Зайчишка-трусишка

Шестисотая серия образцов всегда считалась самой опасной. Способности у большинства из них отличались своей разрушительностью, а последние номера могли и вовсе повергать в хаос целые планеты. Гудини чувствовал себя среди них как-то неправильно. Он не подходил к понятию «злобного», «угрожающего» или даже «сильного» — природные слабость и трусость всегда были его отличительной чертой. Предпочитая убегать и прятаться вместо нападения, он бы, наверное, хотел, чтобы его перевели куда-нибудь в первую категорию. А ещё лучше — в нулевую, туда, где собраны те самые ребята, которые могут разве что по дому помогать, а порой вообще ничего не умеют. Тем не менее, Гудини знал одного образца, который был ему близок, несмотря на нахождение на противоположном конце списка. Френчфрай, в сути своей, тоже здорово вляпался ещё в момент создания. С ним случилась ровно противоположная Гудини беда — изначально изобретённый для помощи с готовкой, он по совершенной случайности получился каким-то особенно жестоким. Тем не менее, после реабилитации для всех открылась совершенно новая его личность — милая и дружелюбная, что очень, пожалуй, даже слишком нравилось зайчишке. Медленно, но верно шестьсот четвёртый осознавал, что влюблён, и от этого ещё больше хотелось исчезнуть — не как обычно, на время, а навсегда испариться из галактики. Особенно страшно было признаться — а вдруг товарищ его отвергнет? Нет, Гудини точно бы этого не пережил. Он думал об этом около полугода. С тех пор, конечно, сблизиться образцам удалось, и это шло только на пользу. В присутствии Френчфрая Гудини вёл себя менее зажато, чуть активнее общался и даже немножечко реже прятался. Конечно же, этого нельзя было не заметить, и, однажды по ошибке назвав товарища «mon amour» вместо «mon ami», шестьдесят второй понял, что чувствует к ушастому что-то большее, чем просто привязанность. Дни шли один за другим, и дружба всё крепла. Образцы вели мирную жизнь — никто не пытается поймать, уничтожать больше никого и ничто не надо, есть неплохая работа — чего ещё желать? Но что-то всё ещё не могло успокоиться в сердце шестьсот четвёртого, и он решил признаться… Как только снова приедет на остров. Жил он там, но раз в полгода-год нужно было ездить на съёмки фильмов, шоу и прочего и задерживаться на несколько месяцев. Но он не забывал друзей, всюду таская с собой общее фото. Зайчишка вышел из самолёта, чуть трясясь от того, что пришлось идти в толпе. Но, выдохнув наконец и оттащив немногочисленные вещи в свой маленький домик, он ради уверенности сунул в шёрстку на голове цветок и направился к ларьку на пляже. До окошка он, конечно же, не доставал, но уши торчали, так что Френчфрай сразу понял, кто решил к нему наведаться. — Гудини, mon ami, это ты? Заходи, не бойся. Шестьсот четвёртый кивнул, и, затаив дыхание, вошёл с заднего хода. Дверь заскрипела, заставив несчастного крольчонка опустить ушки и в меру своих сил поджать хвостик, но он не отступил. — Тебя что-то тревожит? — Шестьдесят второй удивлённо осмотрел друга. — Говори, не бойся. Я тебя не обижу. — Я…я, н-ну, в общем… Ты мне нравишься! Не просто как друг, или охана, или ещё что-то, я… Люблю тебя, в-вот! Гудини проговорил это буквально на одном дыхании и тут же сжался в комочек, словно бы ожидая удара. Но вместо этого к нему подошли и крепко обняли во все четыре лапки — более того, Френчфрай улыбнулся и ободряюще похлопал друга (или уже не совсем друга) по плечу. — Я тоже хотел тебе это сказать.