False insensibility

Когда человек не сходится характером с кем-то определённым — это нормально. Но когда он не сходится характером со всеми — это уже проблема...

Крупные хлопья снега падают, кружась, с глубокого синего неба. Озноб пробирает тело, заставляя лихорадочно трястись. Холодная бетонная стена за спиной, ощущение полной безысходности и пульсирующая тупая боль в затылке — сейчас это, кажется, единственное, что позволяет Вару с уверенностью сказать: "я живой, мать вашу!". И он бы сказал. Если бы не противный привкус крови на языке и подступающая к горлу кислота. Валет небрежно размазывает ладонью кровавый подтёк под губой. Будто бы ему нужно лишний раз напомнить себе, что только что случилось. В голову снова резко стреляет, отчего он сдавленно стонет и неприязненно морщит лицо. — Да чтоб тебя... — раздражённо шипит Вару, жмурясь от очередного приступа сильной боли. В ушах звенит, на обратной стороне век пляшут разноцветные круги. Регулярные драки — а точнее побои — уже давно стало для него чем-то привычным, будничным. Как почистить зубы, так и сходить выхватить очередную порцию знатных пиздюлей за школой. Вару знает, что сам виноват. Вечно он лезет на рожон. Даже как-то подло получается, что подобные мысли появляются именно в такие моменты. В моменты, когда он жмурится от боли. Жалкий и беспомощный. В моменты, когда вся дурь выбита из головы. Когда есть время, чтобы наконец подумать о завтрашнем дне. Они держатся в голове всю бессонную ночь, зудят под йодовой сеткой, тупой болью пульсируют в затылке... А ближе к утру снова куда-то теряются. И так по кругу. Что-то снова противно щипет в носу. Вряд ли это вина, или раскаяние или что-то там ещё, что должно заставить его чувствовать себя паршиво. Это, скорее, такая жгучая помесь обиды, лёгкой злости, нарастающей боли... И чувства неизбежности, ведь скоро снова должно произойти то, за что он больше всего ненавидит такие эпизоды. Но пока ничего не происходит. Валет сидит неподвижно, мысленно собираясь с силами. Так... Рывок, и!.. Ничего. Только голова сильней болеть стала, будто сковородкой огрели. Ну, он хотя бы постарался... Холодный зимний воздух режет лёгкие. Во рту стоит привкус металла: похоже, нос ещё кровит... Он вновь закрывает глаза. До ушей доносится звучный хруст снега. Повернув голову вбок, Валет замечает неумолимо приближающийся расплывчатый тёмный силуэт. — Не-ет... — Вару недовольно закатывает глаза, — твою мать, ну только не сейчас... Звуки слышатся всё чётче. Размеренный тяжёлый шаг и тихое, но разборчивое бормотание: "Ну, кто бы сомневался...". — Вставай, — слышится до боли знакомый голос над головой. Вкрадчивый и требовательный. Густой бас режет слух, заставляя брови Валета сойтись на переносице. Даже с закрытыми глазами он понимает, кто сейчас, — наверняка с выражением крайнего презрения, застывшем на лице — стоит над его подбитой тушкой. Губы растягиваются в кривой ухмылке. Бледная ладонь с широко растопыренными пальцами взмыла вверх, будто говоря: "давай, возьми меня!". Но месседж, похоже, не дошёл. — Ну же... Ты что, даже не протянешь руку помощи своему любимому братцу? — состроив жалобную моську спрашивает Валет. Широкая мозолистая пятерня хватает его ладонь, другая берёт под локоть. И снова уже пройденный этап: резкий рывок и... Хрупкое равновесие, зыблющееся на одних только тонких ватных ногах вмиг восстановлено. — Идти можешь? Или мне тебя ещё на руках до дома донести? — презрительно скалясь, бормочет Пик. — Ой, как бы ты не надломился!.. — язвительно парирует Вару, пряча руки в карманы куртки, — пойдём, Брюзга. Молчаливой процессией Пиковые идут домой. Злые, уставшие и замёрзшие. Тонкий наст звучно хрустит под тяжёлыми шагами. Ноги то и дело проваливаются в рыхлую снежную кашу. Сутулые фонари устало освещают путь. Вдали слышится нарастающий гул проходящего поезда. Такой далёкий и протяжный. Но до ушей доносится только фантомное эхо, застывшее в морозном зимнем воздухе. Дует промозглый ветер, лают беспокойные сторожевые псы. А они молчат, долго и упорно пытаясь игнорировать существование друг друга. Молчание сейчас кажется ничем иным, как спасением. Слышится звонкое бряцанье ключей. Что, уже пришли? Так быстро? Чёрт... Остаться бы тут на подольше. Уж лучше навсегда замёрзнуть будучи объятым колючими объятьями стужи, чем морозным взглядом своего "наилюбимейшего" старшего брата. Вару специально замедляет шаг, пытаясь отсрочить неизбежное. Хрустит под ногами тонкая наледь. Слышится противное пищание домофона. Дверь поддаётся с большим трудом, скрипя плохо смазанными петлями, и открывает проход в тёмный зев подъезда. — У тебя что, стоп-кран в голове нажали? Мне тут тебя долго ждать? — недовольно ворчит Пик, буравя Вару тяжёлым взглядом. В ноги будто спицы вставили. Не идут и всё тут! Но под грозным надзором Восьмого пойдёт даже колясочник. И Валет идёт. Вальяжно, неспеша. То ли, чтобы позлить брата, то ли, чтобы показать, что у него тоже есть какая-никакая гордость. Парень демонстративно заходит в подъезд. Ни о каких любезностях не может быть и речи. Дверь закрывается с натужным стоном ржавой пружины. Тяжёлый спёртый воздух ударяет в нос. "Дом, милый дом..." — язвительное замечание Валета тихим эхом резонирует между обшарпанных стен подъезда. Скрипит дверной замок. Восьмой открывает дверь и проходит во мрак квартиры. — А мать ещё... — осторожно начинает Вару, встав в дверях. — Нет, — резко отрезает Пик, вешая куртку. — А... — Хуй на! Что ты встал как вкопанный? Раздевайся, тебе раны обработать нужно. Пиковый Король заворачивает в ближайшие двери, бросив вслед небрежное: "Дверь закрой! Не в лифте родился!" — Тоже мне, медбрат доморощенный... — фыркает Валет, хлопнув дверью, — может, ты ещё и роды принимал? Насквозь промокшие ботинки, слетев с ног, грузно ударяются о пол. Летит на вешалку мокрая шапка, за ней куртка. Прошлëпав в мокрых носках в зал, Валет угрюмо плюхается на диван. В комнате витает "больничный" аромат. Запах горьких таблеток, терпкого спирта и сладких микстур смешался в этот ни с чем не сравнимый смрад, от которого кружится голова и начинает казаться, что ты стал свидетелем последствий ожесточëнного преступления против аптечки. Вооружившись парой спиртовых салфеток и тëмным пузырьком с какой-то неопределённой жидкостью, Пиковый Король молча приближается к дивану. Садится рядом. В гробовой тишине слышится тихий треск бумажной упаковки. Притянув лицо Валета за подбородок, он стягивает с него ненужный аксессуар и, не обращая никакого внимания на недовольное громкое: "Э-эй! ", проходитсч по тëмным линиям запëкшейся крови над губой; стирает алые подтëки с подбородка; выбрасывает окровавленную салфетку, открывает новую — и всë это не проронив ни слова. Полное отсутствие вербальной связи, запах спирта, разнëсшийся по комнате и слишком близкое — нет, даже откровенно близкое — расстояние между ним и лицом на против — всë это заставляет Вару чувствовать себя крайне неуютно. Ещё и очки стащил. Сука. Валет сидит, нервно сжимая пальцами небрежно накинутый на диван плед. И всё-таки это молчание его потихоньку доканывает. — Слушай... — осторожно начинает Пятый. В ответ ничего. Красноречивое молчание Восьмого только больше накаляет обстановку. Гнетущая тишина сгущается сильнее, и молчать стало ещё более невыносимо. Тема для разговора как-то сама находится. Скользкая и не самая удачная. — А я... Правда невыносимый? — с лëгкой надеждой в голосе спрашивает Вару, но тут же осекается и, беззаботно пожимая плечами добавляет: — Не то, чтобы меня сильно это интересовало, просто... На секунду отвлекаясь, Пиковый Король внимательно выглядывается в глаза Валету. — Терпимый... Пока, — отвечает он, промокая разбитую губу спиртовой салфеткой. — "Пока"?.. — сдавленно шипит Валет, машинально дёрнувшись. — Пока с закрытым ртом сидишь и не нарываешься... Да сиди ты ровно! — Да как тут ровно посидишь? Больно же! — Ой, что правда? К твоему сведению, перекись закончилась ещё на той неделе. Угадай, по чьей милости? — Мне правда очень жаль, что так получилось, ясно? — пытается оправдаться Вару. — А мне очень жаль, что я не один в семье — хлёстко отвечает Пик, хмурясь пуще прежнего. — Меня-то, хотя бы точно хотели! — хвастливо заявляет Валет, задирая нос, однако лёгкий шлепок по затылку сразу сбивает с него всю спесь. — А-ай!.. — Голову не запрокидывай!.. В комнате снова устанавливается молчание. Всë так же протяжно завывает ветер, и часы на стене отмеряют секунды параноидальным тиканьем. Тик-так. Тик-так. Но ощущается она после этой словесной баталии совсем по-другому. Как задумчивое затишье после грозы. Спокойное и умиротворëнное. Прерываемое только только парой задумчиво-печальных глубоких вздохов. — Хоть раз бы сказал "спасибо", что мы тебя ещё никуда не сдали. Единственные, кто тебя так долго терпит, — хмуро отмечает Пик, перестав, наконец, мучить своего брата. — Спаси-ибо, — немного подумав, язвительно цедит Вару сквозь зубы — всë? Ты закончил? — Иди, — сухо отрезал парень, проводив брата холодным взглядом. — Тоже мне, мать Тереза!.. — ядовито шипит Валет, забирая очки и шлëпаяет промокшими ногами вон из комнаты. Ни о каких любезностях, как всегда, не может быть и речи...