Мертвые глаза и лживая улыбка

Кофе горький, терпкий, приятно обжигающий кончик языка. Одним словом — вкусный. Его горечь никогда не будет лживой. Порт-Ормос весьма шумное место для ищущего покоя и уединения сказителя. Но если забраться повыше, на верхушку огромного дерева, то ничего не будет отвлекать от созерцания бегающих кто куда по порту людей, тихого шелеста влажного ветра в густой кроне. Шляпа покоится рядом, в руках цветастая кружка с отдающим поджаренным орехом напитком. Если не брать в расчет то, что каждый участник недавнего конфликта еще косо смотрит в сторону бывшего фатуи, то ему даже нравилось засиживаться допоздна в доме Даены за увлекшей книгой, пролетать по чаще Апам или же выполнять поручения Нахиды в пустыне. Прискорбно, что дендро архонт была одной из двух, кто смог понять истинное положение дел. Скарамучча — не главный злодей в истории Сумеру. Он просто расходный материал, бездушное орудие, игрушка в руках нечто большего. Каждый матра в городе следит за малейшим его телодвижением, лесные стражи по наставлению своего наставника косо оглядываются, если видят пролетающий мимо голубоватый ветер. Ему не были рады дома… Так с чего его должно ждать радушие и гостеприимство в чужом доме? Ну и к черту их всех. Выставлять себя бесчувственной, высокомерной и нетактичной куклой было гораздо проще, чем просто быть собой. Он еще хранит в руках пропуск путешественника на посещение своей обители. Сказать, что в тот момент, когда Итер протянул ему талисман адептов со словами: «Если тебе будет одиноко, то ты всегда можешь прийти, только не обзывай Пухляша!», он впал в глубокий ступор, это ничего не сказать. Похожий на звезды, обладающий солнечной улыбкой и понимающим, теплым взглядом путешественник не мог не вызывать ответной реакции. Кажется, это был первый раз, когда сказитель благодарил путешественника от всего сердца с такой же живой и теплой улыбкой на губах. Интересно, как он там, в стране справедливости… Как там Чайлд… Вспоминая альфу, странник спешит сделать два больших глотка еще теплого кофе. Вспоминать предвестника сейчас — не самая лучшая идея. Сколько уже прошло времени с их последней встречи в заполярном дворце? Месяц — два? Тарталья обещал, что перед тем, как посетить Фонтейн, он обязательно встретится с ним… Не по этой ли причине сказитель каждый раз печально, в плохо скрываемом нетерпении, ожидает встречи, смотрит в приевшуюся синеву океана. Но не находит ни одного корабля из Снежной или Ли Юэ, не считая торговых. Разве что сегодня темно-голубой взгляд с легким фиолетовым отливом натыкается на флаг и паруса Алькора. Что этот мальчишка забыл здесь? И не стоит думать, что не рад его видеть… Ветер в Сумеру, в силу географии, до треска сухой, но в Порт-Ормосе наконец удается почувствовать легкую, свежую нотку, приятно обволакивающую пересушенные легкие каждый раз, когда сказитель переступает порог порта. Чувствуется близость моря, свежей зеленой листвы и пряностей с торговых площадок, которые немного неприятно щекочут чувствительный к резким запахам нос. Скарамучче до крика не хватает в засушливой пустыне и душном тропическом лесу именно этого — свежести вод его давно покинутого дома. В Инадзуме воздух легче, рельеф привычнее и никто не смотрит на него с таким презрением, как большая часть участников минувших событий. Он чуть ли не подрался с разгневанным матрой, когда тот узнал, по чьей вине теперь все плечо и половина спины его возлюбленного украшена лилово-красной паутинкой, напоминающей сложную корневую систему. Говорить о том, что это вышло случайно и вредить лесному стражу он не хотел, было бессмысленно. Пустая трата слов. В изумрудном взгляде самого спокойного и рассудительного из них, на удивление, странник углядел целую бурю противоречивых чувств: ненависть, интерес, злость, усталость, желание изучить. Про стеклянные глаза цвета предрассветных звезд он предпочитал не вспоминать. С Итером все и так было ясно. Они — враги. И только Нахида с неким пониманием смотрела на него, лишенного только обретенной силы, смысла своего существования. Кто бы знал, что теперь он станет ее если не слугой, то помощником точно. Да и с путешественником отношения после Секи-но-ками изменились в лучшую сторону. И какой ценой… Тонкие пальцы сжимают небольшой сучек слишком крепко, ломая чуть влажную древесину в щепки. Глаз бога пару раз ярко мигает. И как он мог жить все это время жизнью марионетки… Послушной куклой в чужих руках. — Ты человек… Эхом звучит в голове до боли знакомый, все еще любимы, голос. Сколько времени уже утекло, подобно пескам, сквозь пальцы? Сколько раз он уже не сдержал своего обещания прийти… Сколько раз уже сам странник не сдержал своего обещания его дождаться? В дружбе с путешественником были свои плюсы — быть в курсе самых острых конфликтов Тейвата даже без доступа к Ирминсулю. Он был здесь, мог прийти, навестить, хотя бы поздороваться и сказать, что у него все хорошо, что все еще любит его и скучает. Итер разрешил ему приходить в свою небольшую обитель адептов, если вдруг станет до дрожи в руках одиноко. Хоть сказитель и заверил тогда путешественника, что в этом нет необходимости и он не нуждается в друзьях и заботе. Но печать, пропускающую в чайник, все же принял. И не зря. В заоблачной обители было тихо и спокойно… Золотистые тропинки, пара пушистых багряных кленов и приветливая Пухляш у входа в дом. Остаться здесь на пару дней и отдохнуть было заманчивой идеей. Немого размышлений о собственной жизни, своем месте в ней и об отношениях, которые перерастали в редкие встречи на пару дней. После ухода из Заполярного дворца все пошло крахом. Немного отвлекла Нахида, отправив его, как Мистера шляпку, следить за порядком и за участниками в пустыне. Признаться, было даже весело. Скарамучча даже успел помочь одному фенеку — своеборазное извинение. Но все хорошее когда-нибудь кончается, как бы не хотелось продлить умиротворенный миг хоть на пару минут дольше. И вот он снова сидит тут. В ставшем родным одиночестве. И смотрит. Смотрит в лазурную даль океана, за которыми догорает последняя нить, держащая его в этом мире. Сказитель настолько погружен в свои размышления, что не замечает перемен в ветре. От него все больше отдает солью, легкой осенней прелостью и морской свежестью. То, что он не один, Сказитель понимает слишком поздно, когда уже рядом с ним опускается другой обладатель анемо глаза бога. — Ты так громко думал, что даже ветер смог донести всю тяжесть твоих мыслей до меня. — Что тебе нужно, Каэдэхара? — Хочет он его видеть — наврятли. Приятно ли его общество — может быть. — Ничего. — На губах самурая играет мягкая улыбка, глаза с непонятной ему теплотой осматривают его недовольное лицо. Но вот только Скарамучча не вчера родился. От альфы исходит приятный запах моря, запах его родины. Мягкая улыбка фальшиво натянута, а глаза похожи на две битые стекляшки, какими бы выразительными и живыми они бы не хотели казаться. Сказитель знает, что Кадзуха далеко не обиженный жизнью мальчик, бежавший из дома и, нашедший спасительный огонек в виде Алькора, скиталец. Может он и не плохой парень, но их первая встреча, произошедшая совершенно случайно в обители адептов, навсегда отпечатается в его памяти багрово-черным пятном. А все из-за длинного языка Паймон, которая не умеет держать его за зубами. Летающая консерва… И кто ее просил рассказывать то, что большая часть бед в Инадзуме была именно с легкой подачки Скарамуччи и его козней на пару с безумным доктором. Могла бы хоть добавить, что в итоге не он, как позже выяснилось, руководил всем парадом, а Иль Дотторе, поселяя в сердце куклы все больше и больше ненависти и тьмы. Избавиться от нее — не просто. Кажется, даже невозможно. Но он пытается. Пытается доверять людям, подпускать их ближе. Даже выходило поговорить по душам с путешественником, сидя на веранде с парой бокалов вина или же пиал чая. Алкоголь приятно согревал тело, горький, как он любит, терпкий чай прояснял сознание. А солнечная улыбка Итера, его истории о посещенных мирах грели душу. Взгляд золотистых глаз настоящий, живой, искренний. Он не скрывал от него ничего, не пытался утаить темную сторону своей души, как делали многие, наивно полагая, что даже так хорошо сделанная кукла все равно является бездушной игрушкой. Было ли это на самом деле так? Скарамучча и сам не знал. Но один добрый архонт, путешественник по мирам и человек смогли заверить в обратном. Принямая себя как личность, что-то живое и индивидуальное, странник заметил, что и дышать ему становилось легче. Вот только не стоило подпускать самурая к себе настолько близко… Даже легкие волны и мерный бриз могут оказаться всего лишь предвестниками затяжной бури. Только начавшее выстраиваться доверие к миру… Рушилось после знакомства с Каэдэхарой к чертям. Или же разрушался только его внутренний мир. Та самая крохотная часть, где он любил и был любимым. Тартальи не хватало. Не хватало солнечной улыбки, мягких поглаживанием по взъерошенным волосам по-утрам, его обеспокоенного хмурым видом сказителя голоса… Этих отдающих морской синевой, бездонных, как и сама бездна глаз. Лишенные бликов, голубого отлива. Скарамучча каждый раз тщетно пытался разгадать в них, о чем на самом деле думает предвестник. Но каждый раз теряет самого себя в этом омуте. Он никогда бы не подумал о том, что будет настолько сильно скучать… Это был второй раз, когда он привязался к кому-то настолько сильно… И если в первый раз он со слезами на глазах сжигал тело своего друга вместе с несуразной, но так похожей на него игрушкой, то в этот раз сгорал он сам. А потом появился человек с точно таким же, нечитаемым, бездонным взглядом. Почти такой же выразительный, яркий и якобы живой. Почему Итер не прогнал его, когда тот попросил разрешения на вход в обитель? Мешать их дружеской посиделки странник не хотел, поэтому поспешил откланяться сразу же, когда застал Итера вместе с Кадзухой, что-то увлеченно обсуждающий. Первое, что он почувствовал, когда зашел в дом — тонкий запах феромонов альфы. И не то, чтобы это могло смутить. Путешественник собрал себе друзей почти со всех уголков Тейвата, удивляться было нечему. Но именно эта морская свежесть не оставляла его в покое до самой двери. Если Аякс пах как поглощающая одинокий корабль морская пучина — озоном, грозами и скрывающимися навсегда под водой людскими мечтами и надеждами, то Кадзуха веял одинокой тихой гаванью, в которой можно было найти спокойствие и пристанище после шторма. Или же свою погибель. Они смотрели друг на друга, непозволительно правилам приличия, долго. Скарамучча не мог найти сил убрать руки с теплой деревянной ручки резной двери, стоял у порога как окаменевший. Кадзуха же застыл с еще дымящийся кружкой с чаем у губ. Всего с пару мгновений они осматривают друг друга, после уже встречаясь взглядами. Кленово-каштановый и лилово-голубой. Скарамучча видит перед собой те же родные, только иного оттенка глаза, лишенные всяких лишних эмоций, отстраненно-помутненные. Но наваждение уходит, стоит в них промелькнуть небольшой озорной янтарной искорке. Нет. Слишком живые. Кадзуха же чувствует себя упавшим кленовым листом в коротящие воды Сейрая. Он еще помнит взгляд Баал, с которым она смотрела на него, с которым смотрела на горящий глаз бога и бездыханное тело того, кого он любил больше жизни… И сейчас он снова смотрит в них. Или же нет? Такие же выразительные, холодные, но вместе с тем и опечаленные. — Не стой как вкопанный. — Итер приветливо улыбается, указывает рукой рядом с собой, приглашая присесть за стол. — Не хотел помешать. — Взгляд метается к столу, где стоит карточный ларец и несколько скинутых карт. — Я, пожалуй, пойду. Он уже было хочет развернуться и уйти прочь. Если с Итером он еще мог вести себя как нормальный человек, то заводить знакомство с этим альфой с очаровывающими алыми глазами он не хотел ни в коем случае. Не хотелось усиливать и так съедающую изнутри тоску. Но он не успевает сделать и шага. Путешественник смотрит на него слишком разочаровано, еще надеясь, что это просто очередной каприз и, прогулявшись по обители, он вернется к ним. Играть в священный призыв тем интереснее, чем больше людей присоединятся к карточной дуэли. Хотя, уже не совсем дуэли. Уже по внешнему виду гостя было понятно, что они с одного региона. Беглый ронин с погибшим от охоты на глаз бога другом… Интересно, как много Кадзуха знал. Успел ли рассказать Итер ему о том, кто именно стоял за всем, что происходило в Инадзуме? Знал — фатуи. О Скарамучче он знал только то, что тот сам стал жертвой их хитросплетений и игр за власть в сегунате. И думал бы о страннике как о пострадавшем, если бы не Паймон со своими придирками. Не внести реплику о том, сожалеет ли он о своих злодеяниях дома и в Сумеру, она не могла, как и тактично отметить, что Скарамучча все еще кукла… — Паймон? — Итер одним махом укладывает колоду рубашкой вверх, уводя свою спутницу в соседнюю комнату. Иногда она бывала просто невыносима. Скарамучча нервно сглатывает. Если до этого он спокойно размышлял о том, какую карту выложить на стол, то теперь небрежно откинул их на стол, особо не заботясь о том, что они смешались с остальными. — Ненавидишь меня? — Запах в помещении сгустился. То, что альфа был если не зол, то напряжен и глубоко задумчив точно, ощущалось в воздухе плотной завесой. Даже до самой тихой гавани когда-нибудь доберется шторм. — За что? — Вопреки, голос Каэдэхары звучит все так же спокойно, как и при их игре парой минут ранее. — Все мы были лишь летящими листьями на их ветру. Отрезанные от дома, потерянные в этом огромном океане. Он снова бросает на него свой багряный взгляд. И сказителя передергивает, тело прошибает легким электрическим током от того, насколько сильно он давил одним лишь своим тяжелым, похожим на быстрый взмах катаны, взглядом. На мгновение его сердце замирает от осознания того, что так же на него смотрел и клон Дотторе, когда приходил в бешенство из-за провалившегося эксперимента. Только вот в этих глазах не было и намека на безумие или опаленные эмоции. Холодный, пронизывающий, потаённо бездушный. Находиться с ним в одном помещении становилось невозможно, как и спокойно дышать. — Думаю, мне уже пора вас покинуть. — Поднявшись на чуть подрагивающих ногах, он спешно подхватывает свою шляпус небольшого крючка, спешит покинуть комнату и поскорее вернуться к точке телепортации. Захотелось обратно, захотелось домой, захотелось в Сумеру… — Был рад познакомиться с тобой и надеюсь, что эта встреча не была последней. — Бросает ему в спину Каэдэхара, мягко улыбаясь. Вскоре возвращаются Итер и Паймон. Компаньон хочет извиниться, но никак не может отыскать взглядом сказителя. Итер немного обеспокоен, но самурай спешит заверить, что все в порядке, а их друг просто устал. И это в самом деле не была их последняя встреча. Ведь Алькор курсирует не только по закрытым водам Инадзумы, но еще и мимо теплых вод южных земель… *** Черт дернул его тогда позволить себе подпустить, подойти слишком близко. Не стоит связываться с пиратами, даже если они и состоят на службе у той, кому покровительствует сама Воля небес Нин Гуан. В его планы не входила встреча с ним, не входила ничего не обязывающая прогулка по порту, который он успел изучить вдоль и поперек. Как и Кадзуха успел немного изучить его самого. До сих пор не верилось, что он смог учудить такое в Инадзуме и Сумеру. Такой маленький, внешне хрупкий, но непробиваемый внутри. При чем, еще и омега… Если в начале он и испытывал к нему легкое пренебрежение. Ведь он все же порождение той, что отняла у него все. Но стоило им познакомиться поближе, то инадзумец начал видеть в нем себя. Та же горечь утраты на губах, потеря, но вместе с тем желание жить во взгляде. Стереть себя из памяти всего мира, заставить каждую живую, кроме путешественника, душу забыть тебя. И потом вытащить, принять свое грешное эго обратно, встав на путь одинокого странника по пустыне. Но такого ли одинокого? Кадзуха смог найти свое место на корабле, а Скарамучча неплохо чувствовал себя в роли протеже дендро архонта. Нет. Он и Райден нисколько не похожи. Разве что имеют схожий оттенок глаз. Только вот если у куклы архонта он высокомерен и пуст, то у сказителя полон уверенности в себе, дерзости, прикрыт легкой дымкой задумчивости. В них можно было бы смотреть вечно, как и на цветение заоблачной травы. Дурманящей одним лишь своим легким сладким ароматом. Стоит вдохнуть слишком глубоко, как по телу приходит приятная дрожь, разливаясь терпким черным чаем по венам. Стоит увидеть легкую улыбку и доброжелательный взгляд из-под пушистых ресниц, как Каэдэхара понимает, что попал. Виной тому приближающая течка, от чего запах от омеги становится уже не таким разбавленным и жидким? Или же это возникшая симпатия, плавно перерастающая в неугомонное желание ухватить за тонкое предплечье, прижать к себе как можно силнее и уткнуться носом в темную макушку и не отпускать. Шальные мысли забивают голову, а взгляд скользит по тонким, идеальным чертам лица, выступающим ключицам и стройным ногам. Кадзуха знает, что у него есть партнер. Но это не играет значения, если знать, кто это именно… Спасибо Итеру, что рассказал о нем чуть больше, чем было дозволено знать простым знакомым… Может ли истинная пара оказаться лишь не смешной шуткой судьбы? И стоит ли внимания тот, чья связь завязана только в одну сторону? В какой-то момент Кадзуха понимает, что он любит крепкий чай, как и виды с острова Сэйрай… В какой-то момент Скарамучча ловит себя на мысли, что не стоило ступать на пиратский корабль так беспечно. Особенно, когда чувствуешь до боли знакомый жар, плавно пульсирующий по всему телу. Запах прелой листвы пьянит похлеще змеиной настойки. В небольшой каюте, куда воздух и так едва ли проникал, становилось невозможно дышать. Глаза Каэдехары — как два окропленных кровью осколка кор-ляписа. Он смотрит на него, не мигая, не позволяя подняться с идеально заправленной постели. Что-то внутри кукольного тела кричит о том, что такими темпами от идеально ровной, без единой складки, покрывала могут остаться только пропитанные потом клочки. Их игра зашла слишком далеко. — Кадзуха, — слова даются тяжело. А стоило только открыть рот, вдыхая побольше воздуха. — Прекрати. Отпусти. — Я тебя и не держу… Ты и сам не хочешь уходить. — На тонких губах проскальзывает игривая ухмылка. Беглый самурай встает со стула, в пару шагов сокращая расстояние между ними. Присев рядом с ним, он бесцеремонно ухватывает сказителя за острый подбородок, поворачивая лицом к себе. — Тогда не дави на меня. — Скарамучча почти шипит, резко дергается назад, за что в миг оказывается прижат к жесткой кровати за обе руки. — Прости, если вел себя как-то не так… Но ты меня не интересуешь… Ложь, откровенная ложь, в которую странник пытается поверить. Но убедить свое омежье тело в обратном он не может. Черт бы пробрал создательницу за это… — А ты не отвечай. — Улыбка на губах ронина смягчается. Нагнувшись чуть ниже, он зарывается носом в темно-синюю копну волос. Черный, крепкий чай, чуть сгоревший кофе и тонкий аромат благовоний давно покинутого храма. Едва ли не запах оставленного когда-то дома. Примерно так же пахла и она… Сказитель прерывисто вздыхает, стоит альфе оказаться вплотную к его телу. Легкий приступ паники, кажется, готов накрыть его с головой, унося последний остатки рассудка. На выдоху он резко подается вперед, приподнимая не ожидавшего сопротивления самурая. — Я люблю другого. — В голубых глазах, кажется, он видит отражение всех молний Инадзумы. Тех же, что и когда-то отобрали у него смысл, любовь всей его жизни… Нет. Каэдэхара резко одергивает непотребные мысли. Мальчишка перед ним — не Баал. Срывать свой гнев и ненависть на том, кто пострадал от рук эгоистичного архонта было непозволительно. Если так посмотреть, то они невероятно похожи в своем одиночестве. — А любит ли он тебя? Ты такой глупый, Скарамучча… Не думаешь, что ему просто было удобно быть с тобой? Ты ведь единственная омега из предвестников, или нет? — Тонкая тень сомнения падает на фарфоровую кожу. Кадзуха успевает уловить ее, прежде чем странник снова надевает дающую крупную трещину, некогда, казалось, непробиваемую, маску безразличия. Ронин продолжает. — Чем от меня пахнет? — Вопрос, который многие задают друг-другу в детстве. Детское любопытство и такой невинный, с виду вопрос, на самом деле мог повергнуть в истерику самого стойкого взрослого. — Перегнившими листьями и пролитым на васаби саке. Худшими вариациями морского ветра, осеннего клена и домашнего алкоголя… — Пахну собой… И никаким другим омегой или, чего хуже, альфой. — Кадзуха усмехается, видя блеск в глазах омеги. Все клонится к тому, что Чайлд, несмотря на заявленные чувства к шестому предвестнику, успел пропахнуть сразу двумя. Шлейф жажды битвы Кадзуха отчетливо ощущал вплоть до Инадзумы. Путешественник, будучи омегой, пах как раннее зимнее утро, чье небо усыпано сотнями тысячами звезд. Каэдэхара даже сказал бы, что это приятно, не будь той кислой железной нотки… Скарамучча не дурак. Он и сам ощущал странный запах от своего возлюбленного. Но тогда еще не придавал этому значения. — Ты сейчас хочешь ска… Ах! — То ли от волнения, то ли от начинавшего меняться в более мягкую сторону запаха неприлично близко находящегося альфы, но внизу живота резко все болезненно скрутило. С тихим болезненным стоном он падает обратно на кровать, жадно глотая воздух. — Именно… Как альфа омеге скажу одно. — Его колено вклинивается между плотно сжатых, плавно раздвигая. — Даже если мы просто проспим с тобой всю ночь то, при наличии истинной пары, все растворится в ветре уже через пару дней. Было ли между гео архонтом и предвестником что-то большее, чем деловые отношения? Ты не можешь точно знать, чем именно занимались Чайлд и Итер в золотой палате. Я пробыл с ним на этом корабле достаточно, чтобы выстроить несколько смелых догадок… Хочешь, расскажу? — Разгоряченное дыхание проходит по бледному кончику уха, опаляя горячим дыханием, чуть прикусывая. — Перестань… — Тихий всхлип тонет в настойчивом поцелуй. Тонкие ладони упираются в плечи. Анемо глаз бога, опасливо мигает на столе. Но ничего более не происходит. Кадзуха резко отстраняется в какой-то момент. — Неплохо. — С покрасневшей после настойчивого поцелуя прокушенной губы скатывается одинокая алая капля, падая на темное покрывало. Может ли кукольное тело испытывать страх? Странник думал, что нет. Ровно до этого момента. Он чувствует, как приятно сводит судорогой поясницу, как давление начинает стучать в висках. Тело словно горит, плавится от одних только мыслей о том, что может произойти этим обманчиво спокойным портовым вечером. В какой-то момент их взгляды пересекаются. Всего на мгновение, но этого хватает, чтобы сказитель успел углядеть каждую эмоцию в багряных глазах. Желание, страсть, искорка азарта. Но под ними он высматривает, пожалуй, самое главное — пустота. Если убрать пелену возбуждения, вызванную пришедшей на пару дней раньше течкой, то можно увидеть, кто из них двоих обладает настоящими кукольными глазами. На душе становится особо паршиво, когда за всей прелой горечью чуткое обоняние начинает различать сладковатые нотки осени, пряной корицы и первых морозов. Успокаивающий, приятный… Не проще было бы дальше продолжить давить на него терпкими листьями? Зачем он меняет агрессивную ноту на ту, что должна успокоить, расслабить. Дать понять, что опасаться здесь нечего. Сказитель нервно сглатывает, когда Кадзуха утыкается носом в его скрытую водолазкой шею. Глубоко вдохнув, он приподнимает голову чуть выше, мягко целуя в висок. — Ты же и сам понимаешь, что в таком состоянии не уйдешь дальше ближайшей комнаты. Твой запах прекрасен. Еще никогда не чувствовал горькую нотку чая настолько сладко. И никогда не встречал омегу, которая пахнет одновременно чуть подгоревшим кофе и легким шлейфом дорогого алкоголя, еще… — Плавно придвинувшись еще чуть ближе, он осторожно коснулся его губ своими, чуть провел языком по нижней, за что получил тихое шипение и очередной угрожающий взгляд. — и амброзией заоблачной травы. Прямо как и у твоей матери… — Нельзя доверять людям с пустыми глазами… Снова я наступил на те же грабли. — Самурай прав. Но и сдаться вот так вот просто он на его милость не может. Внести свою порцию едких словечек в красноречие Каэдэхары. Он умел поставить на место не только мечом, но и словом. Привыкшему осыпать окружающих оскорблениями Скарамучче было впервые нечего ответить на это. Самурай начинал поднимать тему, которой странник старался избегать любым образом. У него никогда не было ни матери, ни друзей… Но в глубине души он хотел бы, чтобы все, что было в таком уже далеком прошлом, оказалось просто глупой, не смешной шуткой. — У меня никогда не было матери. Не было семьи, не было друзей… — Выразительные сиреневые глаза с вызовом смотрят в багровые напротив. — Как и у тебя, Каэдэхра Кадзуха. Напоминать об ушедших он не хотел. В голове еще свежи воспоминания умершего друга, отвернувшегося от него архонта. Как и живо воспоминание о Чайлде. Неужели и в самом деле все, что между ними было — просто жестокая игра чувств, событий и так невовремя разгулявшихся в крови гормонов. Впрочем, как и сейчас. — Как минимум, у нас с тобой есть один общий друг. — Неожиданно его голос смягчается. Больше нет тихой хрипотцы и сбитого дыхания. Подуспокоился… Или вспомнил то, что вспоминать не хотелось бы? — Так и сидел бы сейчас с ним. — Скарамучча ничего не имел против Итера. Но знал, что тот не особо уделял внимания вторичному полу который, как оказалось, был и в Тейвате. Найти сестру, а то, когда будет ближайшая течка и где он будет в этот момент его волновало уже меньше. Хотя по поводу альфы можно было сомневаться. Тонкий шлейф от едкого бальзамического цветка Цин Синь тянулся за ним все время. Но, может быть, это были просто духи? В любом случае… С путешественником Кадзуха был намного ближе и более тесно знаком, нежели с ним. Но Кадзухе было вполне достаточно и этого. Несмотря на всю напускную грубость и показушное хамство. Скарамучча — открытая книга в мягком переплете. Стоит сжать корешок крепче, чем то дозволено, как он рассыпется на сотни страниц, исписанных мелким витиеватым почерком. И если честно, ради продолжения он готов пожертвовать обложкой, лишь бы страницы были целы. — Знаешь, после нашей небольшой партии в карты я понял. — Ухватив его плечи руками, он осторожно поднял взгляд с подрагивающих тонких кистей на его лицо, чуть касаясь кончиком носа его. — Что другие меня просто не привлекают… Ты похож на маленького ежика, который потерялся в чужом доме и не может найти дорогу обратно на свободу. Все, что тебе остается, это прятаться за своими колючками. Кто знает, Скарамуча, я не такой жесткой, как твой бывший возлюбленный. Я не собираюсь врать тебе в лицо, прикрываясь мимолетными чувствами. Не могу сказать, что останусь собой, но ветер, сам знаешь, способен донести все, что только угодно. Кадзуха глухо шепчет, аккуратно целует его в щеку, осторожно поглаживает плечи, постепенно опуская полы свтелого одеяния все ниже, пока белое хаори не было откинуто на край кровати. А Скарамучча, кажется, даже шевельнуться сейчас не смеет лишний раз, позволяя целовать себя, не спеша снимать одежду. Он догадывался, что с предвестником будет не все так просто. Но то, как уверенно озвучивал свои мысли сидячий напротив самурай добивали его, казалось ранее, нерушимую стену, отгораживающую его от всего, что могло бы навредить, сделать больно. Досадно, что он сам подпустил его к себе ближе. Это странно. Он не сводит взгляда с глаз напротив, не может понять — Кадзуха и в самом деле красноречивый, талантливый от рождения актер, или же пустота в его глазах не просто игра света и тени. Такая боль и разочарование во взоре, излишняя грубость и резкость в движениях. Словно ребенок, который боится потерять любимую игрушку. И все же, как же они похожи. Оба разбиты и растоптаны внутри, брошены и преданы. Один гоним из страны, другой из своего дома. Одному не суждено более вернуться обратно, а другой и не жаждет возвращения. Они оба любили, тех, кого было нельзя. И кто бы знал, что сейчас они буквально сходят с ума от близости друг друга. Если дороги назад уже нет, то зачем на нее оглядываться? Может то, что хочет сделать Скарамучча и противоречит нормам морали. Но все же. Одиннадцатому предвестнику стоило быть более внимательным к омеге, испытывающим острую нехватку в любви и внимания. Хотя бы на расстоянии… Неожиданно для себя, сказитель протягивает руки вперед, ухватываясь руками за его лицо. — Еще никогда не видел настолько мертвых глаз… — Его шепот едва можно расслышать. Но по в миг сузившимся зрачкам понимает, его прекрасно услышали. В них больно смотреть. Почему его взгляд словно запекшаяся кровь на изредка кровоточащей ране? Когда его запах, поведение и все естество относит к высокому рыжему клену? И как он мог думать, что ледяная бездна и плавающий на поверхности воды листок могут быть похоже. — Еще никогда не видел столь лживой улыбки. — Устало вздохнув, Кадзуха опускает голову на узкое плечо. Он не двигается, когда руки сказитель осторожно обнимают его за спину, чуть поглаживая вдоль позвоночника. Не реагирует он и тогда, когда странник осторожно отнимает его от себя, в последний раз смотрит уставшим, полным грусти и тоски взглядом. Но стоит почувствовать на своих губах робкий поцелуй, как руки сами собой сжимают кукольное тело в крепких объятиях. Может, все же стоит разбавить терпкий чай хотя бы каплей кленового сиропа? Кажется, это будет хорошей идеей…