Сказ о том, как Федька на поварне хлопотал

Невелик пирог, да много за ним хлопот.

Русская народная пословица

Пуста и тиха была днесь поварня в Слободском дворце Ивана Васильевича — не доносилось ни стука ножей, ни грохота кастрюль, ни бултыхания ложек, ни гомона снующих туда-сюда холопов. За окнами уж стемнело, и оттого в низком кухонном помещении горели десятки свечей, заменивших по кравчему указу коптящие лучины, гарь от которых оседала на дорогой парче и портила Федькины кафтаны. В ярком свете вздрагивающих огней столы мерцали выскобленными до янтарного блеска просторами, не уставленными нынче тарелками да посудами. Лишь один предмет лежал на самом краю — раскрытая толстая книга в сафьяновом переплете, а подле нее, хмурясь и водя по строкам длинным пальчиком, увенчанным жемчужным перстнем, сидел не кто иной, как сам кравчий государев — Федор Басманов. Губы Федькины беззвучно шевелились — грамота да чтение тяжело слуге Иванову давались, а потому особливо странно было его увидать за занятием сим. За спиной Федькиной стоял Демьян, холоп его верный, да тоже глядел в книжицу, хоть читать не умел он вовсе. — Ну, — вымолвил Басманов, полистав страницы туда да обратно, — сказывай! — Чего сказывать, боярин? — изумленно переспросил Демка, переводя взгляд с картинок заморских, что пироги в три этажа изображали, на Федьку и обратно. — Как печености готовить сказывай! — Федька поворотился, да поглядел на холопа строго, словно тот глупости болтал. — Так, Федор Лексеич, откудава ж мне то знать?! — развел руками Демка, на всякий случай отступая на шаг — не желалось ему затрещину схлопотать. — Как это откуда? — начал сердиться Федька, — ты ж сын поварихин! Все детство при ней крутился! Неужто ль не разумеешь, как пироги стряпать? — Кормилец, помилуй, да я ж дитятей был! А постаршее так уж при тебе служил, не ведаю про пироги-то! — оправдывался холоп, пожимая плечами. — Почто тебе сдалось с пирогами возиться? Вона сколько челяди на поварне, уж без тебя состряпают! — Ох, ну и дурень! — вздохнул Федька, качая пригожей головушкой. — У государя ж именины заутра, сам я сготовить желаю! Сюрприз чтобы! Ну! Неужто ль не разумеешь? Демьян не разумел, но решил об том смолчать и токмо молвил тихо: — Ах, ну коли именины… — Ладно, чего тут сложного! — махнул рукой Федька, указывая на книжицу. — Читай да делай чего писано, уж коли бабы пустоголовые справляются, то уж и я сможу! Демьян в заверении этом усомнился, но снова смолчал, не желая боярина злить. — Давай, миски тащи да муку пшеничную! И гляди с ржаной не спутай, — распорядился Федька, снова в рецепт вчитываясь, — да сахару поболе! А то гляди, писано: муки три чашки, да сахару три! Уж я поболе положу, чай не беднота англицкая! — Быть может не отступать от рецепта-то, боярин? — засомневался Демка. — Но, но! Поговори мне! — топнул ножкой, в алый сапожок обутой, Федор. — Мне для государеньки никакого сахару не жаль! Весь тащи, да поживее! Где искать все необходимое, впрочем, Федя представлял плохо, а потому пока нашлись продукты нужные, Федька уж устал и разозлился. — Нарочно они все прячут, что ли! — бранился он, возвращаясь к столу с тремя деревянными кружками. — Демка! Подсобил бы хозяину! — зло бросил он холопу, что тащил мешок сахару да мешок муки, кончиками пальцев удерживая еще и глубокую плошку — в нее-то со туком и грохнулась одна из кружек. — Ну, давай, раскладывай! — распорядился Федька, снова с книжицей сверяясь. — Сперва три чашки муки надобно, — прихлопывая в ладошки от нетерпения заявил кравчий, наполняя три выставленные перед ним емкости, просыпая попутно муку на стол да на шелковый свой кафтан. — Демка! — закричал он вдруг сердито, — рукава ж подвяжи! Вишь, мешаются! — Прости, Федор Лексеич, прости, подвяжу сейчас! — бросился исполнять холоп, убирая Феде за спину подбитые соболями длинные бархатные рукава охабеня и завязывая те пышным узлом. — Может передник поискать, кормилец? Кафтан-то замараешь! — Ничего, почистишь, — отмахнулся Федька, высыпая муку в миску — белые облака взмыли почти до низкого потолка, и боярин закашлялся. — Ишь летучая какая! Аки порох! — Федор Лексеич, так муку-то просеять сперва надобно, — осторожно молвил Демка, указывая на сито. — Как так? — удивился Федька. — Не сказано про такое в книжице! — Матушка всегда так делала, — уверенно сказал холоп, для убедительности кивнув головою. — Ну ежли Акулина делала, — задумчиво протянул Федька, припорошенными мукой руками влезая в темные свои кудри, оставляя тем белые следы. — Ладно, сей давай. Снова мука в три чашки была переложена — не без потерь, но что ж поделаешь — да опосля Демкой сквозь сито тонкое пропущена обратно в миску — молвить Федору Алексеичу о том, что можно и одной чашкой воспользоваться он так и не решился. Покуда Демка с мукой возился, Федька уж стоял наготове с яйцами, а потому не успел Демьян отступить, как бухнул в муку сразу два яйца, не озаботившись даже тем, чтоб снять скорлупу. — Да ты что, кормилец! — в ужасе выдохнул Демка под хруст скорлупок — то Федька с энтузиазмом принялся замешивать тесто. — Яйца ж разбить сперва надобно в миску да взбить тама, а потом уж… — Не сказано такого! — рассердился Федька, не привык боярин молодой, чтоб холоп его учил. — Вот, русским языком писано: «добавить в муку шесть яиц»! Я и добавил! Давай еще четыре! — Так, кормилец, то ж всякий знает, — пролепетал Демка в крайнем изумлении. — Матушка так делала, — для верности добавил он. — Ладно, — снова сдался Федька, позволяя холопу все переделать, — но сахару положу поболе и спорить не смей! Долго ли, коротко ли, да наконец готово было тесто: замешано, раскатано, на коржи порезано и в печку отправлено. Умаявшийся, рассерженный и совершенно перепачканный мукой, малиной да сливками, Федька уселся на лавку и стал дожидаться. — Дурная книга какая-то, — ворчал он, тщетно пытаясь отряхнуть пышные рукава лазурного кафтана, — уж коль кравчий сам едва справился, то что уж про холопов думать! Обратно ее Лисавете отослать надобно, пущай сама по такой стряпает! Демка на то снова промолчал, в ужасе ожидая результата и непрестанно поглядывая на печь. Когда коржи готовы были, принялись их собирать в башню высокую, каждый сливками с сахаром взбитыми смазывая да малинишным вареньицем, да укладывая по настоянию Федора туда еще и финики, и вишни крупные, а кое-где и медка подбавляя: — Для верности, — молвил Федька, липкие пальцы облизывая, — чтоб уж точно сладенько! Об том, что государь сласти не любил вовсе, Федор отчего-то забыл. Пирог готовый дрожал и колебался, походя на башню вавилонскую с картины Питера Брейгеля, живописца нидерландского, что малевал ее с извечным уклоном, обрекая на скорое падение. — Ах, ну до чего ж я рукодельный у цареньки! — потирал ладошки Федька, любуясь своим творением, норовящим обрушиться с метровой своей высоты. — Вот сюда еще вишенку положу и готово совсем будет, — довольно пропел Федор, влезая ногами на лавку и протягивая руку к верхнему коржу. — Не надобно, Федор Лексеич! — воскликнул Демьян, да было ужо поздно — шаткая конструкция накренилась критически и начала обваливаться, осыпаясь малинишными да вишневыми обломками… Федька вскочил на постели, взметнув руки и загораживаясь ими, словно что норовило упасть ему на лицо. Сердце неслось галопом, и он тихонечко вскрикнул, разбудив тем и Ивана. — Что ты, Федя? — спросил государь взволнованно, быстро сообразив, что Федьке кошмар привиделся, да обнимая того ласково. — Сон дурной? Ну, ну! Не пужайся, милый мой, — он целовал растерянного Федьку, покуда тот не захихикал. — Наступили ужо? — спросил он наконец, отодвигаясь чуть от царя, заглядывая тому в глаза и ерзая нетерпеливо. — Об чем ты? — нахмурился государь, не понимая про что Федька спрашивает. — Да именины твои! — расплылся юноша в улыбке. — Днесь же! — Ах, именины… Наступили должно быть, — пожал плечами царь — именин он не любил, предпочитая день сей проводить в посте да молитве, славя небесного заступника своего Иоанна Крестителя. — С именинами тогда, любовь моя, — Федька прильнул к Ивану снова, забираясь тому на колени и целуя нежно — не токмо в губы, а везде, куда мог дотянуться — да обнимая царя крепко. — Желаешь расскажу, чего приснилось мне? — нацеловавшись, весело спросил Федька, глядя хитрыми глазками. — Расскажи, Феденька, — укладываясь снова в постель и укладывая подле Федора, отвечал Иван Васильевич — Федька всегда говаривал, что коли сном дурным поделиться, то он и уйдет, а потому разве мог государь мальчику отказать, уверенный, что от кошмара Федька пробудился. — Снилось мне, государенька, что я для тебя пирог именинный стряпаю, — хихикнул Федька, поднимаясь на локте да царю в очи взглядывая, — да не простой, а высокай, как колокольня! По книжице англицкой! Я и сахарку тебе положил поболе, чай не беднота! И фиников, и вишен, и вареньица малинишного! Государь глядел насмешливо и чуть строго, и, наконец, не удержался, перебил Федьку, рассмеявшись: — К чему ты ведешь, а? Повариха моя, Федора Алексевна! — Ну что ты в самом деле! — надулся Федька. — Ни к чему не веду вовсе! Сюрприз даже во сне тебе готовил! Подарочек просто! — Ах, подарочек, — улыбнулся царь ласково, Федьку по личику оглаживая, смекнув уж, к чему дело движется. — Подарочек, — расплылся Федька в улыбке лукавой, поверх государевых бедер усаживаясь, — да токмо того пирог-то… упал! — развел руками он, — и тут я проснулся! Видно, потому так, что ты праздновать отказываешься! Дурной знак, не бывать пиру, — вздохнул Федор, губку нижнюю пухлую прикусывая. — Вот оно что, — усмехнулся Иван, бедра белизны молочной кончиками пальцев голубя. — Да, — снова вздохнул Федька, — остался ты, месяц мой ясный, без дара моего бесценного во сне… — Хорошо же тогда, что единственный дар, что я желаю получить — ты, Феденька, — молвил царь смешливо, да отчего-то от слов его у Федьки теплые мурашки пробежали вдоль позвоночника, отозвавшись томлением сладостным внизу живота. — Не переживай, — улыбнулся Федя хитро, склоняясь к Ивановой шее, покрывая ее неспешными поцелуями, — я не токмо пироги печь умею, — хихикнул он, проскальзывая пухлыми губками ниже, оставляя влажные дорожки, покуда не достиг желаемого, с бесстыдным причмокиванием демонстрируя государю свои таланты. — Повезло ж тебе со мною? — спросил, обдавая нежную кожу горячим дыханием. — Повезло, Феденька, истинно так, — поспешил ответить Иван, тяжелой ладонью возвращая Федькину головушку на прежнее место. Федькина охальная макушка мелькала пред очами именинника, сокрушая царскую решимость избегнуть пира, да и с постом ужо не задалось. «Ладно же, — вздохнул Иван, — пущай по его будет», сдаваясь на уговоры, что две недели кряду до того не давали ему житья. — Готовь пир заутра, отпразднуем именины, — промолвил он тихо, и Федька улыбнулся блестящими губами, на миг всего отвлекаясь от творимого им безобразия. «А я и рецепт запомнил! — думал он, к ласкам соромным возвращаясь. — Ах, как государеньке со мною повезло!»