Персиковый сад

Наполеон... Первые секунды я слышал это имя, и представлял противного корсиканского коротышку, возомнившего себя королем бессмертным; И все равно желал я тебя видеть на яву, а не на картинах потрескавшихся, потертых — искажающих лица и образы чужие! Да со слухов чужих, что слетают с любых уст тут и там, где не встань; Но ошибался я, в очередной раз оплошность совершил..! Ты армию мою разгромил одной своей шпагой — одним изящным движением тонких пальцев; Ведь ты — настоящий король, После, долго я ждал этой встречи в Тильзите с тобой, Грезил ночами, мечтал за царским столом.. Потому что не хотел боле воевать, ведь знал, что не смогу сейчас обрушить на тебя свой жалкий клинок; Не смогу. Словно черный ворон согнувшись сидел на коротких волосах, превращаясь в треуголку, Сильные плечи, обвитые тёмно-синим мундиром были прямыми, расправленными, Рука, протянутая мне, и розовые губы растягиваются в хитрющей донельзя улыбке, заманивая, поглощая, что на вкус наверняка как свежий фрукт — персики, А глаза твои светятся ядовитым серебром, что не расплавятся и не заржавеют никогда— при любом раскладе останутся такими же чистыми, блестящими, совсем не тронутыми; Колдовство! Клянусь, я оказался уже поражен тобой ещё тогда, И готов был отдать тебе победу, да хоть весь мир разом! Но лишь молча в ответ коснулся твоей ладони пальцами, стараясь улыбаться так же; Мы пожали руки. Мир заключен. Хмурые тучи на небе негодуя расходятся — толпа ликует! Но не слышал я ничего и не видел, кроме твоего острого пронизывающего взора; Под твоей теплой, почти что горячей, кожей ощущалась энергия неистовая, упорство. Ты сжимаешь пальцы крепче — я лишь смотрю в твоё лицо, в твои глаза, что стремительно пожирают лазурную гладь. С досадой кусаю внутреннюю сторону щеки — металл на языке, но не тот, что мне нужен, совсем не тот... Пью красное вино, пока слушаю твои пряные речи, которые льются с языка словно сладкая патока, впитываясь в алкоголь, что у меня сейчас на языке приклеился пленкой, мешая дышать. Ты волшебник, Наполеон? Хочется бросить, но глупость не срывается с языка — остается на месте, покоясь. Твой голос, словно огонь, что постепенно частица за частицей сжигает мою душу до тла, без шанса на восстановление — я его не дам. Уж слишком прекрасно ты говоришь, Наполеон Бонапарт! Делаю глоток и пытаюсь понять — От алкоголя ли кружится голова? Нет, совсем нет. Кажется, я сдался и начинаю отвечать. Что же ты со мной делаешь, Бонапарт? Мне не далеко, чтоб сойти с ума от тебя! Остроты слетают с наших языков, не прекращаясь ни на секунду, словно на плоть попал кипяток, В висках стучит набатом, будто молотком по ним бьёт рабочий, сердце гулко бьется о грудину, грозясь разбить ребра. Судорожно облизываясь, я продолжаю — такое возбуждение и адреналин терять зря не желаю. Нежданно, будто цунами, захлестнули меня чувства, обрушившись волной огромною на мой мир, затопив все живое! Заставив захлебнуться, приблизиться, да губами прижаться к манящему рту твоему.. Мне отпрянуть бы да извиниться, но не могу — я под гипнозом твоего серебряного тяжелого взора, что не хочет меня отпускать. Отдаюсь во власть греха и порока — О, боже, мне стыдно перед тобой, но не сейчас, когда он так близко! Когда тронь и вот вот расколется, растворится наваждение! Твой язык сплетается с моим в бешеном неугасающем танце — потрясающе! Ты хватаешь меня властно за во́лосы, не отпуская — оттягивая назад и вгрызаясь зубами в переплетения вен и артерий. Кусаю губы, прикрывая глаза в блаженстве — покорно позволяя тебе всё, чем ты пользуешься, вот хитрец! В глазах все вертится, переливается множеством красок и пятен ярких, мешая узреть красоту неземную, Рваные вздохи и стоны заполняют каюту, а ведь это всего-навсего мои руки на твоей коже. Я вожу рукою по твоему горячему стволу, обвожу головку, надавливаю на уздечку, вырывая все больше и больше звуков из покрасневших агатовых губ императора французского; Твои пальцы делают то же и со мной — я дрожу, извиваюсь в экстазе. Мне кажется, будто мы в райском теплом саду, гле нет никого кроме нас, не идет война, не существует законов и запретов, не нужно править и властвовать — есть только мы и персиковый сад. Я хватаю один с ветки и откусываю — вкус фрукта остается во рту всего на миг, стремительно пропадая, а сладкий сок стекает по моим губам и шеи, пачкая всё на своём пути, но сейчас на это глубоко плевать; Твоя улыбка и смех — вот, что сейчас важно, вот, что вызывает удовольствие настоящее! Но и сказке короткой, но чудесной приходит тоже конец — веселье прекращается, а персик темнеет стремительно — гниёт. В его плоти черви ужасные появляются, съедая остатки свежести, доверия, любви. Я брезгливо морщусь, выбрасывая тот в огромное красное пламя, как-то отстраненно ощущая чувства тут же утерянные. Ты наполняешь меня счастьем, но между тем горечью и тоской, Ты наполняешь меня наслаждением и возбуждением, но между тем злостью и яростью, Ты наполняешь меня любовью и благоговением... Я готов поддастся тебе, утонуть и не всплыть, а задохнуться в соленой глади морской! Но ты же понимаешь, что такое длится не вечно, дорогой Наполеон? Ты же знаешь, что гордыня наша и эго помешают нам? Мы воздвигнем огромную стену меж нами, через которую переступить не сможем ни за что! И только в сладких мечтах, только во фруктовом саде мы счастливы будем с тобой, мой Наполеон.