В Пусане обычно жарко

If you go, I go with you

You gave all you had to give

Don′t mind all these silent tears

Should've spent so much more time with you

Days turn to years now, deal with memories, how?

Skan — Goodbye

В тот момент, когда жизнь начинает идти ко дну, Юнги решает, что нужно вернуться к истокам. Пересмотреть все жизненные решения, может. Сделать вид, что собираешься начать с начала, приняв к сведению все свои ошибки. На самом деле, возвращаться к истокам в таком случае не так уж и обязательно, но Юнги все равно берет короткий недельный отпуск, поругавшись с начальником, который в этот самый отпуск не отпускал его два года, апеллируя тем, что «без тебя весь отдел встанет», и покупает билет до Тэгу. А отдел пускай стоит, раз ноги без него отнимаются. Зарплату задерживают на два дня, но Юнги решает, что какая к черту разница, если он вот доедет до родительского дома, а там и подождать денек не страшно. Денег по иронии только на билет на поезд KTX и хватает, а еще на скромный ужин, который пушинкой проваливается в желудок. Наверное, не стоило покупать новую стереосистему неделю назад, но кто ж знал, что Юнги приспичит куда-то ехать. Или что мудак начальник покривит лицом и решит потрепать ему нервы задержкой зарплаты. И не только задержкой зарплаты — накануне того дня, когда он собирался уезжать, ему присылают на почту ссылку на проект, который они должны были закончить еще неделю назад, и приписывают, мол, подкорректируй циферки, а то у нас не сходится. Юнги — готов и циферки подкорректировать, и выражения чужих лиц, подправив их кулаком, но все равно со вздохом садится за ноутбук, хотя хотел просто сериальчик, блять, посмотреть. Как итог — идеальные циферки, но максимально помятое лицо, потому что не спал всю ночь. Если долгожданный отпуск — он вот такой, то нахуй такие отпуска не сдались. В поезд Юнги вваливается мешком; занимает свое место возле окна и сразу же закрывает глаза. Не выспался вчера — так выспится в эти несчастные два часа, пока поезд едет до Тэгу. Он закрывает глаза, устраиваясь поудобнее, и вовсю представляет себе уютную постель в своей комнате, где мать наверняка так и не сняла его постеры с Linkin Park, представляет вкус домашних чамчи паб. Он родителей предупредил одним только коротким сообщением, потому что знает, что те будут рады ему в любое время года и суток. Не можешь понять, что не так, — возвращайся к истокам. Так же говорят? Юнги все бросает, чтобы к этим истокам вернуться, но почему-то просирает все на первом же вежливом прикосновении проводницы, которая удивленно толкает его и говорит «ачжосси, мы приехали». Во-первых, он нихуя не ачжосси, потому что ему недавно двадцать пять стукнуло, во-вторых, а не охуели ли вы случаем, а, в-третьих… Он с вытянувшимся лицом оглядывается на вагон, в котором почти никого не осталось — только одинокий парень-студент задерживается в раздвижных дверях, бросая почему-то обеспокоенный взгляд в его сторону, и не менее обеспокоенная проводница. Юнги поднимается с места и снимает с полки рюкзак; не может не перестать озираться по сторонам, так как чувствует — что-то не так. Что-то, блять, как обычно в его жизни пошло не так. Поезд идет из Сеула прямиком в Пусан, делая короткие остановки в Тэчжоне и Тэгу, а если вагон перед ним пустой, то… — Блять, — роняет Юнги, когда таращится на висящую над его головой табличку «Центральная пусанская станция». — Охуенно, — и даже добавить нечего. Он уснул и проебал Тэгу. Звучало бы иронично, будь он в каком-нибудь подростковом романе, но Юнги — прямо посередине очень грустной взрослой прозы без романтической линии, где главный герой просто хотел добраться до дома и нормально пожрать. Когда-нибудь кто-нибудь в правительстве сделает реформу в ржд, и сотрудники поезда начнут проверять билеты у всех и своевременно, но явно не в этом десятилетии. Он поправляет рюкзак и достает из кармана телефона. Сдох. — Чудесно, — противно улыбается Юнги, — не, реально пиздато, лучше не придумать. — У вас все в порядке? — спрашивает кто-то сбоку. — А? — угрюмо разворачивается он на голос и признает в говорящем парня-студента, который выходил из вагона последним. Только по яркой куртке запомнил, честное слово. — У вас все нормально? — повторяют свой вопрос, и Юнги даже немного удивляется спокойности незнакомца. Будто он каждый день рассыпается в своей бесценной участливости. — Нормально, — отмахивается Юнги и садится на скамейку; начинает прикидывать, сколько еще ему на ней сидеть прежде, чем он дождется нового поезда. — Блять, — следом приходит осознание, что зарплату так и не выслали, а в кармане только десять тысяч вон. Ну, и совсем немного на проездном. Незнакомец почему-то присаживается рядом и противно шаркает подошвами кроссовок. Снимает со спины рюкзак, ставит на колени и обхватывает его руками; наклоняется вперед, чтобы заглянуть Юнги в глаза, чем неимоверно его раздражает. — Точно нормально? — Слушай, пацан, — Юнги скрипит зубами, ибо правда, ситуация такая, что самое время выть и на пилоне танцевать в надежде на лишнюю сотку, — что тебе надо? — Простите, — мгновенно тушуются в ответ, — просто подумал, что вам нужна помощь. — Не нужна, — огрызается он. — Понял. Извините, — парень поднимается со скамейки и начинает быстрым шагом идти в сторону выхода. Юнги снова шарит рукой в кармане. Глядит на экран разрядившегося телефона и обреченно вздыхает. Конечно же, ему нужна помощь. Но господь бог не одарил умением быть вежливым с незнакомцами, хотя в детстве мать по губам за это била. Мать по губам била, а вот Юнги делал стремную рожу и корчил гримасу вслед всем, кто ему не понравился. Спойлер: ему никто не нравился. — Подождите! — он нагоняет парня, который минутой ранее интересовался, все ли у него в порядке; останавливается, тяжело дыша и едва не роняя тяжелый рюкзак себе под ноги. На него оглядываются, приподнимая брови. — Уже на «вы»? Юнги упирается языком во внутреннюю сторону щеки и заставляет себя не бульдозить на самом старте. В принципе, саркастичный вопрос незнакомца вполне уместен — именно он был тем, кто начал панмалить без веских на то оснований и быканул на предложение помочь. — Прости, — давит он из себя. — Ничего страшного, — к нему разворачиваются и с улыбкой склоняют голову к плечу. — Так тебе все-таки нужна помощь? Ага, вот так, значит. Панмалем на панмаль в качестве мести, которая пока служит аперитивом. Пока что не страшно, с этим можно работать, Юнги вполне в состоянии потерпеть. — Я проехал свою станцию. — Это я уже понял. — А еще у меня телефон разрядился, — он начинает кусать губу; понимает, что так проявляется желание закурить. Парень перед ним оглядывается, потом возводит взгляд к потолку. Явно что-то прикидывает про себя. Они стоят почти на выходе с вокзальной станции, и Юнги видит позади чужой спины стоянку такси. Будь это Тэгу, он бы прыгнул в одну из машин и — будь здоров. Спал бы в родной постели, предварительно слопав вкусный ужин. А мать ему наверняка уже звонила много-много раз. Господи, что он уже успела себе напридумывать за последний час? — Можешь позвонить с моего, — жмет плечами незнакомец и снимает с плеча рюкзак, чтобы достать из него телефон. Телефон достает, но Юнги не отдает почему-то — таращится на экран смартфона с расширившимися глазами. — Бля, — слышит он тихое. — Прости, — чужой голос становится громче, — мой тоже разрядился. А банку я оставил дома. Боже, — слышится нервный смешок, — неловко вышло. — О, — Юнги округляет губы и замирает. Вот это да. И правда неловко. И что теперь делать? Бегать во всему вокзалу искать работающую розетку? Да ради бога, пожалуйста, но у Юнги с собой нет штепселя — только провод. Причем от дешевого телефона. — Что ж, — он немного разворачивается, упираясь взглядом в машины такси, маячащие за выходом, — в любом случае, спасибо, что вызвался помочь. Он прыгнул в предпоследний поезд, который следовал в нужном ему направлении. Вряд ли даже сейчас, в первом часу ночи, он сможет купить билет на обратный билет до Тэгу. Он стоит истуканом на пусанской станции и прикидывает, что сможет сделать на последние десять тысяч вон. Прописаться в самом дешевом гощивоне — и то вряд ли. Только купить бутылку соджу, дешевый рамен и пачку сигарет. А на последние деньги на проездном — доехать до какого-нибудь всратого парка, где засядет на ближайшие сутки в ожидании зарплаты. Перспектива лучше не придумаешь. — Первый поезд в пять утра. Ты куда ехал? — спрашивают у него. — В Тэгу, — отзывается Юнги, — но какая вообще разница, если обратный билет я не смогу купить до послезавтра. Зарплату задержали. Билет купил на последние деньги, — и сам не знает, зачем сообщает подобную информацию незнакомцу. Хочешь разобраться в причинах — возвращайся к истокам. Юнги попытался, но вернулся в момент, который этим истокам предшествовал. Он знает, что его мать родом из Пусана. Но сам в этом Пусане был лишь пару раз — да и то проездом. Юнги слышал, что здесь красивые пляжи, потрясающие побережья и маяки на них. А еще здесь всегда пахнет жареными кальмарами, где бы ты ни находился, потому что их в качестве закусок продают почти во всех забегаловках. — В Тэгу, значит, — тянет незнакомый парень в ответ, — недалеко совсем. — Предлагаешь пойти пешком? — усмехается Юнги. — Не, — его совершенно беспардонно хватают за локоть и начинают тащить к выходу. — Пойдем-ка лучше. — Чего? — он предпринимает попытку вырваться. — Ты куда меня тащишь?! — Ты в Пусане бывал раньше? — оглядываются на него. — Скорее нет, чем да, — Юнги прекращает попытки вырваться, когда его подводят к одному из такси на стоянке. — И планов, я так понимаю, у тебя тоже нет? — незнакомец улыбается. — Нет. Но я никуда с тобой не поеду, — мрачнеет он. — Предпочтешь двое суток сидеть на вокзале? Юнги взвешивает про себя все за и против и сам забирается в такси. Что ж, если его завезут на окраину, то у него все равно отбирать нечего — денег нет, — а телефон и тот старый и паршивый. — Меня Чон Чонгук зовут, — сообщают ему, хлопая дверью/ — Мин Юнги, — представляется следом. — И часто ты незнакомцев в такси тащишь? — Сегодня первый раз, — говорит Чонгук и называет таксисту какую-то незнакомую станцию метро. Август с самого начала выдался каким-то дурацким: душный, влажный, противный. Юнги постоянно глядел в окно офиса и представлял, а как оно там сейчас, в Тэгу, в котором он не был уже несколько лет — обычно родители сами к нему приезжали, но никак не он к ним. И стоило ему в последнюю неделю лета решиться на отпуск, как тот начался так, как начался: с задержанной зарплаты, с пропущенной станции, с разряженного телефона. И с непонятного Чонгука, которого он знает десять минут и который посадил его в такси, что следует теперь по неизвестному направлению. Лучший август десятилетия, не иначе. — Так ты правда не видел Пусан? — Лучше скажи, куда мы едем, а потом я отвечу на все твои вопросы, — отзывается Юнги, про себя прибавляя «почти», потому что откровенным он быть не намерен. И так уже достаточно сказал. — Пожрать мы едем, — улыбается Чонгук. — Не знаю, как ты, а я скоро сдохну от голода. — Времени почти час ночи, какое жрать? — усмехается Юнги в ответ. — Тебе разве домой не надо? — он обращает свой взгляд на улыбающегося Чонгука. — Ну, ты как студент выглядишь. Подумал, что ты к родителям приехал. — Почти, — снисходительно соглашаются с ним. — С ними я тоже увижусь. Но на самом деле я приехал на день рождения друга. А потом Чонгук отворачивается к окну: так, чтобы не беспокоить себя ощущением чужих взглядов на своем лице, и так, чтобы не отворачиваться целиком, ложно давая понять собеседнику, что не хочет продолжения разговора. Юнги разговор не продолжает — только рассматривает чужой профиль несколько секунд, а затем отворачивается к окну сам. Думает, что Чонгук и правда выглядит, как первокурсник. Да и кем он еще может быть? Только эти зеленые девятнадцатилетние подростки могут позволять себе настолько спонтанные абсурдные поступки — затащить незнакомца в такси. Рука сжимает уже нагревшийся от его тепла разрядившийся телефон. Сердце — холодит мысль о несостоявшемся возвращении к истокам. А так ли оно нужно, возвращение это? Юнги поджимает губы и упрямо смотрит в окно, цепляясь взглядом за каждую деталь проносящегося мимо пейзажа. Может, и не нужно. Но он вернулся. Вернулся, но… не совсем. Такси тормозит через двадцать минут. Юнги, вывалившийся наружу, не может не отметить яркость огней улицы. Говорят, Сеул не спит. Но Пусан, кажется, решил отобрать у столицы часть лавров. — Здесь студенты обычно гуляют, — Чонгук закидывает ему руку на плечо. По-свойски так, словно они сто лет знакомы. Юнги чужую руку мгновенно скидывает, на что получает короткий смешок. Чонгук заглядывает ему в глаза с улыбкой, а затем щурит свои, немного приближаясь. — Не нужно быть таким колючим, я все-таки вызвался тебе помочь. — И чем ты поможешь? — приподнимает брови Юнги. — Пока что ты только увез меня подальше от вокзала, до которого добраться обратно у меня нет денег. И, к слову, не забывай об субординации, — он сам противно улыбается, приближая свое лицо в ответ, чем заставляет Чонгук удивленно отпрянуть. — Я тебе хён. Так что не называй меня по имени вот так просто. — Да ладно? Тебе сколько, двадцать? — тот закатывает глаза. — Двадцать пять, — поправляет Юнги. — И любой другой «хён» тебе бы за такой бессовестный панмаль переломал ноги. Чонгук смотрит на него пару секунд, а затем отворачивается, пряча улыбку. Ладно, возможно, Юнги не собирался ломать ему ноги — просто хотел увидеть реакцию на свои слова. И он ее видит. И она ему нравится. — И что же такой взрослый дядя делает в Пусане без денег? — уточняет Чонгук, когда тетушка из местной забегаловки приносит им огромную порцию мяса. — А почему такой маленький студент кормит такого взрослого дядю в этом самом Пусане? — приподнимает брови Юнги, не собираясь сдаваться. — Ладно, твоя взяла, — на него указывают щипцами для мяса, — признаюсь, мне просто было скучно. — Скучно? — удивляется Юнги. — Именно, — щипцы для мяса продолжают указывать на него, а потом пару раз цокают друг о друга; Чонгук со вздохом начинает выкладывать на жарильню чеснок и порезанный лук. Сосредоточенно наблюдает за жарящимися овощами минуту и спешит их перевернуть. — Скучно было, да, — он поднимает взгляд. — Мне, знаешь, по жизни заняться нечем. Только и мечтаю, как бы спасти очередного хёна без денег. — Ясно, — смеется Юнги, складывая на груди руки; смотрит на человека напротив и едва не заходится в приступе хохота. А этот ребенок не так прост. — Уел, так и быть. Дальше что? — На, поешь, — Чонгук выкладывает ему на тарелку жареные овощи и переключается на мясо, начиная аккуратно выкладывать его на жарильню. — А денег тебе сколько потом вернуть? В двойном размере? — щурит он глаза. — Вернешь, как сможешь, — чужие плечи безразлично пожимаются. — И сколько сможешь. — А вот подачки незнакомцев мне точно не нужны, — наклоняется через стол Юнги. — Но все же ты здесь, — с готовностью улыбается Чонгук, а затем, немного подумав, немного приподнимается на месте, чтобы приблизиться к Юнги, который дергается, поняв, что его личное пространство нарушили. — И ты здесь останешься, — шепчет Чонгук. — На какое-то время, — он садится обратно и как ни в чем ни бывало переворачивает мясо. А у Юнги абсолютно точно правое легкое отказало. Он ничего толком так и не узнает о Чонгуке за следующие несколько часов. Наверняка он знает только то, что он — студент, у него классные родители, здоровский школьный друг, который позвал на вечеринку. А еще, что он — красивый. До безобразия просто. Именно об обреченном и безупречном безобразии Юнги и думает, когда просыпается в чужой кровати и в чужом городе. С чужими людьми. И с чужими чувствами. Он неловко садится на футоне и трет глаза, пытается нашарить свой телефон, который обещали зарядить. Десять пропущенных звонков от матери, семь смс. Тринадцать сообщений в катоке от приемной сестры. Юнги прикрывает глаза на секунду, а затем печатает быстро матери: «Я в порядке. Простите, что не отвечал. Приеду позже». Он оглядывается на спящего Чонгука, который после его натянутого взгляда сразу же раскрывает глаза и садится. Они смотрят друг на друга, и это максимально неловко. — Доброе утро, — смущенно кивает Юнги. — Обычно сначала спят друг с другом, а уже затем знакомятся с родителями, — Чонгук потягивается, — но у нас все наоборот, видимо. — Чего?! А вернуться к истокам — это как? Это вспомнить себя прошлого, дать ему шанс? Присесть возле разбитого корыта. Поплакать, может. Пожалеть себя, потому что не смог справиться. Пожелать начать сначала. Что это — вернуться к истокам? Это дать себе шанс или захотеть его получить? Он все еще не знает о Чонгуке ничего. Знает, что он студент, знает, у него добрые родители, которые согласились приютить на ночь «сокурсника». Знает, что у Чонгука через пару дней начинается новый семестр. И что его ждет лучший друг, чтобы отпраздновать день рождения. Чего Юнги не знает — так это того, почему Чонгук ему помог. День рождения оказывается не так уж и плох. Юнги на халяву объедается пиццей и опустошает четыре банки с пивом прежде, чем Чонгук хватает его за руку и говорит: «Время расплачиваться». И сажает его в тачку с откидным верхом. Пьяные студенты кричат, размахивают руками, призывают водителя «выпить хотя бы глоток». Пьяные студенты кричат, размахивают руками, обжимаются, целуются. И Юнги совершенно не понимает, что делает здесь. А потом незнакомый Чон Чонгук подхватывает его под руки и тащит прочь из тачки с целующимися студентами, чтобы усадить рядом с собой на песке и указать на море. — Ну как, неожиданно? — Что неожиданно? — уточняет Юнги и набирает полную грудь воздуха, оборачивается. — Ты или море? — Море, конечно же, — доверительно шепчет Чонгук, и он не может с ним не согласиться. Вернуться к истокам — это больше не бежать от дождя. Это дать ему обрушиться на тебя. Это дать ему позволить тебе промокнуть до нитки. Продрогнуть, может. Замерзнуть насмерть. Пусан куполом закрывает ливень. Он начинает лить так сильно, что Юнги почти пугается. Накрывает лоб козырьком ладони и бросает неуверенные взгляды наверх. Он хочет дернуться назад, к машине, но Чонгук удерживает его запястье, тянет на себя. Волосы мокнут, одежда тоже. Юнги растерянно моргает, когда к нему приближаются и складывают над их лицами козырек из двух ладоней. — В Пусане обычно жарко, — говорит Чонгук; с его нижней губы капает крупная дождевая капля, когда он улыбается, — но ты, видимо, решил привести к нам свой сеульский дождь. — Я вовсе не… — начинает возмущаться Юнги, но спустя мгновение замолкает, когда Чонгук легонько отталкивает его от себя, заставляя потонуть в песке. — Ну же, давай, — подначивает Чонгук, — ты же умеешь, я знаю! — Умею что? — хмурится Юнги. — Танцевать же, — его дергают на себя, и он едва не путается ногами в глубоком песке. Возвращаться к истокам — это вспоминать, кем ты был. Юнги не хочет. Ему не нужно раз за разом воскрешать в своей памяти то, как много раз он проебался. Он не хочет чувствовать себя бременем. И он вернулся, чтобы доказать себе, что бременем никогда не являлся. Он вернулся к истокам, чтобы закопать их в песке и сказать им, что он уже давно другой. Другой ли он? Хочет ли он быть другим? Чонгук смеется, когда Юнги поддевает носком кроссовка песок и кидает в его сторону. Их неловкий пляжный танец становится глупой потасовкой, в которой каждый хочет сделать больнее другому. Но на самом деле нет. — А ну-ка! — Юнги собирает полную горсть песка и кидает в Чонгука, а тот на автомате отворачивается, накрывая ладонью глаза. — Боже, прости! — он сразу же подбегает ближе, но, едва он это делает, Чонгук выглядывает из-под своей ладони и улыбается. — Да пошел ты! — В Пусане должно быть жарко, — задумчиво говорит Чонгук, когда они лежат рядом на песке, — но ты реально приволок из Сеула муссонные дожди. — Ты это уже говорил, — Юнги уже не злится. — Лучше скажи, кого сам приволок. — Кого я приволок? — он чувствует, как песок рядом проминается, когда человек сбоку меняет положение; Чонгук подпирает ладонью подбородок и криво улыбается. Возвращаться к истокам — это позволить себе это сделать. Это усомниться в себе и возжелать найти ответы в том человеке, кем ты был раньше. Но этот человек никогда тебе не ответит. Ведь он — то, кем ты не стал. — Своих демонов я приволок, — тихо говорит Чонгук. Он знает, что Чон Чонгук — студент, что у него классные родители и есть сестра. Что он приехал в родной город на день рождения друга. Юнги знает, что Чонгук — до омерзения сочувствующий и желает помочь каждой потерявшейся душе. Юнги знает, что Чонгук — красивый мираж, до которого ему даже в беспроглядной пустыне никогда не дойти. Что Чонгук — тот, кем ему никогда не стать. В уголок левого глаза прилетает песчинка, когда Чонгук приподнимается и обиженно кидает в него горсть песка. — Про своих демонов так и не расскажешь? Юнги смотрит в загазованное небо без звезд. Представляет перламутровые огни города, что заперты в смоге. И тяжело выдыхает. Прикрывает глаза, когда их начинает щипать. — Я просто выдохся. Потратил всего себя. Я сгорел и не знаю, как быть дальше, — Юнги открывает глаза, поворачивает голову вбок, чтобы рассмотреть чужое лицо. — Я не знаю, где себя искать. Стоит ли жить ради кого-то? Чтобы почувствовать смысл? Чонгук с едва заметной улыбкой разглядывает его лицо, а потом наклоняется, раскрывая рот. Явно хочет что-то сказать, но вместо слов почему-то легко смеется. Юнги чувствует укол под сердцем. — Никогда не живи ради кого-то, — запястье сжимает горячая ладонь. — Только ради себя живи. Ты никогда не перегорал, это была лишь одна из спичек в коробке. Достань следующую. И зажигай ее только ради себя. Через несколько часов Юнги на карту переводят зарплату. Он покупает билет на поезд через телефон и не прощается ни с кем из тех, кто был на вечеринке. Хочет бесследно исчезнуть, но Чонгук ему не дает. — Ты же понимаешь, что придется вернуть деньги? — на Юнги обижено смотрят. — Верну, — улыбается он, — как только до дома доеду. — Вот так просто? — удивляется Чонгук, подходит ближе. — И ничего не скажешь напоследок? Возвращаться к истокам — это принимать самого себя. И понимать, что нет никаких истоков, есть просто ты. И тебе нужны вещи, которые ты привык видеть неважными. И которые когда-то казались мусором. Но сейчас они — то, что заполняет пустые пазлы на картине твоей одинокой души. Чон Чонгук — студент из Сеула, который приехал на праздник к другу детства и заодно увидеть родителей. У него есть смешная собака и хомячок, которого он отдал другу детства. Он хорошо учится, мало пьет и не курит. У него красивые руки и татуировка полумесяца на запястье. У него нет девушки, у него безумно красивые глаза, а еще он зачем-то целует Юнги перед тем, как тот садится в поезд. И оставляет этот поцелуй так глубоко, что Юнги не может не вспоминать о нем месяцами. — Пока! — машет Чонгук через стекло; Юнги его не слышит, но читает по губам. — Я тебе потом переведу деньги! — он приподнимает телефон, указывая на него, а следом застывает. Юнги понимает. Они не обменялись номерами. Просто не успели. Он подскакивает с кресла, бежит по проходу, чтобы успеть за уходящим поездом. Видит, что Чонгук бежит тоже. Но останавливается. Ухмыляется и машет ему вслед, высоко подняв руку. А Юнги так и стоит в переходе между вагонами, чувствуя себя совершенно уничтоженным. Смотрит на Чонгука до тех пор, пока тот не пропадает из виду. Желание вернуться к истокам переоценено. Юнги в своих истоках ничего не видит больше. Он хотел начать заново, но продолжает мыслями возвращаться в Пусан. На чужую вечеринку. И в общество человека, который сказал ему, что смысл нужно искать не в других, а в себе. А где смысл в нем? И зачем был этот поцелуй? Для чего? Чтобы всех демонов внутри запечатать? Получилось хреново. Осень сменяет зима, зиму — сменяет весна. Юнги — готов плюнуть в лицо тому, кто включает лето. Три месяца безысходности. Три месяца лживого начинания с начала и напоминаний, что не смог. А где в принципе начинается и заканчивается чертово лето? Там, где понадеялся, или там, где остался ни с чем? Чон Чонгук, кажется, все еще студент. Юнги никогда не пытался узнать его контакты или адрес. Не пытался узнать, есть ли кто-то, ради кого он готов отдать жизнь. Юнги никогда ничего из этого не узнавал. Но вечером тридцать первого августа садится на предпоследний поезд по Пусана, пытаясь рассмотреть свои истоки. Истоков нет. Есть только люди, которые решили, что их определяет их прошлое. Но оно не определяет, оно — только один из тех бесконечных саванов, что мы надеваем на себя, отправляясь на смерть. Никто не должен умирать. Особенно, если есть, ради чего жить. И это что-то — ты сам. Юнги проверяет телефон, переполненный сообщениями и пропущенными звонками; выходит из поезда. Глубоко вздыхает, вспоминая те места на побережье, куда его водили. Улыбается, когда понимает, что приехал в Пусан в день рождения чужого друга, которому не купил подарок. — Хён? Он задерживает дыхание, слыша чужой голос. Думает об истоках и том, что начало своей жизни можешь определить только ты сам. Юнги оглядывается. Юнги оглядывается в последний раз.