, в один момент решившись, он поднялся на краю свечи и сделал шаг вперёд, разом увеличиваясь в размерах, обретая человекообразную форму, заполняя своё эфирное тело материей, словно тёплым податливым воском, лепя из неё обнаженную фигуру и надеясь, что угадал, и ему понравится эта форма… Просто чувствовал, что так было нужно.       Человек поднял глаза, рыжие брови скакнули вверх, а губы чуть приоткрылись в удивлении, когда прямо перед столом появился молодой обнаженный парень. Который улыбался так счастливо, словно увидел старинного друга, с которым был разлучён много лет, и первым, что он сказал, было:       — Здравствуй, радость моя…       — Кто ты… что тут делаешь…? — почему-то шёпотом отозвался медноволосый. Он не казался испуганным. Немного настороженным, может быть. Кто хочешь насторожится, если перед ним появится посреди ночи в пустой комнате незнакомец.       — Любуюсь на тебя, — проигнорировав первый вопрос, ответил высокий стройный юноша с тёмными растрёпанными прядями, от которого шёл какой-то едва заметный свет, дополнив его очередной сияющей улыбкой. — Ты такой красивый… мне радостно смотреть.       — Чушь какая-то, — пробормотал человек, пряча глаза, словно ему было стыдно разглядывать стоящего перед ним. — Что тебе нужно? И где… твоя одежда?       — Одежда? — серые глаза огляделись вокруг, словно впервые увидели библиотеку. — Думаю, она мне не нужна. И, хорошо, что ты спросил, что мне нужно. Я понял, что хотел бы тебя коснуться. Позволишь?       Собеседник встряхнул головой, словно сомневался в том, что услышал.       — Зачем? Я хочу сказать… не надо меня трогать. Я никогда…       Огорчение было явно написано на словно выточенном из мрамора, но при этом живом, эмоциональном лице. Он сделал несколько шагов, обходя стол и присел на угол, совершенно не стесняясь ни своей наготы, ни взгляда, который человек никак не мог отвести, как ни старался.       — Точно никак нельзя? Я не обожгу тебя, если ты этого боишься… я… думаю, я сумею быть не горячим и не холодным. Нужной температуры.       Человек молчал, видимо, просто не знал, что нужно ответить. Его руки безотчётно шарили по столешнице, пока не вцепились в книгу, словно в поисках опоры в реальности.       — Это сон, да? Я сплю. Читал и уснул, — он нервно усмехнулся. — Ну да… надо проснуться.       Читатель с силой ущипнул себя за руку, скривившись от боли.       — Щщщ…       — Зачем ты делаешь себе больно? — сидящий рядом потянулся было, чтобы погладить покрасневшую кожу на месте, где её ущипнули, но вспомнил, что ему не разрешили и опустил руку.       — Потому что тебя не может быть. Не бывает таких людей.       — Не бывает, — согласно кивнул, забираясь на стол окончательно, сдвинув книгу, осторожно, чтобы не задеть свечу, которая позволяла ему находиться здесь. — Но мы отвлеклись. Прости, у меня совсем немного времени. Так почему ты против? Тебя кто-то обидел и теперь тебе страшно?       — Что…? — человек вновь нахмурился, так что рыжие брови сошлись галкой, и склонил голову, стискивая пальцы, словно ему было холодно. — … а знаешь — да. Я не думал об этом так, но, похоже ты прав.       — Тебя просто касались неправильно. Радость моя, я не обижу тебя, обещаю. Можно? — прозвучало настолько уверенно и нежно, что заподозрить ложь просто не получалось.       — Почему ты зовёшь меня так?       — Как?       — … радость. Так говорила моя мать, пока была жива.       — Потому что ты — моя радость. Я воплотился, чтобы ты услышал меня. Сейчас ты меня слышишь, говоришь со мной, и я счастлив уже поэтому. И, если позволишь, то сможешь сделать меня ещё счастливее.       Темнота вокруг, едва рассеиваемая светом свечи, обнимала сейчас фигуру сидящего, и казалось, что он сам излучает мягкое сияние, казавшееся тёплым. Будет ли его кожа на ощупь такой же… Реальность словно размывалась, и, внезапно, всё стало возможным, и человек в несколько дёрганных, неуверенных движений протянул руку так, словно готов был в любую секунду отдёрнуть пальцы.       Ободряюще кивнув, огненный тоже протянул руку, медленно, чтобы не испугать, пока между кончиками пальцев не осталось расстояние, сравнимое с толщиной в несколько книжных страниц… Руки застыли, словно бы в невесомости, чтобы спустя несколько томительных секунд пальцы соприкоснулись и переплелись.       Тёплое прикосновение, скользящее от кожи к коже, отозвалось внутри звоном тысяч колокольчиков, наполняя счастьем, которое пролилось тихим смехом. И когда, оторвав напряженный и внимательный взгляд от рук, человек поднял взгляд, в нём была только растерянность…       — … тёплый…       — Хорошо, правда? Не страшно?       — Нет.       — Мне тоже. Теперь я не только слышу тебя и говорю с тобой, но и чувствую… Может быть ты хочешь чего-то ещё? Только скажи, радость моя, я сделаю всё, что смогу.       Снова воцарилась тишина, разбиваемая только участившимся дыханием. Похоже, он хотел, но не сразу решился что-то сказать.       — Раз так… Всё это сон или бред, я не знаю. Но рядом с тобой мне и правда не страшно. Я никогда никого не целовал, и не умею, но…       Взгляд, полный чистого искрящегося восторга был ответом.       — Ты подаришь мне свой первый поцелуй?       Пальцы сжали сильнее, мягко, но требовательно притягивая к себе так, что человек поднялся, нерешительно переминаясь и кусая губы, которые теперь наливались цветом, как и бледные до этого щёки.       Свеча потрескивала, огонёк над ней вытянулся вверх, становясь ярче, когда элементаль закрыл глаза. Они не нужны были ему, чтобы видеть, но он знал, что, когда тебя целуют — их положено закрывать… Вот только человек, вероятно, был в этом столь неопытен, что, прижавшись губами, замер, медленно моргнув… Приливной волной, затопившие новые ощущения близости, дыхания, дрожи, нахлынули, заставляя звучать внутреннюю мелодию, набирающую силу. Повинуясь ей, рука огненного создания обвила плечи, а ноги обхватили бёдра, он чуть склонил голову и открыл рот, раскрывая губы перед собой кончиком языка, как цветочные лепестки, ощущая их вкус и мягкость.       Только теперь, отняв ещё минуту назад такие робкие пальцы, человек судорожно потянулся и обнял, вжимая в себя, раскрываясь навстречу, подчиняясь чему-то древнему и безусловному, поднимающемуся сейчас из глубины.       Он всё ещё не понимал сам, что делает и зачем, ему просто хотелось, чтобы этот горячий рот не отрывался от его губ ни на секунду, чтобы тот, к кому он испытывал столько нежности, задыхался от того, как язык щекочет нёбо, сталкивается с его собственным, словно играя, и вновь отступает, оставляя смутную нарастающую жажду.       Огненный и не ожидал, что его счастье сам станет гладить его грудь, плечи, сжимать шею, пропускать сквозь пальцы волосы, рассыпая своими касаниями миллион острых искорок — похоже, хоть человек был ещё и «словом», но и в едином слове может скрываться немало страстного нетерпения. Того, с которым он сейчас поспешно расстегивал наощупь тесную жилетку, рванул пуговицы на рубашке, одна из которых запрыгала по столу, слетела с края и откатилась… Было очевидно, что больше он не возражает против любых прикосновений, и можно было не спрашивать о каждом в отдельности. Да этого всё равно бы и не получилось теперь, когда, окончательно забыв про стеснение, мужчина с упоением целовал его, закрыв глаза.       Было странно для того, чью суть составляло яростное пламя, сейчас гореть только изнутри, ощущая бесконечно растущее напряжение, ведь они почти стали с его радостью единым целым. Жажда превратилась в изнурительную, болезненную потребность в освобождении — элементаль чувствовал, как созданное им воплощение всё-таки становится жарче, как он не пытался беречь хрупкое тело под своими руками, не давая выплескиваться полутора тысячам своих градусов на его нежную белую кожу.       Чем сильнее его сжимали в объятьях, чем более откровенно человек притирался бёдрами, выдыхая медленный чувственный стон, тем невыносимей становилось сдерживаться. Он обещал, что не обожжёт… Что будет касаться правильно, вот так, по мягким рыжим волоскам на груди, по твёрдому прессу, ниже, до острой косточки… Пока не увидел с ужасом, как вслед за его пальцами тянется розовый след, наливаясь ожогами… Нет… Нет!!!       В эту секунду он отчетливо вспомнил, как обращался до этого раз за разом сотней пожарищ, как в его огне гибли снова и снова все те, кто вызывал его к жизни, беспечно оставляя без присмотра или поддаваясь его речам… Тогда, после, танцуя в беснующемся пламени, он чувствовал себя всесильным, не задумываясь о тех, кого поглотил, набирая силу, чтобы родиться снова…       Но сейчас всё было иначе. И он лучше погаснет, прервав бесконечную карусель перерождений, обратившись невесомым пеплом, чем позволит себе причинить вред тому, кто, пока ещё не чувствуя боли, дарил сейчас столько искренней, неловкой, но оттого только более ценной и бесконечно желанной ласки, самозабвенно и доверчиво…       Последний раз вдохнув полной грудью мгновенно воспламенившийся внутри воздух, отстранился, ещё на мгновение задерживая взгляд, прошептал, глядя прямо в затуманенные страстью янтарные глаза:       — Прощай, радость моя, я не могу обменять свою жизнь на твою. Я так счастлив с тобой, но сейчас мне пора погаснуть… — дотянувшись до догоревшей едва до половины свечи, огненный плотно сжал фитиль и рассыпался серым горячим пеплом, загасив породившее его пламя…

Запрокинутым солнцем слепящего дня, Меднотелым звоном быков, Я с тобой говорил языками огня — Я не знаю других языков. И в лиловом кипящем самуме Мне дано серебром истечь: Я принёс себя в жертву себе самому, Чтобы только тебя изречь. Радость моя, подставь ладонь, Можешь другой оттолкнуть меня. Радость моя, вот тебе огонь, Я тебя возлюбил более огня. Верное имя откроет дверь В сердце сверкающей пустоты. Радость моя, ты мне поверь — Никто не верил в меня более, чем ты.

      Он родился под щелчок, с которым кресало ударилось о кремень, высекая искры, упавшие на трут, от которого уже разогрелся фитиль большой восковой свечи…

Радость моя, подставь ладонь. Радость моя… Вот тебе огонь…