Грязный пол

Больно. Чертовски больно оказалось смотреть в чернеющие глаза, которые теряли свой настоящий цвет. Страшно чувствовать чужие пьяные прикосновения, страшно ощущать трясущиеся руки. Когда-то казалось, что помочь выбраться из этого — реально. А теперь он снова лежит под чужими руками, поддаваясь им, слушая очередной несвязный абсолютно бред о любви, которой на самом деле и не было. Теперь вся эта сказка о «мы сможем вместе» кажется таким же больным бредом, как и признания в любви от полуживого тела рядом. Когда-то давно Игорь считал, что справится. Что всё на самом деле возможно, что любовь лечит любые раны. Но эти слова разбивались о жестокую реальность, в которой Гром лежит под Петей, позволяя делать с собой всё, что придет обдолбанному Хазину в голову. Тот кусается, до крови вообще-то, тело болью прошивает, но Гром даже не дёргается. У него кончились какие бы то ни были силы противостоять происходящему. Ведь Игорь всё равно любит Петю. Даже таким. Хазин на него уже и не смотрит. Не думает, что это Игорь, что он делает ему больно. Потому что Пете тоже больно, а об этом думать некому. Точнее есть Игорь, который думать просто не в состоянии. Так что и о Громе никто размышлять не обязан. Они на самом деле вообще ничем друг другу не обязаны, кроме собственной больной привязанности, которая не даёт им разойтись. Ведь Игорь любит, а Хазин к нему, как к последнему светлому, что осталось в его жизни тянется, омрачая окончательно. От Грома ведь уже почти ничего не осталось, нет там больше этого иллюзорного света, на который Петя вёлся, там теперь такой же мрак, в котором Хазин живёт. Да только они друг другу в этом никогда не признаются. О комфорте думать никто не станет. Боль обоим напоминает, что они ещё живы. Поэтому между ними искрит каждый раз, поэтому между ними это поганое ощущение — кожа к коже, близко, отвратительно. Игорь каждый раз думает, что все-таки блеванет в процессе. Петя не думает. Петя блюет на грязный пол, шепча что-то об отвратительном привкусе крови, который взялся непонятно откуда. Гром не хочет ему говорить, отчего привкус крови на Петиных губах. Игорь вообще ничего говорить не хочет, да и двигаться не особо. Поэтому Хазин продолжает. Он слишком близко, слишком рядом, чтобы Гром мог это выносить. От Пети несет алкоголем, рвотой, кровью, Игорь думает, что в конце концов все-таки не сдержится. Оказывается прав. Его тоже выворачивает на пол. Хазин смотрит на это все мутным взглядом, потом с каким-то осознанием, подбегает к Игорю, пытается помочь довести до туалета. Это все равно было бесполезно. Гром, как его отпускает, отходит от Пети подальше, сам он голый, с кровавыми дорожками по телу. Игоря нехило трясет, кажется, ему страшно, но Хазин не может эти факты у себя в голове сопоставить. Подбегает к Игорю, обнимает, слизывает кровь, отрывается, закашливается, смотрит своими невозможными глазами, в которых и цвета-то не осталось, одни только широкие зрачки, прижимается ближе снова, щекочет кожу своей челкой, смеется глухо. Игорь в ответ не может ничего сделать. Ему от этого ощущения обдолбанного Пети рядом мерзко, хочется заставить его отойти, ударить даже, на хуй послать, но сразу же приходит осознание, что это Петя. Его Петя, тот, кому Гром обещал, что несмотря ни на что не бросит, который ему в любви клялся, который успокаивал, когда истерики накрывали, которого Игорь сам успокаивал, если отец снова писал и что-то требовал. Его Петя, которого Игорь никогда не бросит. Так и стоят, пока Гром от усталости на их грязный пол не падает. Надоело все, стоять слишком тяжело для двух уставших тел. Хазину его бы хоть до дивана дотащить, да сам не сможет. У них же Игорь — главная опора, тот кто всегда все сможет, а как сам тот устанет, что делать уже и неясно. В помутненном рассудке даже как-то не фиксируется факт падения на пол, как будто все так и было. В этом одном сплошном трипе, из которого теперь обоим не выбраться. Погрязли, утонули. Останутся теперь там навсегда, знают, что не выберутся. Петя над собой небо видит, звезды яркие. Не думает, что на потолке их быть не может, что все вокруг какое-то неправильное, переломанное, пропитанное ужасом. Ничего уже не воспринимается ужасом, они в этом живут. И не знают когда это началось, да и закончится ли вообще. Может, они уже умерли, а все это — остатки дотлевающего разума, который не хочет мириться со смертью. Оставляет им этот загаженный пол, в котором мешаются, кажется, все телесные жидкости, которые только можно. Игорева квартира со времени их знакомства стала больше напоминать притон, чем приличную дань прошлому, которую Гром тут хранил. Кровь, рвота, сперма, алкоголь, все что угодно, Петя почему-то уверен, что где-нибудь в углу квартиры обязательно сможет найти свой запрятанный пакетик, хотя, возможно, он среди всего этого тоже присутствует, растворился просто. Сон не идет, все кружится, с неба звезды пропадают, там теперь красное солнце. Хазин не знает, как выглядит конец света, но почему-то ему кажется, что это точно не он. Поэтому и летающие чудовища в небе не пугают, ничего уже не пугает. Как будто со всем смирились, словно стало все так просто, что даже смешно. Вот только и улыбнуться не получается, тело вообще слушаться отказывается, поэтому снова становится все равно. Чудовища улетают, солнце взрывается, а Петя чувствует одну сплошную усталость. Идиллию разбивает просачивающийся запах сигарет. Хазин понятия не имеет сколько времени так провалялся, да и неважно это, важен только Игорь, задумчиво стоящий перед этим шикарным окном, которое они засрали какими-то помоями, курящий свои крепкие сигареты. Противные. Пете они никогда не нравились. Хочется подойти и отобрать, попросить хотя бы окно открыть, но сил хватает только на то, чтобы подползти к дивану и облокотиться на него. Игорь молчит. Не поворачивается. У него на руках следы размазанной крови. Хазин силится вспомнить чьей, но не может. Все смешалось в один день, из которого просто нет выхода. И найти момент, когда все дошло до этого не получается. Петя бы обязательно извинился, вряд ли Грому было приятно ощущать на себе что-то такое. Хазин бы даже задумался о том, не заставил ли майора пасть слишком низко, чтобы после понять, что Игорь уже итак пал, когда согласился трахаться с наркоманом. Наверное, Гром из прошлой жизни, до Юли, обязательно послал бы Петю на хуй, если бы был в чуть более хорошем настроении, то лечиться, но уж точно не согласился бы спать с ним. Но сейчас согласился. Потому что того Игоря больше нет. Тот Игорь был готов на все ради близких людей, а не ради наркомана, который ему ничем в жизни не помогает, а только на дно тянет. Тот Игорь был готов спасать город, ловить преступников, не опускаться до чего-то подобного. Но это, действительно, был тот, далекий Игорь. Нынешний поворачивается к Пете, ухмыляется, когда видит частички осознанности в глазах. Даже с такого расстояния. Потому что давно научился видеть их, когда того требует ситуация. Потому что Гром знал почти все о Пете, как и Петя о майоре. Это была негласная договоренность. Они думали, что излечатся, если соединят свои травмы. Ничего не поменялось, стало хуже, но деваться уже все равно некуда. — Я на работу, постараюсь не задерживаться, — говорит Игорь, туша сигарету в пепельнице и накидывая кожанку на голое тело. Петя ему не говорит, что в таком виде на работу не пускают. Не говорит, что у Игоря уже давно нет никакой работы. Петя ухмыляется и шепчет: — Ты уж постарайся, дядь.