Любовь, вина и чудовища

Дин думает, что, наверно, его любовь всегда будет смешана с чувством вины. Сам Дин всегда будет смешан с чувством вины. И каким бы замечательным, хорошим, благородным и храбрым его ни видел Кас, Дин – вовсе не хороший человек, да никогда им и не был. Он пытался быть хорошим братом, пытался быть хорошим сыном, может, пытался делать хорошие вещи, может, кого-то спас, может, остановил пару-тройку раз чёртов Апокалипсис, но Дин по ночам смотрит в потолок и видит лицалицалица. Но Дин по ночам лежит в постели, и вот он, Кас, спасённый, тёплый Кас, лишённый благодати, лишённый крыльев, хрупкий Кас, которого теперь так легко-легко убить, вот он, Кас, переплетает с ним ноги, переплетает с ним руки, зарывается носом куда-то в шею, просыпается от кошмаров, хмурится во сне, не понимает, как часто надо менять наволочки, не умеет быть человеком, не умеет выбирать людей, ведь Кас лежит рядом с Дином, а не с кем-нибудь другим; вот он, Кас, и Дин его не отпускает, Дин только смотрит тяжело целыми днями, потому что ему даже спустя несколько лет всё ещё страшно отвернуться, ведь стоит прикрыть глаза, и Кас исчезнет, как исчезал кучу раз до этого. Кас погибал, Кас жертвовал собой, Кас уходил, Кас смотрел на него своими невыносимыми глазами, а потом говорил: «Хорошо», – и прикрывал за собой дверь бункера, потому что Дин выбрал Сэма, потому что Дин не выбрал хотя бы объяснить причины, не выбрал дать хотя бы денег, не выбрал хотя бы иногда звонить. Потому что Дин всегда был мудаком. Дин, со своей зависимостью, со своими жалкими попытками из раза в раз бросить пить, со своими кошмарами, со своими предательствами, со своим багажом неспасённых и отнятых жизней, со своими воспоминаниями и со своей жадностью, со своей злостью, со своей любовью, Дин всегда был мудаком. И поэтому Дин замирает, поэтому Дин задыхается, поэтому Дин может только смотреть-смотреть-смотреть, пока этот непонятный паренёк, которому ещё пару часов назад Дин грозился пустить пулю в лоб, кусает губы и говорит: – Правда, вы такой крутой. Я вами восхищаюсь. Дину бы отшутиться, Дину бы что-то ответить, Дину бы объяснить, что он – вовсе не модель для подражания, Дину бы напомнить, что он направлял на этого мальчишку заряженный пистолет, что Дин огрызался, смотрел волком и обрывал все фразы этих детей (и когда Дин начал людей за двадцать считать детьми?), детей, возомнивших себя охотниками, которые там пытаются остановить убийства и которые пришли к нему в дом, и которые попросили о помощи, и которые смотрели своими широкими-широкими глазами, и Дин думал, что у него никогда не было такого широкого взгляда. Когда ты в четыре года выбегаешь из горящего дома с прижатым к груди младенцем, то ты как-то слишком быстро становишься взрослым. И теперь паренёк облизывает губы, неловко откашливается, неловко прячет взгляд, а его подружка подхватывает: – Ну да, вы же мир спасли! Вы – прямо-таки герой. – Я вовсе не герой, – хмурится, делает вид, что очень занят тем, что поправляет заткнутый за пояс пистолет. – И мир мы спасли, – и Дин буквально выплёвывает это слово, совсем не имея его в виду, – потому что выбора не было, а не потому, что мы такие уж рыцари. Между гибелью близких людей и попыткой это предотвратить каждый выберет второе, так что не выдумывайте. Давайте, – Дин кивает в сторону двери, ведь вообще-то он встал их проводить, а не выслушивать чужую чушь, – вам ещё надо ловить какого-то психопата, пока он там снова не убил. И эти недоохотники неловко переглядываются, хрипят свои «до свидания», крадут последние взгляды на Дина, на Каса и выходят, и идут к своей машине, и оборачиваются, и садятся, и смотрят-смотрят в окно, и, наконец, уезжают. Дину хочется выпить. Вместо этого он идёт помогать Касу разобрать эти стопки книг и свитков и положить всё на свои места. Вместо этого Дин готовит ужин и крадёт поцелуи. Но на самом деле же не произошло ничего особенного: Сэм пару дней назад позвонил, предупредил о каком-то Джордже-охотнике, которому нужна помощь и который прямо-таки расцвёл на словах о встрече с Дином Винчестером. И вчера Дин Винчестер заметил две незнакомые машины у своего дома (да, они с Касом живут вовсе не в мегаполисе, и да, Дин всё же немного параноик), а сегодня – только одну из них. И, возможно, когда Джордж (пацан, попадающий под описание «низкорослый такой, напоминает ещё актёра, который Гоблина в "Человеке-Пауке" играл» («Это вообще-то Уиллем Дефо, Сэмми, стыдно такого не знать»)) вышел из машины, Дин приставил к его голове заряженный пистолет и совсем не дружелюбно сказал: – Остальные – быстро из машины. Руки над головой, чтобы я их видел. И Джордж испуганно пискнул, испуганно обернулся и испуганно начал лепетать что-то о Сэме и о том, что он должен был предупредить об их приезде. – Сэм говорил что-то о Джордже. Сэм не говорил о Джордже и компании. Но компания собралась – толковая подружка, играющая роль Вельмы их охотничьего кооператива; какой-то байкер, который явно бегает за всякими монстрами, потому что так убийства становятся оправданными и можно выпустить пар (Дин его прекрасно понимает), и которого точно не интересуют старые потрёпанные книги и енохианские символы, но которого точно интересуют настоящий (правда, уже бывший) ангел и человек, пустивший пулю в лоб Люциферу; и ещё какой-то пацан, который буквально вчера узнал, что вампиры существуют, и который был настолько в ахуе от происходящего, что только и заикался при Касе и безбожно краснел при нём же (это Дин тоже прекрасно понимает, но это не помешало ему начать ревновать). Но компания собралась, и компания выскочила из машины с поднятыми руками, а Дин стоял с поднятым пистолетом и прикидывал, как в случае чего будет использовать Джорджа в качестве живого щита. Но в итоге вроде как никто из этих детей не оказался из числа желающих свести с Дином какие-то счёты, поэтому Дин пустил их за порог. И если Дин специально посадил их на кухне так, чтобы за их спинами была лишь стена, а за его – единственная дверь, то это лишь годы охоты и годы опыта выживания. И это было скорее инстинктивно, настолько же неосознанно, как и то, что Дин постоянно выясняет расположение окон и входов и выходов в каждом здании, где он оказывается (да, Дин немного параноик). И на кухонный стол эти ребятки начали вываливать свои материалы дела, а потом эти же ребятки начали хлопать глазами, ведь на кухне оказался перепачканный почвой Кас, который ещё секунду назад возился с кустовыми розами, а сейчас уже вот так вот мило приподнимает уголки губ и предлагает чай или кофе. – А пива нет? – спрашивает байкер и получает злой взгляд уже не Каса: – Если говорят «чай или кофе», значит, нужно выбирать между чаем или кофе, – и толковая подружка спешит вмешаться, и Кас заваривает вкусный травяной чай, и начинает листать фотографии тел, и будто бы правда не замечает все эти ошарашенно-неверящие взгляды, и уходит на второй этаж их маленького домика за книгами, и Дин смотрит волком, и: – Да-да, это тот самый Кастиэль, да, он правда ангел, но сейчас он уже просто человек, и он заслужил, чтобы его не трогали, так что никаких тупых вопросов. И толковая подружка мнётся на стуле, и байкер кусает желание заспорить на губах, и Джордж прячется за уже выпитой чашкой чая, а четвёртый паренёк краснеет ещё больше, но у Дина чувство вины и чувство ответственности, потому что это он сделал Каса человеком (но также он и послужил причиной его смерти, а между смертью и смертностью Дин эгоистично выбирает второе каждый день). И Дин не хочет в который раз выслушивать эти спотыкающиеся вопросы о том, каково быть ангелом, что из себя представляет рай, и есть ли у ангелов крылья. У ангелов крылья есть, только Кас их давным-давно потерял. Дин виноват и в этом тоже. Но Кас возвращается с книгами, и они сидят за столом, и Кас переводит с енохианского, и радушно накрывает на стол, и смотрит на Дина так, что вся его злость, вся его напряжённость и настороженность (в их доме, блять, четыре незнакомца) исчезают, и остаётся только любовьлюбовьлюбовь. Дин не встаёт помогать накрыть на стол, потому что он не хочет, чтобы и он, и Кас одновременно были повёрнуты спиной к гостям и чтобы у этих гостей появилась прямая дорога к выходу. Поэтому Дин продолжает сидеть и цепко ловить каждое чужое движение и безбожно отвлекаться на растрёпанные волосы Каса и на то, что у Дина теперь есть полное моральное право в этих волосах запутать свои пальцы. Это делает его счастливым. А потом они переводят ещё, обсуждают ещё, Дин игнорирует неловкие попытки Джорджа и компании вызнать какие-нибудь истории об Апокалипсисе, Чаке и о Чистилище. Дин ограничивается справками из книг, и он не разбавляет голые факты историями из жизни, потому что его жизнь, искорёженная адом в прямом и переносном смысле, его жизнь, обсуждаемая другими охотниками, другими монстрами, другими ангелами и даже, блять, другими богами, – это не набор весёлых историй, и его жизнь – не то, чем Дин хочет разбрасываться. И если раньше он мог гордо зайти в дом к Джоди, нахально-довольно улыбнуться и провозгласить: «Я убил Гитлера», – то сейчас Дин хочет скрыться в их с Касом саду и ловить все те моменты с Касом, которые он упустил за столько лет и за столько смертей друг друга. Дин помогает этим пацанам и их подружке, не выставляет их из дома в первое же мгновение, и за это они должны быть ему благодарны. И они с Касом сделали всё, что могли, дали все возможные справки и переводы, и Джорджу и компании остаётся только поймать какого-то психопата, пытающегося возродить то, что давно убито (Дином, кстати), и то, что возрождать совершенно не стоит, и вот, Дин встал их провожать, и Джордж тоже встаёт и начинает нести какой-то бред о героизме. Дин неожиданно начинает жалеть о том, что не пустил тому пулю в лоб раньше. И Дин хочет спрятаться от чужого восхищения, от своих воспоминаний и от крутящихся на языке едких слов о том, что да, возможно, Дин спас мир, но он бы отдал всё за то, чтобы этот мир вообще не надо было спасать; слов о том, что да, возможно, Дин спас мир, но это обошлось так дорого, что иногда Дин лежит и смотрит в потолок и думает о том, стоило ли это вообще всё того. Дин смотрит на Каса и эгоистично думает о том, что да, стоило. Дин выпроваживает Джорджа раньше, чем последний успевает сказать ещё какую-нибудь хуйню. А потом Дин возвращается в их с Касом дом, где у них белый сервиз, салфетки с вышитыми на них узорами и красивый сад, в котором каждый уголок занят каким-нибудь цветком, кустиком или растением, и скамейка в этом саду, и спальня, и две гостевые комнаты, и периодически заваливающиеся Джек, Сэм с Эйлин, Клэр с Кайей, Джоди с Алекс, Донна; где у них возможность просыпаться каждый день и не думать о том, что мир на краю гибели, и о том, кого им предстоит убить на следующей охоте. У них простая, размеренная жизнь, купленная чужими и своими смертями и мошенническими схемами Чарли, благодаря которым у них есть банковская карта и возможность оплачивать семена и продукты. У них библиотека, у них большой стол на кухне, где размещаются либо семья, либо книги. И у них переводы, и у них каталогизация всего этого бесконечного количества материалов, которые они периодически привозят из бункера и отвозят обратно. И у них возможность по утрам смотреть в окна, а не в бетонные стены, и у них маленький-маленький город, соседи, которых они почти не знают, тихие улицы и возможность расправить плечи и не думать о том, что семь миллиардов людей скоро погибнут. И у них холодильник, и у них попытки выкинуть весь имеющийся дома алкоголь, и у них кошмары, и у них «Вы же служили в армии, да?» от назойливых соседей, и у них поддельные документы, и нежелание врать и придумывать себе чужую жизнь, но у них и понимание того, что нельзя просто взять и сказать: «Я был в Аду в прямом смысле этого слова, а мой муж раньше был ангелом Божиим», – без последствий в виде психиатрической больницы. И у них племянник, у них дети – Джек и Клэр, даже Алекс – у них собака, у них кошка, которая однажды просто пришла и отказалась уходить и которая занимается только тем, что подставляет свою голову Касу для того, чтобы ей почесали за ушком (и её Дин тоже прекрасно понимает). И у них засыпанная в каждый угол, в каждую щель соль, у них исписанные рунами стены, полы и потолки, и у них всё это спрятано за обоями и коврами; у них в саду растения для заклинаний и оберегов, у них всегда собранная сумка со всем необходимым в багажнике Импалы, у них огромное количество оружия в подвале, и пистолеты, скрытые по всему дому так, чтобы в случае чего их легко можно было достать, у них для полива в саду святая вода, у них паранойя, у них сожаления, кошмары и лицалицалица. У них любовь. У них одна душа на двоих.

***

У Дина любовь всегда будет смешана с чувством вины, потому что Дин может разбить Касу сад; потому что Дин может каждый вечер готовить Касу ужин; потому что Дин может объяснять Касу, как работает стиральная машина и что нужно говорить на приёме у стоматолога; потому что Дин может возить Каса по побережьям, различным паркам, где им надо только наслаждаться видами, а не ловить каких-нибудь вендиго; потому что Дин может ездить и покупать всевозможные удобрения; потому что Дин может чинить двери в их доме, вкручивать лампочки, соглашаться на прогулки по каким-нибудь оленьим фермам и слушать о том, как устроены копыта диких и домашних лошадей; потому что Дин может всю жизнь эгоистично прижимать Каса к себе, но Дин лежит по ночам и из раза в раз вспоминает, как он спивался, как он задыхался, как он проваливался на самое дно каждый раз, когда Каса не было рядом. И почти всегда Каса не было рядом по его, Дина, вине. Дин втянул Каса в борьбу с Апокалипсисом. Из-за Дина Кас восстал против всего рая, из-за Дина Кас лишился крыльев, лишился армии, из-за Дина Кас оказался в Чистилище, из-за Дина Кас тысячу тысяч раз убивал ненастоящего Дина под цепким взглядом Наоми, из-за Дина Кас страдал в каждой чёртовой Вселенной, созданной чёртовым Чаком. Дин прогонял Каса из бункера, Дин отказывался выслушать, Дин обвинял Каса в том, в чём Кас совершенно не был виноват, Дин даже, блять, не смог заметить, что с ним по телефону разговаривает не Кас, а Асмодей. Дин безмолвно стоял, пока Каса забирала Пустота. Дин пользовался, пользовался, пользовался чужими жертвами, не замечал чужие взгляды, чужие «я люблю тебя» в каждом трепетном прикосновении пальцев, огрызался, злился и не был тем, кого можно было бы любить. Дин отобрал у них столько лет, Дин отобрал у Каса крылья, благодать, всех этих братьев и сестёр, и Дин не понимает, как он мог бегать за столькими людьми, но никогда не окликнуть Каса, пока у них с Сэмом бы не появлялась на то веская причина, продиктованная желанием воспользоваться чужими силами. Дин смешан с чувством вины, но Дин получает мягкие взгляды, мягкие касания и твёрдые заверения в том, что Дин – нечто прекрасное, чистое, полное любви и добра. Дин смешан с чувством вины, но у Дина обручальное кольцо на пальце, у Дина Кас с таким же кольцом, у Дина долгие завтраки, сад, ужин и возможность красть поцелуи каждый раз, когда он этого захочет (а он всегда хочет). Дин смешан с чувством вины, но у Дина двуспальная кровать, своя сторона на этой самой кровати и Кас под боком каждую, каждую ночь. Дин абсолютно точно этого не заслуживает. Дин оглядывается назад и не верит, что Ад, Рай, Апокалипсис, пустая планета, Чистилище, Люцифер, Чак, другие миры – это правда. Кажется, будто это было так давно. Кажется, будто это было не с ним. Кажется, у него такая долгая-долгая жизнь, но у него сорок лет в Аду, непонятно, сколько лет в Чистилище, у него один остановленный Апокалипсис за другим и у него одна побеждённая смерть Сэма, Каса и своя собственная за другой. У него потолок над головой и мысли о том, какие его чувства, какие его решения, какие его слова были его, а какие были продиктованы Чаком. У него мысли о том, насколько сильно в его жизнь вмешался Чак. У него мысли о том, что же, блять, было настоящим. У него перед глазами лицо Каса, которое поглощает Пустота, и Дин уверен в том, что хотя бы это было правдой. У него под боком Кас, и Дин уверен в том, что Кас в каждой Вселенной страдал из-за него, из-за него лишался сил, из-за него становился обдолбанным наркоманом, из-за него погибал, из-за него мучился, мучился, мучился. Но в каждой ёбанной Вселенной Кас каждый ёбанный раз выбирает его, и Дин знает, что он этого не заслуживает. Дин не знает, почему Кас выбирает его. Кас держал его душу в своих руках, в самом Касе сейчас бьётся его душа, и Дин не понимает, почему что почти двадцать лет назад, что сейчас Кас говорит о том, что душа Дина – нечто светлое, прекрасное и полное любви. Может, это в его душе и есть, но в его душу вплетён эгоизм, вплетён страх, вплетены чужие смерти, вплетены дьявольские сделки, вплетена злость, вплетён гнев, вплетено понимание того, что если на одной чаше весов будет весь обоссанный мир, а на другой – Кас, или Сэм, или Джек, или ещё кто близкий ему, то Дин вовсе не выберет мир. Это ещё одна причина, по которой Дин радуется тому, что в ближайшее время Апокалипсиса не предвидится. А когда мир в очередной раз окажется на краю гибели, Дин надеется быть уже в раю, наслаждаться счастливой бесконечностью с Касом, который благодаря половине души Дина после смерти тоже окажется в раю, а не в чёрной, мстительной, едкой, холодной Пустоте. И их совершенно не будет касаться то, что кто-то планирует захватить или уничтожить Землю, и они даже не будут об этом знать, и у них будет там дом, будут ужины с Бобби, ужины с Чарли, и они будут в счастливом неведении о том, что происходит под ними. Дин знает про свой эгоизм в своей душе. Дин не знает, почему Кас не отшатывается от этого эгоизма, а каждый день выбирает оставаться с Дином и никуда-никуда не уезжать. Не то чтобы Дин смог бы его отпустить. Дин знает себя, знает все свои поступки, все свои принятые решения, все свои сделки. Он знает, что он на самом деле не имеет понятия о том, сколько же крови на его руках. Понятия не имеет о том, сколько зла он причинил под меткой Каина, будучи демоном, будучи просто собой, но охваченным злобой. Дин знает все их ссоры с Сэмом, с Касом, Дин знает все свои ошибки, все свои непонятные, пронизанные обидой отношения с Джоном и Мэри, знает, что он не раз лежал в постели и ужасался своим мыслям о том, что лучше бы у него вообще не было родителей, чем были бы такие. И Дин прекрасно знает, что обо всём этом знает Кас. Он не может не знать, он собрал его душу, он несёт в себе его душу, он смотрит вот так вот цепко и разгадывает Дина в первые же мгновения. Кас говорит: «Ты думаешь, что ты не достоин спасения». Кас говорит: «Ты не мог простить меня». Кас говорит: «Я ушёл, но ты меня не остановил». Кас говорит: «Хорошие вещи случаются». Кас говорит: «Я люблю тебя», – и Дин помнит, как он задыхался, как он распадался на бетонном полу, как он непонимающе смотрел на звонящий телефон, как он говорил себе, что мир как бы на краю гибели, что Сэм, что Джек на краю гибели, но он не мог встать, потому что если он встанет, то всё это окажется правдой; потому что если он встанет, то ему придётся как-то посмотреть в глаза Джеку и сказать, что Каса- Кастиэля нет; потому что если он встанет, то ему придётся признать, что Кас, которого он винил в том, в чём Кас совершенно не виноват, Кас, с которым Дин планировал поездку к морю, где он сможет как-то загладить все эти резкие слова и договорить то, что он недоговорил в Чистилище, Кас, который всегда твердит: «Я пойду с тобой, Дин», – этот Кас больше не здесь. Больше не здесь, потому что он решил, что Дин важнее его самого. И Дин сидит на полу, и слёзы льются, и Дин не умеет дышать, и думает о том, что он будет совершенным эгоистом, если он закончится прямо сейчас, ведь Кас призвал Пустоту для того, чтобы Дин остался. А потом Дин сидит в бункере, и по правую руку от него сидит Сэм. И Дин слышит звонок телефона, и видит чужое имя на экране, и сердце замирает, и Дин верит, верит, верит. Потому что Кас возвращался столько раз до этого, потому что в прошлый раз Кас звонил ему из какой-то телефонной будки и стоял там, потрёпанный, в своём плаще, но живой, живой. И Дин бежит, и Сэм где-то сзади, и Дин даже не думает о том, что это может быть ловушка, может быть обман, потому что Дин хочет только одного – чтобы Кас был рядом. За дверью улыбается Люцифер, и Дин ломается. И Дин не может поверить в те времена, когда он даже не был уверен в том, что существуют вампиры. Но про вампиров легко можно было найти легенды и записи других охотников. Про Люцифера можно было прочитать в Библии, про демонов можно было выяснить в пыльных фолиантах Бобби. Дин знал, как убивать ведьм; как убивать оборотней; как убивать вендиго; как убивать этих мелких обозлённых божков. В тот момент, когда Пустота забрала Каса, Дин знал: про Пустоту найти что-то – невозможно. Но Дин ищет, потому что не может не искать. Дин спивается, Дин разбивает костяшки, Дин себя ненавидит, потому что он обещал себе не быть таким, потому что он обещал себе не быть таким, как его отец. Потому что Дина может разрушить то, что Каса нет рядом, но это, блять, не даёт ему право срываться на Сэма, срываться на Джека, игнорировать Клэр и избегать Джоди. И Дин, резко подрывающийся ото сна в окружении книг, тетрадей и бутылок, обещал себе прекратить, обещал себе в следующий раз сдержаться, обещал себе быть лучше, чем Джон Винчестер. И Дин пытался, и Дин убирался в комнате, и Дин трепал волосы Джеку, но его душили слёзы, его душила обида, его душило ёбанное желание сдохнуть и на этот раз уже, блять, окончательно. И Дин сначала хотел быть достаточно хорошим, чтобы его заметил отец, а потом хотел быть достаточно хорошим, чтобы на этого ёбанного отца не быть похожим, но по итогу Дин всегда был мудаком. По итогу Дин, как бы он не старался подавить злобу в самом себе, выливал её так, чтобы сделать всем ещё больнее. И иногда Дин сидел за баром, смотрел на бутылку, ведь он уже даже не заморачивался с бокалами, и думал, что он на самом деле не заслуживает такой жизни. Он не заслужил того, чтобы его мать убил демон, когда ему было четыре; он не заслужил того, что ему всучили в руки пистолет тогда, когда его ровесникам покупали мячи – ему мячи вообще никогда не покупали – он не заслужил того, что ему приходилось изворачиваться, чтобы добывать Сэму еду, добывать Сэму подарки, укладывать Сэма, оберегать Сэма и пытаться максимально скрыть от него то, что монстры под кроватью – вполне реальны. Дин не заслужил того, чтобы его собственный отец не отвечал на его звонки, пропадал месяцами, не появлялся даже тогда, когда Дин лежал при смерти, воспитывал его как солдата и на день рождения дарил ему одиночную охоту и своё пренебрежение. Дин не заслужил того, чтобы жизнь, чтобы Чак даже не дали ему шанса. Не заслужил, чтобы его мать из чуть ли не святого образа доброй и прекрасной и любящей стала просто Мэри, чужой, холодной, так же не отвечающей на звонки, так же пропадающей, так же стремившейся при каждой возможности сбежать, так же вечно выбирающая каких-то малознакомых мальчишек и делающих для них больше, чем она когда-либо сделала для него и Сэма. Дин тонет в зависти и в обиде, ненавидит себя за эти чувства, просто ненавидит себя и теряет, теряет, теряет людей. Теряет Каса. Дин переворачивает Ад, переворачивает Рай, делает то, что никто никогда не делал до него, смотрит в Пустоту и вырывает из неё Каса, вырывает из себя кусок своей души, пару недель не может даже толком встать с кровати, но всё равно упорно ползёт к Касу, потому что скрывать свои чувства у него уже просто нет сил. Они выливаются в жадные прикосновения, жадные взгляды, невозможность отвернуться, вечное беспокойство, вечную необходимость убедиться в том, что с Касом всё в порядке. Они выливаются в завтраки и в ужины, выливаются в покупку дома, в обустройство сада и в то, что им больше не приходится сидеть под землей. Они вырываются в испещрённые рунами стены, в кольцо на пальце и в то, что Дин совершенно не умеет говорить нет. И Кас смотрит так мягко, так трепетно, и он слабо улыбается, и он учится быть человеком, и он говорит стиральной машинке спасибо каждый раз, когда выгружает стирку. И он так и не научился жарить мясо, и он делает травяные чаи, и он не ограничивается садом и выращивает цветы по углам их дома и на подоконниках, и он гуляет с Чудо, и он разговаривает со своей кошкой, и он каждый ёбанный день выбирает Дина, и Дин этого тоже не заслуживает. Дин честно пытается стать лучше. Пытается бросить пить. Пытается вытравить образ Джона Винчестера, пытается справиться с кошмарами, пытается ограничиваться только переводами книг из бункера, пытается избегать встреч с охотниками, потому что им хватило этого дерьма; потому что в мире и так уже нет бесчинствующих демонов – спасибо Ровене – и потому что те монстры, которых ещё десять лет назад Дин бы холодно убил, сейчас оказываются не чудовищами и учатся жить среди людей так, чтобы никому не причинять вреда. Потому что Дин не хочет говорить об Аде, Чистилище и Пустоте, потому что Дин не хочет говорить об ангелах, не хочет говорить о Каине и не хочет говорить о том, скольких же он убил. Дин хочет тишины и спокойствия, и он, наверное, никогда не сможет этого получить. Но каким-то образом он получил Каса в одной с ним постели, и это по-настоящему бесценно. Дин столько раз терял Каса, и ни разу не мог с этим справиться. И каждый раз был хуже, потому что где-то внутри гнила надежда на то, что если Кас столько раз возвращался до этого, то он вернётся и сейчас; но также где-то разрасталась мысль о том, что этот раз – последний. Дин видел, как чужую грудь пронзал клинок; видел, как чужое тело распадалось на красные пятна крови; видел, как безликое чёрное нечто забирало Каса; видел, как Кас остаётся в Чистилище, как уходит из бункера – и каждый раз по его, Дина, вине – видел, как он сам, на пять лет старше, но он сам всё равно становился причиной смерти Каса. Будто всё, что Дин может дать Касу, – это причину умереть. Дина тошнит от этого. А потом мир оказывается спасён, потом богом становится его сын, которому он всё-таки был, блять, хуёвым отцом, и надежда гниёт, гниёт, но Джек стоит и смотрит беспомощно, и слёзы собираются в уголках его глаз, и Дину надо быть лучше, надо не сорваться, надо бы вот так вот ухмыльнуться, как он делал это столько раз до этого, Дин же замечательно умеет врать, и ему надо сказать, что они обязательно справятся. Но Дин не может открыть рот, потому что знает, что из горла вырвется лишь стон, и Дина хватает только на то, чтобы как-то неловко прижать Джека к себе, а потом усадить этого ребёнка за стол и поставить перед ним стопку книг. Ведь Джек, может, и не хочет быть, как Чак; не хочет писать чужие судьбы и вмешиваться в чужие миры, но Джек – ребёнок, и Кас – его отец, и, конечно, Джек готов влезть в Пустоту. Дин спивается в своей спальне, тонет в книгах и фолиантах, спускается в Ад, орёт на ангелов, призывает духов и из раза в раз звонит Касу по телефону, чтобы услышать растерянный отрывок чужого голоса, не понимающего, что такое голосовая почта. Дин худеет, сбивает костяшки, встречается с ведьмами, перерывает бункер и думает о том, что даже смерть не станет избавлением. Ведь после смерти его ждёт рай, его ждёт его идеальный мир, его ждут его же воспоминания, и в этом ссаном раю он будет разъезжать на Импале, встречаться с Бобби и отравлять всем их счастье, потому что в этом раю не будет Каса. Дин заставляет себя вставать с кровати, заставляет себя гулять с Чудо, заставляет себя пробираться через тексты на давно уже мёртвых языках, о существовании которых не подозревают все лучшие в мире учёные, и не может понять, почему из всех людей за всю историю бытия человечества Кас выбрал его, поломанного мудака с кровью на руках, с неумением сдерживаться, с эгоизмом, с упорством и с холодным взглядом. Но Кас смотрит на него, как на нечто прекрасное. И Кас снова становится человеком, и Дин давится чувством вины после прошлого раза, и Дин сначала сжимает чужие запястья, показывая Касу, как вырываться из захвата, и Кас послушно пробует, но непонимающе щурит глаза и говорит, что он – вовсе не беспомощный, что он уже был человеком и что он множество раз до этого не мог воспользоваться своими силами, даже будучи ангелом. И Дин кусает губы, вспоминает, как, став человеком, Кас ходил по холодным улицам, как-то добывал себе еду и встретился со Жницей, и Дин жалко сжимал чужое лицо, кричал чужое имя, не получал ответа и понимал, что всё это – его вина. И Дин себя ненавидит, и жизнь охотника он ненавидит, и он увозит Каса из бункера, но свою паранойю оставить позади он вовсе не может, поэтому Дин показывает Касу всё, что он умеет делать сам, начиная с того, как пользоваться посудомоечной машиной, и заканчивая тем, как стрелять из разного вида оружия. И Дин – ёбанный эгоист и ёбанное чудовище, и сначала он держит чужие запястья в захвате, а потом – в их спальне. И Дин помнит об этой непонятной жене пугающего Дина своим неузнаванием Эммануила; помнит ту Жницу, помнит тот поцелуй с Мэг; кусает губы в мыслях о том, что, может, был ещё кто-то, и поэтому Дин, эгоистичный, ревнивый, чудовищный Дин делает так, чтобы все, кто был до, стёрлись из чужой памяти, и остался только он сам. И Кас – человек, и он не понимает своё тело, которое ощущает ткань под собой; которое краснеет; которое покрывается мурашками; которое теперь совершенно по-другому чувствует прикосновения пальцев, прикосновения губ, прикосновения Дина. Но Кас – всё ещё маленький хороший ангел, который всегда приходит, стоит Дину позвать, и Кас соглашается, и Кас смотрит из-под своих ресниц, и пытается делать то, что ему говорят, но это человеческое тело, оказывается, так трудно сдерживать, и Дин этим упивается, и Дин целует, дразнит, мучит, наказывает, чтобы потом, совершенно разрушенный, ведомый чужим голосом и руками, Кас, наконец, признавал, что ему нравится и что ему хочется. И Кас говорит прошу, спасибо и пожалуйста; и Кас говорит я люблю тебя; и Кас говорит, что Дин – лучшее, что с ним когда-либо случалось; и руки Дина такие жадные, и поцелуи такие голодные, и Дин сжимает, и чувствует чужое сердцебиение под своей ладонью и потрясённо замирает, потому что он не может поверить, что после всего, что было; что после всего, что сделал он сам, Дин может смотреть на чужие раскиданные по подушке волосы и не жалко похлопывать руками по плечу при встрече, а целовать, прижимать и срывать тихие ох. Дин – эгоистичное животное. И сначала он правда хотел начать жить по-честному. Найти какую-нибудь работу, может, даже механиком; покупать еду на зарплату, а не на непонятно, откуда взявшиеся деньги со взломанных Чарли банковских карт. Но потом Дина начало душить осознание того, что работа – это сорок часов в неделю вне дома; это сорок часов без Каса, а Дин так долго был без него, и Дин хочет разбивать Касу сад, делать ему скамейки и удобрять почву; он хочет готовить ему завтраки, возить его по паркам и заповедникам; хочет сидеть с ним за столом и вместе переводить древние книги. И Дин не хочет говорить нет, потому что у него там работа, у него там начальник, необходимость заплатить налоги и сделать отчёт. И Дин упивается тем, что дала им Чарли, и каждый день просыпается с Касом в одной постели, и каждый вечер засыпает с ним же. И они живут в часе езды от бункера (Дин – всё ещё параноик) и в получасе – от Сэма и Эйлин (Дин – всё ещё чрезмерно заботливый старший брат), и к ним заваливаются Джоди и девочки, и у них в совершенно неожиданные мгновения Джек оказывается на кухне, а потом на этой же кухне как-то в середине недели появляются светящаяся счастьем Эйлин, светящийся счастьем и беспокойством Сэм, но Дин всё равно начинает паниковать, ведь он не может не переживать. И позже Дин оказывается в больнице, и Эйлин, уставшая, растрёпанная Эйлин лежит на кровати, Сэм не переставая плачет уже несколько часов, Кас заваривает непонятно как им пронесённый в палату чай из трав, растущих у них же в саду, и помогает Эйлин прийти в себя, а у Дина подкашиваются ноги, и он садится в кресло, и думает боже, какие же младенцы маленькие и хрупкие, и какие они красные, но какой же этот ребёнок – самый красивый и самый лучший. Дин, не отрывая от племянника глаз, спрашивает: – И как зовут Винчестера-младшего? Сэм нервно выдыхает и: – Его зовут Дин. И Дину бы отшутиться, подразнить Сэма о том, какой он, оказывается, сентиментальный младший брат, сказать, что они будут путаться и что он ещё слишком молод для того, чтобы становится Дином-старшим. Но он смотрит на мирно спящего младенца в своих руках, понимает, что он без раздумий убьёт ради него, понимает, что и он, и Сэм, и Эйлин, и Кас сделают так, чтобы этому ребёнку не пришлось в четыре года брать в руки ружьё и стрелять из него. И у Дина горят глаза, и дрожат губы, и он не верит, что после всего того, что было, он может сказать, что у него есть семья, и есть племянник, и есть Джек и Клэр, которых он считает своими детьми. Дин Винчестер-младший невинно спит, и эта невинность – именно то, что они все будут пытаться сохранить. Дин Винчестер-старший выгрызает себе долго и счастливо, и не собирается его отпускать.