Куколка

      Сколько Скарамучча себя помнит, он всегда просыпался в темноте.       Лаборатория — место самое темное во всем Заполярном Дворце. Нет вырвиглазно-ярких ламп, ни одной при всем желании не найти. И вроде все как обычно и бывает в больницах. В воздухе тошнотворный запах антисептика, настолько приевшийся и знакомый, что уже не чувствуется почти; каждый элемент мебели непременно белый, вычищенный до противного блеска — плитка, стены, стекло. Стекло... Стекло всегда зазеркаленное. Скарамучча знает, что его видно из коридора, но сам он никого видеть не может. Да и не нужно это ему.       Скучающий взгляд задерживается на единственном окне еще пару секунд. Мозг не дает снова уснуть из-за писка приборов прямо под ухом. Чувства обостряются. Чешется запястье. Неприятно скребет кожа по липким простыням. Возможно, они просто слишком чистые. Возможно, Скарамучча просто слишком грязный.       Справа, где окно, ведущее в коридор, слышится глухой стук за толстой железной дверью. Раздается щелчок и единичный писк — кто-то провел ключ-картой по датчику открытия двери. Скарамучча обессиленно вздыхает, прикрывает глаза. Тщетно пытается шевелить хотя бы пальцами.       С характерным звоном замка закрывается дверь. Кто-то идет, волоча ноги, шелестит бумагами. Затем кладет что-то на железный стол, стоящий в дальнем углу слева.       — Ты плохой доктор или хороший доктор?       От попытки разговаривать ужасно дерет глотку. Скарамучча кашляет, рвано дышит ртом. Скребущая боль в ребрах парализует.       — Я не слышу, что ты там бормочешь.       Голос заставляет открыть глаза. Неимоверным усилием поднять голову, чтобы увидеть белый халат, маску и волосы непонятного сине-зеленого цвета. Этого хватило. Запас сил исчерпан на ближайшие пару часов.       «Плохой доктор» — отвечает сам себе Скарамучча, но уже безмолвно. Поплывший взгляд находит на тумбочке слева графин с водой и пустой стакан. Так близко и одновременно с этим далеко...       — Как себя чувствуешь?       Дотторе не двигается, что-то в своих бумагах читает, руками уперевшись в стол. Если Шестой и хотел что-то сказать, то он просто открыл рот, вдохнул, и закрыл его. Слишком больно. Еще одного приступа кашля он не выдержит.       — Куколка?       Скарамучча не видит, но слышит, что Доктор повернулся к нему. Затем подошел. Встал слева, провел костяшками пальцев по щеке. Чужая рука кажется слишком холодной.       — Отвечай мне.       Скарамучча слабо мотает головой, хмурится, тут же заплатив за это выстрелом боли в затылке. Одно слово выходит на выдохе, такое тихое и слабое, будто и не было произнесено:       — Воды.       — Сам сядешь?       Конечно нет.       Мигрень ослепляет. В груди что-то болезненно свернулось и прокрутилось. Пульс ударил в виски. Зато после, благодаря подъемной спинке кровати, Скарамучча сидел, пока Дотторе протягивал ему стакан.       В край стакана Шестой почти вгрызается. Воду пьет жадно, так, что задыхается под конец. Доктор мягко гладит по голове, тянет тихое «ш-ш-ш» на выдохе, пытается поумерить внезапный пыл Скарамуччи. Затем садится на край койки, чтобы заглянуть в лицо «куколки».       — Я могу поменять капельницу и дать еще подавителей. Либо...       — Делай уже.       Обманчивый этот выбор. Ложный. Нет верного решения. Пройти через боль телесную или душевную, разницы нет. Скарамучча ненавидит зависеть от кого-то, но каждый раз он все равно сдает все позиции и капитулирует под пристальным взглядом красных глаз.       — Умничка.       Нет, все же сегодня это «хороший доктор». Обычно он не спрашивает. Просто берет и все, будто Скарамучча действительно просто кукла, ничто, кроме как послушное тело.       Но тело это все еще пытается сопротивляться. Неосознанно, по привычке скорее, потому что Скарамучче действительно противны эти прикосновения — он боится их. Теплые руки Дотторе отдаются рвотными позывами в животе, хотя там давно нет ничего. В каком-то смысле хорошо даже, что Скарамучча не совсем в сознании. Легче, что ли. Легче переносить сам факт того, что Дотторе вынул его из-под одеяла, отсоединил капельницу, а сейчас любовно зализывает запястье, другой рукой придерживая за поясницу, чтобы удержать вертикально на своих коленях.       — Спи, — Доктор прижимает безвольное тельце к себе, чувствует, как оно ужасно дрожит, и, должно быть, ухмыляется, — Я все сделаю.       Скарамучче только и остается, что щекой упереться в чужое твердое плечо, закинуть свободную руку, чтобы приобнять Дотторе, да прикрыть глаза.       Влажные поцелуи в шею не являются чем-то приятным. Кожу холодит слюна, дрожь становится ощутимее. Чужие пальцы сжимают запястье все сильнее, отводят руку в сторону, будто намереваясь вырвать ее из плеча. В итоге на этом плече просто остается еще один поцелуй, пока Скарамучча жмурится и позволяет себе замочить рубашку Доктора слезами.