Дураки разношёрстные

И всё же, Тахтипайсто просто дурак. Глупый, глупенький влюблённый дурачок. Он снова и снова продолжает попадаться в ловушку, принадлежащую то ли Базилю, то ли его собственным чувствам. Снова он наступает на одни и те же грабли, опять приглашает Базиля в свою обитель, вновь он собирается жрать какую-то непонятную хрень просто потому, что Базиль не так его понял. Он никогда не понимает! Намёки — это просто пустая трата слов в его случае! И, о Мойто, как же это бесит-бесит-бесит! Базиль, кажется, даже не старается понять. Для него не существует никаких двузначностей, никакого подтекста, а между строками он и подавно не привык читать. Что бы только Тахтипайсто не говорил, исход всегда один: два друга едят очередное странное кишмойское сочетание. И Тахти это ненавидит, начиная с дурацких смешений вкусов и заканчивая определением «друзья». Но каждый раз, как только он думает, что сейчас у него получится отказать Базилю в лицо, происходит полный провал. И пока Тахтипайсто обдумывает всё это, мысленно жалуясь сидящей у его ботинок лягушке на то, во что он вляпался, Базиль преспокойно копошится чуть позади и готовит своё новое «волшебное» сочетание. Горностай давно уже отбросил попытки как-то вывернуться и сбежать, но сейчас вновь накатывает желание притвориться жабкой и нырнуть в прозрачную воду, залечь на самое дно и тухнуть там до конца своих дней. А всё из-за того, что безнадёга охватывает целиком и полностью, ведь и прямое признание не спасёт ситуацию: даже если закрыть глаза на то, что его могут отвергнуть, даже если проигнорировать возможность, что после этого их общение будет прекращено, даже несмотря на всё это Тахтипайсто просто не может ему признаться, потому что Базиль банально не знает, что такое влюблённость. Он не имеет понятия о том, что такое отношения, ему незнакома романтическая любовь, для него «друг» — это наивысшая форма близости. И от этого осознания из груди вытекает вся надежда на взаимность — прямо в пруд, к юрким малькам и светящимся лягушкам. — Прошу, Тахти, — названный слишком крупно вздрагивает от почему-то всё ещё непривычного сокращения собственного имени и оборачивается, чувствуя, как предательски ёкает какое-то из сердец. Базиль со своей привычной вежливой улыбкой протягивает ему небольшую баночку, наполненную чем-то янтарного цвета. Недоверчиво принимая сосуд, Тахтипайсто окончательно отвлекается от невесёлых мыслей. Слегка крутит его в лапах, обнаруживает множество мелких красных вкраплений внутри, принюхивается к сладковатому цветочному аромату. Жидкость оказывается очень густой и неспеша переливается от края баночки к краю, если наклонить. Её по иронии судьбы хочется лизнуть, но красные частички внутри слегка напрягают. Базиль опускается рядом на устланное мхом бревно, заинтересованно изгибая хвост и наблюдая за неоднозначной реакцией напарника. Тахтипайсто, понимая, что всё его внимание безвозвратно переключилось на сидящего слишком близко кота, возвращает непонятную вещь владельцу и чуть хмурит бровки. Сейчас Базиль начнёт рассказывать ему полную рецептуру этого «кулинарного шедевра», затем придумает какой-нибудь изощрённый способ это всё съесть и только потом соизволит покинуть болото, оставив Тахтипайсто как всегда с тоской в груди и сожалением о том, что он опять ничего не смог поделать. Снова упустил Базиля, который… который сейчас сидит так близко, что они могут без проблем взяться за руки… — Итак, сегодня, дорогой Тахтипайсто, мы будем пробовать что-то очень, очень интересное! — горностай немного краснеет, возвращаясь из мыслей обратно на Кишмо, и поднимает взгляд на собеседника, чтобы тот не дай Мойто не подумал, что ему неинтересно. — Попробуй сделать предположение о том, что это такое. И снова его наилюбимейшая угадайка​​​​​​, которую так не любит Тахтипайсто. Всё из-за того, что вместо нормальных догадок его мозг обычно заполнен только тем, как невообразимо красиво сверкают винно-алые глаза напротив, какой мягкой и лоснистой кажется непокрытая одеждой шерсть, или тем, насколько приятно пахнет Базиль луной, холодом и ежевикой. Как было бы приятно ощупать его сравнительно длинные для ярла пальцы или погладить по щеке. А уж в его объятиях Тахтипайсто и вовсе умереть был бы готов — наверняка они тёплые, такие убаюкивающие, ему бы обязательно водили приятно коготком по спинке и тормошили макушку. Погодите, он только что опять… Тахтипайсто приходится потрясти головой, чтобы сконцентрироваться на настоящем и не растягивать висящую между ними паузу ни на секунду дольше. Он вновь сканирует взглядом приготовленное угощение. Давай, Тахти, думай, золотистая жидкость в баночке… Что же это может быть… Густая… В красную крапинку… Пахнет сладостью и цветущим лугом… — У меня нет идей, — сдаётся бедный горностай, чуть опуская ушки в знак сожаления. Базиль, как всегда, даже не думает сердиться — напротив, он мило прикрывает глазки и хихикает​​​​​. — Если честно, я думал, что ты сразу отгадаешь. Это же мёд! Тахтипайсто тянет понимающее «а-а» и повторно рассматривает баночку, удивляясь тому, что не смог вспомнить такую действительно простую вещь. И надо ведь было ему даже если немного, но всё же опозориться перед Базилем… Наверное, всё дело в том, что голова у него сегодня плохо работает. Впрочем, как и всегда, когда этот хитрый и в то же время глупый кот рядом. Да и что это вообще за плавающие в мёде красные… — Ах да, самое главное — я добавил туда тёртого перца чили! …крупицы. Тахтипайсто во все глаза смотрит на Базиля и внутренне терзается вопросом: «Как это вообще могло прийти ему в голову?». Каждый раз он придумывает сочетания похлеще предыдущих, и когда горностай пытается представить, что примерно ему придётся есть через встреч так десять, то на секунду ему становится плохо. Базиль глядит в ответ как-то даже будто насмешливо, то ли из-за ухмылки, то ли из-за ярких весёлых искорок в глазах. Но сообщает он новость со всей присущей ему серьёзностью: — К сожалению, я не смог раздобыть ложку для мёда, однако в процессе приобретения ингредиентов выяснил, что по какой-то причине употреблять мёд голыми пальцами даже вкуснее. Ты обязательно должен это попробовать, Тахти! Горностай глупо моргает и не менее глупо пялится на Базиля некоторое время. Что за абсурдное предложение? Нет, давайте по-другому. Всё это кулинарное шоу — само по себе апогей абсурда, его крайняя точка и высшая степень. Макать свои ухоженные, между прочим, пальчики в липкую на вид жижу, а потом ещё и слизывать эту бурду? Сладкий мёд, который, как он знает, земные используют в десертах, вместе с острым красным перцем? Да, Тахтипайсто самый настоящий ярл, но, похоже, он единственный среди своих сородичей не разделяет эту любовь к странным сочетаниям. Слишком многое он узнал от земных: и о природе глубоких чувств к Базилю, и про адекватные смешения вкусов в еде. Почему эти два пункта кажутся такими несущественными, но портят ему жизнь будь здоров как? Мир абсолютно к нему несправедлив. И Базиль тоже несправедлив, потому что он, замечая сомнения во взгляде Тахтипайсто, зачем-то — вот просто зачем? — наклоняется к нему ближе, а потом говорит так, что бедный горностай скулой чувствует чужое дыхание: — Тахти, неужели тебе не по душе? Я настаиваю! Разве стал бы я кормить тебя чем-то ужасным? Я сам убедился в том, насколько интересные ощущения даёт поедание этого лакомства, так что причин волноваться нет! — и этот засранец (пробирающим до дрожи голосом) говорит все эти слова так, словно вот теперь-то проблема решена. Будто разложил всё по полочкам, будто Тахтипайсто ценит во вкусе еды вовсе не гармоничность, а именно то, что и все остальные ярлы — «интересные ощущения от поедания»! Тахтипайсто бы искренне хотел, чтобы синонимом его жизни была гармоничность. Спокойствие, умиротворённость. Стабильность. Отдых в тени раскидистой ивы и ритмичное урчание лягушек в камышах. Пятнистые силуэты обитающих в прозрачной воде карпов. Медленно шевелящие крылышками стрекозы, что присели на ближайшую травинку полюбоваться видом. Чудесная умиротворённость, существующая, видимо, только в мечтах. ​​​​​​​ Потому что синонимами реальной жизни Тахтипайсто, похоже, являлись слова «невзаимность», «непонимание» и «пытка». Потому что то, как Базиль еле заметно сощурился и вильнул хвостом, увидев никуда не девшееся сопротивление в ответ, можно использовать в допросах. Потому что так он обычно делает, когда недоволен и когда его терпению медленно, но верно приходит конец. — Тахти, ты никогда такого не пробовал, тебе не может не понравиться! — его вкрадчивый полу-шёпот сводит с ума, никак иначе. ​​​​​​​ Тахтипайсто даже не успевает внутренне возмутиться, что по логике Базиля всё очень просто, — он внезапно для себя начинает нервно отодвигаться по бревну в сторону, подальше от спутывающего разум дыхания кота, и отнекиваться: ​​​​​​​ — Я… Э-эм… Как-то, хе… Знаешь, что-то как-то… странно выглядит этот твой мё- Лапа, на которую он упёрся при пересаживании, внезапно заскользила на влажном мху и начала съезжать вниз, отчего Тахтипайсто громко ойкает — и, не успев среагировать, скатывается прямо на траву​​​​​​​ перед бревном. Ему совсем не больно, нет, он ведь плюхнулся с высоты сантиметров тридцати максимум. Вместо этого первым делом он ощущает жгучий стыд, расползающийся от кончиков ушей по всему телу, ведь горностай снова повёл себя как идиот, проявился с плохой стороны, опозорился перед своим, как ни крути, объектом воздыхания. Вторым же чувством, пришедшим сразу после, является оторопение, потому что Базиль с незыблемым выражением лица садится на корточки прямо перед ним и тихо, с абсолютной серьёзностью в голосе выдаёт: — Кажется, я наконец понял, что не так. ​​​​​​​ Все три сердца делают бешеный скачок вплоть до горла, создавая ком прямо посреди глотки, а затем камнем ухают в пятки, оглушающе громко гремя по пути и, кажется, судорогой задевая все внутренности. Чтобы Базиль… Да понял… Он смотрит в испуганные глаза пристально, улыбается кончиком губы, и его белоснежный клычок слегка выпирает, неизбежно заостряя на себе внимание. Это невыносимо, это так недостойно ярла, это так близко, всех этих ощущений настолько слишком, что в груди горностая всё болезненно сжимается практически до боли. Тахтипайсто уверен, что вот сейчас он наконец-то умрёт, когда Базиль в кои-то веки озвучит правду. Кот уже раскрывает рот, чтобы обличить обман, который Тахтипайсто чуть ли не ест на завтрак, обед и ужин, но вместо ожидаемого заявления вдруг произносит: — Как я сразу не догадался, что ты просто не хочешь пачкать лапы? Приношу свои извинения за подобную бестактность, — и смотрит, чёрт подери, по-настоящему искренне, словно в предыдущую секунду и вовсе не подразумевал ничего такого. Тахтипайсто невольно улыбается, кое-как сдерживая рвущийся наружу истеричный смех. Пачкать лапы, да. Именно этого он и опасается, точно. Базиль, видимо, расценивает его вымученную (читать как «на грани срыва») улыбку, как согласие. У него явные проблемы с восприятием эмоций и мимики, Тахтипайсто усвоил это очень давно, но из раза в раз продолжает убеждаться, потому что сказать твёрдое «нет» он не может. Только не Базилю. — Как я и сказал, приспособление для еды заполучить не удалось… Пальцами кушать ты не хочешь… Значит, остаётся только один вариант. «Вообще не есть эту адскую смесь?» — да, даже после всего этого ужаса горностай искренне пытается мыслить оптимистично, вот настолько он верит в лучшее. Но кривая улыбка быстро спадает с его лица, а надежда на спасение умирает с концами, когда Базиль зачем-то поднимается, перешагивает одной ногой через колени Тахтипайсто, наклоняется и… преспокойненько себе усаживается прямо на бёдра замершего ярла, оказываясь с ним нос к носу. — Я тебя покормлю! …Чего? Погодите, он сделал и сказал что? И пока Тахтипайсто шокированно хлопает густыми ресницами, Базиль времени не теряет — обмакивает палец в вязкое содержимое баночки и уже потихоньку подносит его к приоткрытому в изумлении рту горностая. — Что… м-м! — его бесцеремонно затыкают тающей сладостью нектара и жгучей остротой чили-перца, награждая в ответ лишь довольной лыбой и заинтересованными помахиваниями хвостом. Базиль сидит на нём. Базиль дышит ему в губы. Базиль толкает свой палец глубже, обводя им язык Тахтипайсто по кругу, и довольно хмыкает. Горностая окутывает тонкий цветочный аромат мёда, и в противовес этому вся ротовая область неимоверно горит. Тахтипайсто пытается мычать что-то возмущённое, но все его попытки тонут в количестве скопившейся во рту слюны. Базиль наконец вытаскивает мокрый палец, пока Тахти звучно сглатывает, упирает взгляд в землю и загнанно дышит. Ситуация не кажется ни реальной, ни правильной, а яркий румянец явно не незаметен. Преодолевая внутренний страх заговорить сейчас, Тахтипайсто всё же решает остановить кота, пока не стало слишком поздно. — Базиль… — Тахти, ну же, соси усерднее! Вкусно ведь, я прав? — уже через мгновение перед носом Тахтипайсто вновь оказывается покрытый смесью палец, и все мысли спутываются окончательно. Сердца вновь обнаруживают себя в глотке своим оглушающим стуком. Горностай осознаёт себя только тогда, когда уже чуть ли не стонет, хаотично мельтеша языком во рту и слизывая острую сладость. Вторая рука Базиля ложится на щёку Тахтипайсто, мягко оглаживая ту большим пальцем, а затем смещается ниже, движется вдоль скулы и останавливается на подбородке. Обхватывает, давит под губой, заставляя открыть пасть шире. Практически подчиняет. Тахтипайсто лишается всех мыслей, кроме тех, что связаны с Базилем. Он лижет палец более старательно, приняв свою судьбу, и эгоистично наслаждается этим моментом. Наслаждается тяжестью тела, сидящего на нём, наслаждается контактом кожи, наслаждается тем, как Базиль вытворяет с ним всё, что захочет. Наслаждается Базилем. Когда кот вновь вытаскивает палец, Тахтипайсто дышит через рот и почему-то знает, что быстрый взгляд, кинутый на него темношёрстным ярлом, точно был обращён на его залитый слюной подбородок. Точно так же Тахти знает, что просто облизать губы тут не поможет, это бессмысленно. В этой ситуации бессмысленно всё, а думать — и вовсе глупо. Базиль возвращается к нему уже с двумя пальцами. Тахтипайсто постоянно мечется между тем, чтобы широко распахивать глаза в не покидающем его неверии или жмуриться от удовольствия. В любом случае, он дрожит так, как, кажется, не должен дрожать, когда Базиль разводит внутри пальцы, оглаживает ими мягкие стенки щёк и вновь ловит язык, специально подставляя фаланги и давая возможность слизать оставшееся на них лакомство. Тахтипайсто даже не регистрирует сознанием тот факт, что сжимает в кулаки траву по бокам от себя, он просто тает и млеет от того, как Базиль орудует пальцами и проталкивает их дальше, к корню языка, заставляя горностая от этого чуть выгнуться и плотно прижаться спиной к бревну. Он слышал, что у земных есть такая штука, как рвотный рефлекс. Как хорошо, что Тахтипайсто ярл, благодаря чему Базиль может продвигать кончики пальцев ещё дальше, чуть ли не в самую глотку. Рот пустеет неожиданно. Тахти дышит так, словно у него одышка от длительного-длительного бега. Он не уверен, переживёт ли ещё один «приём пищи», но сейчас, вопреки всему, о чём он думал ранее, ему совершенно не хочется, чтобы это всё заканчивалось. А Базиль тем временем загребает тремя пальцами мёд, словно ложкой, и преспокойно отправляет их в рот Тахтипайсто, не обращая внимания на испачкавшуюся липкими каплями одежду и подбородок ярла. Он практически обтирает пальцы о чужой шершавый язык, даже не вынимая их хотя бы на чуть-чуточку, когда горностай глотает и слегка давится. Он настолько старается всасывать каждый палец глубже, что не сразу понимает, кто издаёт громкие хлюпающие звуки. В момент осознания начинает казаться, что Тахтипайсто полностью сменил цвет шерсти на помидорно-красный, потому что тело горит просто невыносимо. Его можно использовать как полноценную батарею и не понести с этого никаких убытков. А Базиль использует его как приспособление для мытья рук. И от одной только мысли про «Базиль его использует» становится жутко дурно. Тахти сглатывает полный рот слюны каждые несколько секунд, его глаза слезятся, то ли от эмоций, то ли от убийственной остроты, и он уже начинает изредка шмыгать. Вряд ли этот день когда-нибудь вообще в теории получится забыть, учитывая, что Тахтипайсто сделает всё, чтобы этого, наоборот, не произошло. Ему нравится, с каким сосредоточенным выражением лица вытаскивает слюнявые пальцы Базиль. Нравится, как спокойно и беспристрастно он выглядит, делая такие непристойные вещи и не ведя даже бровью. Ах, да, точно, для Базиля же не существует пошлостей и непристойностей. Именно поэтому он ухмыляется так горячо, именно поэтому подносит вновь несущие мёд пальцы к губам поплывшего Тахтипайсто, именно поэтому сжимает ляжки чуть сильнее вокруг бёдер горностая. И именно поэтому это всё до жути нравится Тахти. Он с готовностью высовывает язык наружу, получая одобрительное «м-гм» в ответ. Внутренности дрогаются и замирают, когда Базиль держит пальцы над высунутым языком и позволяет янтарно-красной смеси медленно, густо капать вниз. Прямо на мягкий зелёный язык Тахтипайсто. Кажется, из его груди от таких действий вырывается, не описать иначе, жалобный скулёж, после которого Базиль, будто опомнившись, опускает подушечки пальцев на чужие губы и чуть давит, требуя принять их внутрь. Кое-как приловчившись и хоть чуть-чуть попривыкнув к ощущениям (если к такому вообще можно когда-либо привыкнуть), Тахтипайсто понимает, что не хочет сводить с Базиля взгляда. Ему ведь позволяют осматривать изредка дёргающиеся крупные уши, что выглядывают из-под привычной шляпы, позволяют наблюдать за любыми изменениями в выражении лица, позволяют задерживаться взглядом на плотно сжатых губах, ему позволяют обдумывать эгоистичные мысли. Например, он бы жутко хотел сейчас впиться Базилю в шею — она выглядит гораздо слаще, чем мёд, стекающий по его горлу вниз. А Тахтипайсто в ответ позволяет разводить пальцы в стороны и ритмично двигать ими вперёд-назад — и неужели Базиль действительно не видит тут никакой порочности? Громкий сюрп и мычание сопровождают высунутые изо рта пальцы, а затем сменяются шумным дыханием. Взгляды ярлов в какой-то момент встречаются, и Тахтипайсто, который просто физически не может выдерживать зрительный контакт дольше, чем пару секунд, сейчас даже не думает о том, чтобы покоситься куда-то в сторону. Он просто тонет и абсолютно не желает спасаться. Базиль не реагирует на происходящее так, словно это что-то за гранью адекватного. Тахтипайсто невольно думает, сколько существ теоретически могли стать жертвами мёда с чили перцем или какой-нибудь ещё взрывной текучей смеси. Лёгкие слабенько колет от такого ревностью — горностай давно уже знаком с этим чувством и научился его распознавать. Распознавать, но не подавлять и не перебарывать, к сожалению. А может и к счастью. Тахтипайсто привык, что в их взаимоотношениях никогда ничего не меняется, и хотя бы тут стабильность успокаивает его частую тревожность. Вновь высовывая язык, Тахтипайсто застигается врасплох. Базиль практически нагло зажимает его язык между двумя пальцами, вытягивает его, а затем заносит наверх банку и переворачивает, позволяя оставшемуся небольшому количеству смеси вылиться на горностая. После того, как его освобождают из хватки (и половина вылитого мёда утекает на их ноги), Тахтипайсто тут же проглатывает остатки, закашливаясь от того, как больно раздирает горло жгучестью острый перец. Несколько секунд он просто восстанавливает в край сбитое дыхание, затем отпускает несчастную траву и вытирает перепачканный подбородок рукой. Поднимает наконец взгляд на Базиля — и вдруг ощущает вкус чужих губ, накрывших его собственные. Всего на четыре секунды. ​​​​​​​ За которые Тахтипайсто успел внутренне умереть, мысленно себя ущипнуть и в конце концов поверить в то, что Базиль всё-таки всё знал и просто притворялся глупым​​​​​​​ столько времени. Четыре секунды прикосновения к мечте — далёкой, недостижимой, такой нереальной. Четыре секунды неверия в своё счастье. Четыре секунды, за которые губы Базиля наверняка тоже стали липкими, сладкими и немного жгучими. И пятая секунда, на которой Базиль в щепки разрушает все выводы, сделанные четырьмя мгновениями ранее, своей искренней улыбкой. Тахтипайсто умирает вновь и лишь устало улыбается в ответ, уже зная, что это значит. — Когда я гулял на земле в месте, которое называют парком, то я увидел там двух людей на лавочке, которые делали так же. Это же насколько надо быть лучшими друзьями, чтобы исполнять такой жест! Поэтому я и подумал, Тахти, что ты для меня тоже очень близкий друг, и мне захотелось так сделать. Ты не против? Мы… Наша дружба ведь достигла того уровня, на котором уже можно делать этот жест? Он всё-таки не знал ни-че-го, но… Тахтипайсто почему-то совершенно не чувствовал себя разбитым или опечаленным. Напротив — все его сердца по-настоящему, до щекотки приятно трепетали. Словно бабочки в животе вспорхнули и забили собой всё свободное пространство. — Конечно, всё хорошо! — улыбка Тахтипайсто становится ещё шире, когда Базиль довольно прикрывает глазки и мотает хвостом туда-сюда. Безумно милый. — Спасибо тебе за… трапезу. Базиль полный дурак. А Тахтипайсто влюблённый дурак. Наверное, именно по этой причине он и чувствует себя счастливым даже в омуте безнадёги. Наверное, именно поэтому он так неосмотрительно продолжит верить и собирать лицом все ловушки темношёрстного ярла. Наверное, только с Базилем Тахтипайсто может почувствовать радость, находясь в абсолютно любых условиях. Дурачество, но такое счастливое.