Лиловые глоксинии

Четыре года назад чувства ударили, будто гром среди ясного неба - также неожиданно и болезненно. Она не знает, почему это произошло. Девушка - в то время еще девочка - знала, что такое ханахаки, но никогда не думала, что ей придется испытать столь травмирующий опыт. Это тоже оказалось неожиданным для её истязанного прошлым разума. Она стояла в ванне, наблюдая, как с ладошки в раковину, прямо сквозь пальцы, неспешно просачивается и капает кровь. В выямке ладони лежит помятый, но бархатный и отчетливо лиловый лепесток глоксинии, запятнанный разводами алой жидкости. Девочка была напугана. Сначала она не могла принять этого. Она была в ужасе, не знала, что ей делать. Но боролась одна - не привыкла просить о помощи. Она считала, что если заикнется о боли - покажется слабой в глазах близких и друзей. Голос на каешке подсознания, совсем тихонько, но четко, твердил: -"Справься сама. Это - только твоя проблема. Ты в этом виновата." Она же сильная. Ведь так? Девчонка продолжила непринужденно общаться с ней, настойчиво игнорируя пульсирующую в груди боль из-за прорастания корней и стеблей в легких, постепенно отдаляясь от неё, чтобы не причинять себе ещё большего вреда. Через год болезнь никуда не делась - лишь усилилась, а девчонка ничего не делала, продолжая выкашливать лепестки и уже целые бутоны лиловых, фиолетовых и бело-пурпурных глоксиний. Она могла лишь мечтать о том, что могло бы быть, зная, что никогда не признается - струсит, как последнее ебучее ссыкло. Девочка больше не может находится рядом с ней - боль невыносимая. Всегда общительный и гиперактивный ребенок впервые начинает избегать человека, сводя все это на жалкие отговорки. Второй год все такой же. Болезнь процветает, крови все больше, а девушка молчит, уперто страдая в одиночестве. Кажется, что вместе с бутонами она выкашливает короткие стебли. Её семья тоже не знает, что с ней происходит - слишком страшно им доверится. Что если не поймут? Не примут? Ведь любить девушек - это странно, да? Избегать вошло в привычку; она даже не задумывается, что сказать - несет чертову несуразицу, чтобы не быть рядом с ней. Не потому, что ненавидит, а потому, что невыносимо любит. Третий год. Девушка устала. Мечтать тоже вошло в привычку: как обычно ложась спать, обнимает небольшую игрушку, набитую плюшем и кое-где немного коряво подлатаную, подбитую уже скомканой и затвердевшей ватой, и утопает в мыслях, воображая счастливую, несветящую ей жизнь. Она сидит на крышке туалета, упираясь виском в стену и смотрит на замызганный её кровью бело-пурпурный бутон в алой от крови ладони. Девушка проводит большим пальцем по лепестку, грустно улыбаясь. С краешка губы капает кровь. Прямо на шорты. Отмыть будет не трудно, но мать, наверное, отругает. Она отрывает немного туалетной бумаги и подставляет её под руку с бутоном, со всей злобой сжимает цветок в руке. Немного крови быстро сочится из кулака, тут же впитываясь в бумагу. В разжатой ладони лежит смятый, изуродованый бутон, теперь полностью покрытый розоватым оттенком - остатками крови. Её зовет мать, восклицая, сколько можно сидеть в злосчастном туалете. Девушка злобно кривит губы, закатывая глаза, и со словами: -"Сейчас выйду", - заматывает помятый цветок в ту же бумагу, а затем выкидывает в ведро. Она все ещё избегает её, пытаясь избавится от чувств. Она устала от них. Она хочет, чтобы они исчезли навсегда и больше никогда не появлялись. Она ненавидит их, но до тупой боли в груди любит её. Странно, ведь в детстве казалось, что любить это - интересно и хорошо. Почему же сейчас так не кажется? Будучи еще маленькой девочкой, она не раз видела, как прохожие неожиданно сгибаются пополам, кашляя кровью и разными цветами. Отвратительное зрелище. Как же её угораздило повторить их судьбу? Даже будучи маленькой, знала, что такие люди либо обречены, либо что-то сделают, попытаясь выжить. Но она чертова трусиха, притворяющаяся сильной. Она действительно до чертиков слаба. Четвертый год. Может она и правда сильная? Четвертый год она корчится от боли в легких, выблевывая понескольку бутонов, бывает, целых цветков за раз, давясь своей кровью. Кажется, девушке стало плевать - она рада тому, что у неё с ней есть сейчас. Наверное это даже к лучшему, что она так никому ничего и не рассказала. Девушка пытается больше не мечтать: обнимает все такую же игрушку, вспоминая далекие и короткие моменты близости - недолгие объятия, которые она могла себе позволить с ней, в конце концов, на мгновенье заткнув орущий во всеслышанье голос в голове, что кричал о проявлении слабости в столь давно желанной и недостающей девушке тактильности. Тот самый голос на краю подсознания который раз отдергивает и фоново комментирует каждую представленную с ней сцену: -"Она не такая, как ты мечтаешь. Реакция будет другой и действия тоже. Она ничего не сделает - лишь промолчит". И девушка прекрасно это осознает, переделывая сцены, разбивая мечты об острую и жестокую реальность. Чуть больше полугода назад ей начал мерещется её запах. Причем в самых неожиданных и не подходящих местах. Порой девушка идет куда-то, вдруг запах резко ударит в нос. Всего на секунду. Но этого хватит, чтобы она замерла и ошалело озиралась, паникуя. Он появлялся всегда, будь она неважно где: в парке, дома, в гостях, за столом, в лагере. Среди множества запахов, она всегда отличит этот секундно проявляющийся аромат, от которого её начинает пробирать ужас. Животный и никого не щадящий. Она чертовски боится остаться с ней наедине. Оставшись один на один, девушка неожиданно замолкает. Все темы куда-то испаряются из головы, язык протестует словам. Нервозность подскакивает, пробивая стеклянную крышку и бьет фонтаном через верх и льется очень быстро, заглушая все вокруг. Поэтому и избегала так долго и избегает до сих пор. Ну и из-за боли, конечно. Только вот она сопровождает ежесекундно. Со временем девушка привыкла к преследующему её шизофреническому проявлению. Почувствовав запах, она просто лениво проходится взглядом по округе. Через еще некоторое время уже совсем игнорирует его появление, продолжая спокойно заниматься своими делами. Страх быть один на один тоже со временем пропал, но не до конца. Нервозность заменило странное умиротворение и, кажется, комфорт, от такого нужного, в почему-то зачастившее время, молчания. Хотя страх все же иногда, очень редко, появляется, но застывает отголоском сознания, что-то тихо бормоча, из-за чего девушка постоянно пытается себя чем-то занять. Не так давно она заметила за собой, что боится смотреть в глаза. Не только ей, нет. Всем. Но ей особенно. Ей странно некомфортно даже окинуть взглядом хотя бы её лицо. От мимолетного броска внимания пробивает секундной дрожью рук. Она чуть не роняет раковину, в попытке удержаться от очередного припадка кашля. Горло царапает выходящий из легких цветок, мешающий ей дышать. Она давится кровью, вновь заходясь в ужасном приступе кашля, наконец отхаркивая злосчастный цветок с коротеньким стебельком и парой листиков. Она тяжело дышит, глотая столь желанный кислород. В уголках глаз образовались горошинки слез. Она смахивает их одним движением руки, - "Нельзя плакать. Не. Плакать", - думает девушка. Горло горит огнем - трахею будто скребут когтями и режут тупым, ржавым ножом, а легкие хочется вырвать и сжечь. Рука тянется к цветку, лежащему в лужице крови в раковине. Она поворачивает его бутоном к себе, включая воду, и отмывает его от алой, смешаной со слюной, жижи. Блуждающий взгляд натыкается на зеркало - на свое же отражение. Девушка неозонанно, уже по привычке, приближает лицо к отражающему поверхность овалу на кафельной стене - близорукость играет злую шутку. Явно заебавшимся взглядом проходится по лицу. На губах остатки крови, во рту её же металлический привкус, кажется, чуть потемневшие серо-бирюзовые глаза, излучают ровное ничего, под ними же чуть видные, темнеющие на коже, мешки. Улыбка, сопровождающая лицо все время, угасла два часа назад, только девушка перешагнула порог дома и выключила телефон, забежав, нет, залетев на всей, развитой за три секунды, скорости в ванну. С опустившегося в серьезной мине уголка губ тихонько, уже почти перестав, струится бордовая жидкость, капнув на бортик белоснежной раковины. Надо будет смыть. "Как же жалко ты выглядишь" -, осуждающе думает девушка отводя взгляд, продолжая осторожно отмывать цветок. Мазолистая подушечка пальца проходится по брахатной поверхности лепестка. Она грустно улыбается, печально вздыхая. Девушка вкурсе, что это невзаимно ещё с середины прошлого лета. Нет, она не призналась - слишком хорошо умеет понимать чувства людей. Девушка усмехается, скамкивая красивый цветок. Слышится очень тихий и влажный, из-за воды и крови, хруст стебля и шуршание листков, соприкосающихся с кожей ладони. Она обречена.