Глаза (прилипли)

У Виктора четыре года брака за плечами. У Юри — ни одних серьезных отношений. И у обоих не "долго и счастливо" ни разу. Оба жизнью в чём-то покусанные. И оба курят у подъезда, хотя обычно этим не занимаются. Видимо, нашли друг друга. Курение как предлог остаться рядом, не больше. Луна на небе тусклая, почти серая, похожая на размытую каплю краски, по неосторожности уроненную на мокрый лист. Дует ветер, нагнетая тучи, катает по двору мусор туда-обратно От скуки. Прохладно.  Руки Виктора на запястьях Юри. Кацуки не против, пока они пьяные. Да и когда трезвые тоже не очень, но тогда не будет возможности оправдаться состоянием, а чувства показывать не хочется. Да и какие там чувства — всё отгорело и отболело давно, а что осталось — сплошная ирония. Так, угли.  Говорят, они разгораются. У Виктора дыхание пьяное и чуть срывающееся. На крыльцо мелкими каплями падает дождь, и Юри рядом — смесь стойкости, красоты и отчаяния. Никифоров не знает, что чувствует, но сердце у него саднит, как детский порез на коленке.  Рука в руке. Пульс, кажется, синхронизируется. Юри откидывается затылком на холодный бетон, закрывая глаза; не замечает пепел на конце сигареты. Виктор его ободряет, но их обоих всё равно темнота будто к земле пригвоздила и опустила на дно, как металлолом.  — Юри, всё хорошо, — он дышит в тёмные волосы, но тяжёлая голова сама падает вниз.  Лбом ко лбу. Маленький доверительный поцелуй тёплыми губами по вымороженной ветром коже. И ниже.  — Я знаю. Просто иногда думаю. Виктор жмёт плечами. Когда Юри так думает, хоть волком вой, лишь бы перестал. — Я буду любить тебя, даже когда мне будет двадцать пять. И даже когда двадцать семь, — выдыхает он в ночь, и Юри в ответ даже слегка улыбается. — Ты уверен, что действительно любишь меня? — Конечно, — кивает Никифоров, — хочешь, цветы буду дарить каждый день?  — Я ненавижу их, — фыркает Кацуки. — Тогда шоколад.  Виктор видит, что партнер такой альтернативой доволен: — Юри, правда. У тебя всё хорошо.  Кацуки лениво затягивается и утыкается виском в чужое плечо. Виктор накрывает его голову своей. Отросшие платиновые пряди щекочут кончик носа. Курят и думают. Юри думает, что ему так спокойнее. Виктор думает, что у него сейчас грудная клетка треснет напополам и сломается. И к чёрту; если Юри от этого легче. Остатки мозга вымещает тупое желание позаботиться, когда собственную усталость и в грош не ставишь, думаешь, авось перекроет чужое умиротворение старые раны.  Не перекроет, проходили уже. Только Виктору всё равно хочется, чтобы это Юри летал, а не он сам, чего бы там оно ни стоило.  А Юри и правда легче. Легче дышать, смотреть, видеть, чувствовать. Легче, когда Виктор рядом почему-то. Может, потому что понимает и принимает как есть, со всеми заёбами. Или ещё по какой-нибудь причине, но об этом они обычно не говорят — слишком пьяные.  Прикосновение чужих губ всё ещё горчит во рту. Луна заплывает за облака. Юри забирает в лёгкие частичку ночного воздуха, и разговор продолжается, будто не расклеивался на середине: — Я знаю. А у тебя? Кацуки не видит его лица, но чувствует, как Виктор по-доброму пьяно усмехается: — Вот вообще не ебу. — Да ладно? — Юри поднимает голову. — Ага. Они сталкиваются взглядами. — Я слишком много выпил, чтобы понимать, где прикол, а где реальность.  Виктор безбожно врёт. На самом деле у него внутри целая мясорубка всего, и нутро тянет невыносимо, но присутствие Юри действует как обезбол. Никифоров бы глотал его пачками, если б можно было, ведь когда Кацуки успокаивается, ему тоже проще; даже думается, что всё не так плохо, как могло быть. Может, глядя на черную макушку в крылечной темноте неработающих лампочек у подъездов, получится даже прошедшее отпустить и начать дарить Юри шоколад каждый день. Признаться бы во всём, только оба думают, что надо протрезветь для начала, а до утра ещё далеко, как до смытой мутными облаками луны. Всё успеется, даже их глупое и заветное "долго и счастливо». 

Мои глаза прилипли, твои — блестят,

И всё понятно становится резко,

Я готов за тобой хоть куда

Ради этого странного блеска.