Пересолил

Вадик глупо пялился в стенку. Сидел, поджав ногу, на краю кровати и как дурак пырил в стену. Чем заняться не знал. Как мешок сидел. Или как пыльным мешком ударенный. Бортанул его, мудак. Блядь. Внатуре же бортанул! Чёрт. Ну, Поварёшкин! Он выругался вслух, но не стало ни легче, ни понятней, что с собой делать. Потому что кроме ощущения пустой идиотии, замешанной на удивлении от неожиданности поворота, было еще ооочень мерзкое тоненькое ощущение, что это он сам-то и виноват. А это было хуже всего. — Еблан! — выругался он опять, не совсем уверенный, кого имеет в виду. Обернулся на кровать, как будто она могла услышать. Постель была не заправлена с ночи. Мятые подушки, одеяло на сторону, простынь смята. Они еще утром на ней спали… На ней… От досады он резко отвернулся и агрессивно зажевал зубочистку. Говнюк обидчивый. Нааадо же какие мы чувствительные! Подумаешь!.. Блядь. Небось вернется теперь к своему рыжему козлу. Раз он тоже теперь тут рядом. Черт из табакерки. Хоть бы сдох уже, наконец, шизанутый. А этот к нему все липнет. Отлипнуть не может. Тот его уже убил насмерть — нет, блядь! «Ну, Вад, он же мне как брат. Я не могу его бросить. С ним не то что-то. Он хороший, я его знаю». «Не то что-то». Ошибка природы он — вот что-то. Перевести внимание на Разумовского и злиться на него вместо себя было приятно. А этот придурок за ним все бегает. Тот дырок в нем наделал, а этот аж в Сибирь за ним побежал. И теперь, сука, свалил. Тварь неблагодарная. А кто его из этой чертовой Венеции вывез? С того света вытащил? Оказался там по воле дикого случая… Вадик сглотнул. Воспоминания об итальянской «подработке» до сих пор переворачивали все внутри. Когда в подвале какого-то сумасшедшего дворца, который как музей был, блин, как Эрмитаж, в каких-то чумных клетках с кучей трупов, он на полу, в луже крови, вдруг узнал Олега. Так и замер тогда. Забыл, зачем пришел. Просто стоял и моргал, пока его Шурик не окликнул. Тоже там оказался, и Слава, и даже Макс. Шурик сказал, что Разумовский расстрелял Олега в упор. Он еще что-то объяснял про какие-то шахматы, но Вадик уже не слышал. Ярость застлала глаза. Он развернулся, чтобы порвать, уничтожить, голыми руками, зубами глотку перегрызть… Но счастье психа, что его уже увели. И больше он его не видел. Раздался приказ выводить «заложников». Он снова перевел взгляд на тело у ног. Тяжело опустился на колени. Осторожно приподнял его с пола. Он висел в руках, как тряпичная кукла — никакой обычной крепкой подтянутости, которой всегда отличался серьезный Поварешкин — безвольные руки на полу, голова запрокинута. Вадик собрал волю в кулак и взглянул на бледное лицо. Длинные ресницы сомкнуты, скрывая жгучие карие глаза. Навсегда. Вадим не выдержал и прижал его к себе. Плевать, если кто смотрит. На всё плевать. Но остальные были заняты собой: выводили уцелевших, оплакивали друзей или просто пытались поскорее убраться из чертова подвала. Шура, кажется, заметил, но ничего не сказал. А он уткнулся в еще теплую шею, пряча слезы. Кончики коротких черных волос щекотали лицо. Вдруг ему померещилось… Слабо-слабо… Он прижался сильнее… Нет — вот еще!!! Быстро прижал палец и почувствовал — тонкий, еле-еле, но упрямый — пульс!!! — AMBULENZA!!!!! — заорал он, вскакивая на ноги и подхватывая Олега. — Dottore!!! Doctor!!! Doctor!!! СКОРУЮ БЛЯДЬ!!! Никого не видя, он протолкался сквозь толпу к ближайшей карете скорой помощи, которых уже приехало штук десять. Кажется, оттолкнул какую-то девчонку (на ногах, потерпит), загрузил туда Олега, наорал на парамедиков и поехал с ними. По дороге держал капельницу, помогал, чем мог, а главное своим свирепым видом застращал врачей так, что им смелости не хватало даже предположить вслух, что исход, очевидно, печальный. Потом поставил на уши весь госпиталь, угрожая всем — от санитара до папы Римского, если они ему Олега не спасут, и сыпал проклятиями — итальянскими, сколько знал, и крепкими английскими вперемежку с русским отборным матом. А когда врачи и так, кажется, сделали невозможное, закошмарил и их, и медсестер, чтобы они выхаживали Поварешкина, как следует, и сам торчал в палате каждый день, пока Олег не пришел в себя. — Блядь! — снова повторил Вадик с чувством. А он ведь никогда ему об этом не говорил. Просто однажды утром заявился в палату и обнаружил Олега уже в сознании. Так обрадовался, что только и сказал, скалясь: — Привет, мудила! Что, чуть не сдох? Тот ответил тихо-тихо, сипло и очень слабо, так, что у Вадима сердце упало. — А ты какого хера тут делаешь? — Пришел посмотреть, как Волк под себя ходит, — и бесцеремонно завалился на койку. — Пшел вон! — это был все тот же Поварешкин. Ничего, они его подлатают и на ноги поставят. Будет как новенький. «Я не я буду», — подумал Вадим. Поэтому никуда он не «пшел». А забрал потом Олега «домой». Но не в промозглый Питер, а увез в Австрию — на воды, в сосновый лес, где важные немецкие доктора делали всякие акупунктуры и лечебные ванны. Вадиму хотелось лично за каждым шагом его смотреть, носиться с ним, как с маленьким, беречь от всего, что может нарушить выздоровление, самому помогать, быть рядом, быть полезным. Чтобы больше ничего не случилось. Но он боялся обидеть гордого татарина жалостью и сбить моральный настрой бабкиной опекой. Поэтому приходилось держать себя в руках и делать вид, что, в сущности, не с чего и охать, подумаешь — пять дыр, а ты чего хотел, солдат? Пытался дразнить прелестями жизни, чтобы Олег, который теперь мало того, что был еле жив, так еще и депрессовал, воспрял духом и хоть чего-нибудь захотел. На курорте было ужасно скучно — тишь, гладь, божья благодать. Но приходилось терпеть — надо значит надо. И пока Олега ставили на ноги, он валялся на склонах, торчал в барах, развлекал местных фройлен прибаутками на ломаном немецком и в целом чуть не одурел. Но зато, когда повез домой уже почти румяного Поварешкина, решил, что страдания его окупились с лихвой. Они вернулись в Питер. Как голуби возвращаются к своим чердакам, пусть за ними тянется хоть пожар преисподней, они все постепенно снова стянулись в Питер. И Шура со Славой, и даже бешеный Макс. И даже Чокнутый. От него и были все беды. Даже несчастный пацан этот, который его нанял (ну тесен криминальный мир, а?!) и тот мечтал психу отомстить. Сегодня Вадим тоже снова мечтал ему отомстить — но уже по двум причинам. *** Дело было в том, что Олег, как ни странно, терпел его кринжовый юмор и даже смеялся над самыми дебильными шутками, ласково-снисходительно говоря: «Вааад…» И тогда Вадик расплывался зубастой улыбкой, потому что миссия рассмешить сурового Поварешкина выполнена, а самого внутри распирало. Его вообще рядом с этим черноглазым придурком всегда распирало и несло. А еще он ревновал. Страшно. К психу. Который — то ли как брат, то ли первая любовь. Не в силах больше терпеть свою идиотию, Вадик встал и пошел из дома. Потому что, если дело касалось Разумовского, Вадима распирало уже от злости и несло мимо всякого здравого смысла. «Кыр сосичка», — дразнил он утром Олега, пока тот накрывал завтрак, зная, что потом и Олег уже правильно не скажет. А тот сквозь смех, пытался рассказать ему, что у него новая забота и тревога, потому что его «Серый» заскучал просто хакерить и решил делать нового Чумного доктора, и опять притащит себе на голову неприятностей. «И тебе на бошку. И мне», — подумал Вадик, чувствуя, как внутри уже поднимается. — Может великий Разгей Серумовский со своими дебильными идеями уже оставит тебя в покое? — Не называй его так, — тихо — как всегда теперь, спасибо Серумовскому — но твердо и уже без смеха отозвался Олег. Но Вадима понесло. — Да ладно? Что, тебе обидно за этого долбоеба, мистер Стокгольмский синдром? Сучий выродок этот из головы никак не идет? — Вад, хватит! — Мамка его видимо в зубах несла, да башкой об землю приложила… — Вад! — Олег пытался поднять голос, но связки не позволяли и он только срывался на кашель. — Ах, да я забыл, вы ж братья!!! Ты что ж думаешь, и твоя мамаша псина была, Волк? — в этом не было никакого смысла. Ничего, кроме досады и злости. Ему хотелось, до скрежета зубов, чтобы Олега ничего не связывало с Рыжим, ни общего прошлого, ни ебаной детской сентиментальности, которая пихала Олега к обрыву снова и снова, а Вадим мог только в ярости сжимать кулаки. Ему даже приходили иногда мысли самому рыжего выблядка прикончить. Но он боялся, как Олег воспримет «потерю». Тем временем Олег смотрел на него и молчал. И с таким покерфейсом, что даже Вадиму это не понравилось. А потом развернулся и ушел. Вадик скривил рожу ему вслед и уселся жрать недонакрытый завтрак. Не бежать же за ним теперь, в самом деле. А потом вдруг услышал, как входная дверь хлопнула. *** Что Дракон — эгоистичная свинья, Олег знал всегда. Но животный магнетизм этой скотины и талант манипулятора были непобедимы. Окончательно они сошлись после Венеции. Когда Олег чуть не сдох и был совсем один, а выебонистый Вадик единственный оказался рядом. Работы у него не было, и он, позагорав в Италии, пока Олег валялся в госпитале, потом потащил его в австрийские Альпы. Там сдал Олега докторам, которые, кажется, поставили на нем все опыты по нетрадиционной медицине, какие только смогли придумать, а сам тем временем, по его же словам, хлестал пиво и «развлекал местных фройлен». Олег не вдавался в подробности. Пиво ему было нельзя, да и не до фройлен и вадиковых похождений. Он не совсем понимал, что тому от него надо. В прошлый раз они расстались не то что бы друзьями. Но тогда Олегу было фиолетово. Хуево было и морально и физически. От мыслей о Сером хотелось самому застрелиться. Друзей подставил. Макс так и не хочет с ним знаться. А этот был хоть какой-то компанией. Балагурил. Помогал даже. Но время от времени на Олега находили мрачные мысли, что на самом деле Дракона развлекает его нынешнее состояние и он злорадствует теперь за Сирию. — Какой пивас у них тут — закачаешься! В прямом смысле Ха-ха-ха! Умеют же черти пиво варить — не наше пойло с Дальневосточного, а? Но тебе-то нельзя, Дырявый, а то еще наружу польется, — и ржал, как дебил. Но постепенно они сблизились. Вместе вернулись Питер. И как-то все было хорошо. Но не долго. Потому что с Серым опять случилась заваруха. А Олег опять полез его спасать. Потом привез с собой, потому что Серый — упертый осел, и ему «НАДО БЫТЬ в Питере!» И после этого Вад все чаще начал беситься. Временами Олега утомляли и его наглость, и напор, и собственничество. Он понимал его неприязнь к Сергею, но терпеть ее не собирался. И его неуемное хамство тоже достало. Вот он и ехал теперь к Серому. Поживет у него пока, пока не определится… Как теперь… Без Вада. А привык ведь, что он рядом. Привязался. От того еще мерзей, что тот ноги вытирает. *** Несколько дней Вадик слонялся без дела. В основном таскался из бара в бар. Когда кто-то заговаривал с ним не по делу, говорил «Да пошел ты» и шел сам. Выполнял мелкие поручения своего мелкого начальника — убрать, прибрать, застращать, даже вызвался полить цветы в оранжерее — но все без удовольствия. На автомате. Даже задумался и залил какую-то редкую орхидею. Как пацан на него орал. Вадик бросил шланг, махнул рукой на брызжущего слюной Алтана и пошел опять бухать. А задумался все о нем, о Поварешкине. Или может он нашел уже себе какую-нибудь бабу и трахает. Девки-то на него гроздьями вешались. Обычное Вадимово красноречие могло тысячей слов в красках описать невероятную привлекательность Олега Волкова. Но все, что он в тот момент смог выдать это: — Вот урод. И пнул ногой дверь очередной забегаловки. Незнакомый бармен выставил ему заказанную бутылку и краем глаза наблюдал, как тот опрокидывает стопку за стопкой. Когда пузырь уже был наполовину пуст (или еще наполовину полон), не выдержал и полез-таки: — Что, брат, девчонка бросила? — Че-воо? — Ну так горько бухают, только когда сердце разбито, — подмигнул бармен, не чувствуя близкой очень большой опасности. — Да пошел ты, — Вадик, наконец, собрался с мыслями. Сцапал бутылку и ушел, решив, что ему сейчас лень убивать сраного тупого бармена. *** Пустые, нудные дни постепенно складывались в недели. Ничего не менялось. От Олега ничего не было слышно. Вадик старательно обходил их любимый бар. А потом через месяц объявился новый Чумной Доктор. Глаза у Вадика загорелись. Алтан тут же вознамерился его изловить и отрезать башку. А где ЧД — там Разумовский, а где Разумовский — там Олег. А даже хотя бы какой-то повод к нему приблизиться уже подогревал кровь. Пусть даже не удастся вернуть Поварешкина (может не сразу), зато будет возможность поквитаться с рыжим уебком (желательно чужими руками, а он поможет, в меру своих скромных способностей). И вот, не без его посильной помощи, был разработан большой план ловушки для Разумовского. Вадим вызвался лично руководить захватом. А дверь открыл Олег. Дракон в душе расплылся злорадной улыбкой. «Ну, я тебе сейчас устрою». И Вадим с большим удовольствием понаблюдал, как Волк легко и красиво уделал всех Алтановых гопников (воот, вернулся в форму, Волчара, довольно подумал он). А потом сам вышел «поговорить». А сказать у него за месяц накопилось много чего. — Свалил от меня, значит, свинья неблагодарная? — сообщил Вадик, подбирая большой нож — хороший нож, увесистый, какие Олег всегда выбирал, отметил он походя. — А чем бы я был тебе обязан? — поинтересовался Олег, берясь за скалку. Некоторое время Вадим был слишком занят азартом драки, чтобы объяснять. Но вот скалка вылетела из рук Олега и сменилась ножом. — Ну, давай, сукин ты сын. Что зарежешь меня? А кто тебя на ноги поставил? (бдыщ) Кто лучших врачей в Австрии нашел? (бам) Кто из клетки кровавой вытащил и врачам всучил???.. — ЧТО??? Олег опешил и пропустил удар поддых. — Вот что… Вот. Что. — добавлял Вадим, чтобы было понятней. Закрепил доской по голове. Когда Олег уже точно отключился, он постоял, посмотрел на его распростертое тело на полу. Мелькнули итальянские флешбеки. Он вздохнул. — Поварешкин, Поварешкин… Ну ты же иначе всё равно со мной не пошел бы… Сев на корточки, осторожно убрал волосы, прилипшие к крови на лбу. Провел рукой по щеке. По губам. Наконец, собрался, поднял его и понес в машину. Квартирку потом приберет, подумал он, уходя. *** Потом пришлось немного поработать. «Повыбивать признание». Он, конечно, ничего не сказал. Не сдаст своего Рыжего. Верный пес. Ну да не важно. На такую приманку Разумовский сам прискачет, как миленький. Вадим бы прискакал. Ну, а если не прискачет, пусть Олег и посмотрит, чего стоит его дружочек. А с пацаном Вадим разберется — Олег ему не нужен. Приведя Поварешкина «в кондицию» — пришлось, конечно, пожестить ради правдоподобности, но à la guerre comme à la guerre — отправил фотки начальству. Ну, вот теперь посмотрим, как Рыжий попляшет. Если не придет за Олегом, как тот пытается ему втереть, Вадик сам его найдет и придушит. Отчитавшись перед пацаном, вернулся к Поварешкину, тот еще пытался что-то блефовать. — А теперь заткнись, виси и слушай!.. Я извиняться буду… — Чё? — Олег опять кроваво осклабился, решив, что Дракон снова вздумал издеваться. — Хуй через плечо! Я… это… Пересолил, вобщем… Извини меня… *** Операция по спасению Олега прошла, как балет. Рыжий явился-таки собственной персоной, чем невольно заслужил Вадиково уважение. Ну, и оказалось, что Разумовского можно ненавидеть, но нельзя недооценивать — он явно подготовился, а его козырь удивил даже Вадика. Пацан тут же побежал за его красным голубем. А Вадим не стал проявлять самодеятельности. Конечно, ему очень хотелось забрать Поварешкина домой. Тем более сам его и покалечил. А не возвращать Рыжему, чтоб тот за ним ухаживал. Но теперь из стратегических соображений с воссоединением придется повременить: надо было вытаскивать пацана, который Разумовского упустил, ЧД не поймал, да еще умудрился потерять ОБЕ катаны. Господи, какой же придурок. *** На следующий день Олег получил сообщение: «Змееныш рвет, мечет и брызжет ядом. Придется ехать с ним в Гонконг. Еще раз прости за татуху. Считай, что я тебя для себя пометил) Психу своему привет передавай. Пусть как надо лечит. Вернусь — проверю и заберу тебя обратно. Опять доской огрею, если придется. Целую»