Каприс ми минор

Плачет скрипка. Воет, рыдает, визжит и вопит, но все это — у нее в голове. Аккомпанируют только крики предателей на корабле. Кафка щелкает пальцами в такт капрису ми минор, перебирает аккорды — буквально; на ощупь музыка — как человеческий скелет. Кафка чувствует под пальцами чужие ребра. Обхватывает каждую кость и ломает, ломает, ломает. Это почти как игра на скрипке. Точность в игре требуется такая же, умения — идентичные. Убийство как способ создать абсолютно новый шедевр. Когда существо лишено страха, оно начинает потакать желанию и удовольствию. Лишить человека одного чувства — значит, полностью нарушить механизм. Работоспособность он не потеряет, однако что-то в нем все равно будет не то. Это как купить говорящую игрушку и обнаружить, что и не говорит она вовсе. Только скрипит. Страшные звуки, правда, пугают детей по ночам, но и выбрасывать жалко — игрушка дорогая и красивая, дети так давно ее хотели. Кафка — вот эта игрушка. Красивая куколка в красивой коробке, стоящая на самой-самой верхней полке игрушечного магазина, на нее все глазеют, показывают пальцем, ее все хотят и все выпрашивают ее у родителей — и никто не знает о том, что продукт бракованный изначально. Честно признаться, все на ее планете бракованные. Новый Вавилон не символ жизни и человечества, а символ хаоса и падения. Кафка качает головой в такт мелодии, напевает ее мягко, пока перешагивает через труп зараженного фрагментумом. Реки крови под ее каблуками; кто бы знал, что знаменитый Звездный Экспресс, единственная организация борьбы со Стеллароном, в какой-то момент и сама подвергнется коррозии? Пахнет горелым и кровью. Кафка знает, что повреждены шестеренки. Этот кризис экспресс не переживет. Вообще-то, этого не было в плане Элио. В смысле, Кафке тут объективно делать нечего; Звездный Экспресс выступал хорошим катализатором и маячком, за которым можно было следить в поисках частей Стелларона, да и экипаж оказался весьма полезным в плане хранения их сосуда. Справились со своей задачей на «отлично» — Стелла уяснила мораль и теперь умеет отличать черное от белого, но, честно признаться, Кафка не сильно радуется: для Экспресса Охотники — враги и самое злобное зло на всем белом свете, а Стелла даже не помнит, как долго они путешествовали вместе. Печально знать, что человек, которого ты буквально сама же воспитала, не помнит тебя, и соответственно — не верит тебе. Это печально, но не страшно. Кафке не страшно терять даже близких. Вот настолько она бракованный человек. Этого не было в плане Элио, и Кафка не должна здесь быть. Кафка знает: прямо сейчас Вельт Янг эвакуирует оставшийся пассажиров, Кафка знает, что прямо сейчас Стелла вспоминает в с е — абсолютно все, и это станет катастрофой для всего мира, и это приведет к будущему, которое сама Кафка так сильно желает увидеть. План Элио изначально состоял из уничтожения Экспресса, хотя в некоторых делах пассажиров действительно было очень выгодно использовать. Как жаль, что такая важная фигура в их сценарии скоро прекратит свое существование. Плак-плак. Кафке здесь нечего делать — объективно; ей написывает Серебряный Волк, Кафка целенаправленно не читает. Экспресс может взорваться в любой момент. В любой момент от него могут остаться только шурупчики и винтики, крупные осколки металла и комья коррозии. Кафка останавливается: с потолка стекает черная жидкость, кляксы разбиваются об испачканный кровью кафель. — А ты не спешишь покидать общий вагон, да? Кафка прислоняется плечом к косяку двери, складывает руки на груди. Слышит аромат кофе; Химеко нажимает на кнопку устройства, чтобы перемолоть кофейные зерна, на плиту ставит турку, и вид у нее настолько спокойный, будто Экспресс не собирается исчезнуть грудой мусора в бескрайнем космосе. На бледной щеке Химеко — кровавый росчерк: кровь явно не ее. Это почти красиво. — С каких это пор Охотники за Стеллароном так свободно посещают наш Экспресс? — совершенно буднично спрашивает она. — Вероятно, с тех самых, как Серебряный Волк впервые появилась в вашем вагоне голограммой. Удивительно, что никто ничего не замечал до недавних времен. — Можешь считать это моей оплошностью. Химеко следит за тем, как поднимается кофе в турке — Кафка следит за Химеко. Следит за такой спокойной Химеко, следит за ее выражением лица, но не замечает страха, свойственного всем людям. Кафка прикидывает: если бы Химеко была бы мелодией, она была бы «Смертью Офелии». Химеко в своем ожидании кончины — нечто гнетущее, отягощенное, надрывно-печальное и жуткое в своей неизбежности. Кафка тянется пальцами к воздуху для того, чтобы пересчитать чужие позвонки, для того, чтобы почувствовать под подушечками пальцев чужой пульс — как бой колоколов; но, на самом деле, Химеко от нее далеко-далеко, на расстоянии двух или трех таких вытянутых рук, но Кафке не нужно, чтобы она была непосредственно рядом. Кафка — это всегда что-то, что находится на грани человеческого восприятия. Кафка растягивает губы в улыбке — почти блаженной — и в такт колоколам напевает: «Бам, бам». Бам. Слышится взрыв — приглушенно, но Экспресс трясет ощутимо. Половина кофе Химеко проливается на пол. Заходится в вое сирена, все вокруг окрашено неоново-красным от несчастной лампочки, предупреждающей об аварийной ситуации. Кафка морщится. Противный звук портит ей всю сюиту. — Кофе? — Химеко предлагает так, будто ничего только что не произошло. — Хотя, на твоем месте я бы подумала несколько раз. Никто с Экспресса не говорил мне об этом прямо, но я по их выражению лица видела, что кофе у меня получается, мягко сказать, не очень. Я все думала, когда же они скажут об этом прямо, продолжала поить их этим своим дерьмовым кофе, заваривала чашку за чашкой, просила купить самые разные — в том числе и самые дорогие — кофейные зерна, но никому не хватило смелости сказать мне, что это занятие — совершенно не мое. Представляешь? Химеко посмеивается — почти печально, почти обреченно. Она размешивает в турке напиток, и Кафка замечает, что у нее не дрожат даже ладони. В золотистых глазах Химеко — глубокая печаль; это единственное, что она чувствует, находясь на грани. Кафка не понимает. Не понимает, почему она не боится. — Не знаю насчет кофе, но пальто у тебя отличное. — Спасибо. Химеко разливает кофе по чашкам — все равно предлагает Кафке — и ставит блюдца на столик. Вот уж картина! Кафке почти смешно: ножки стола окрашены в красный, блюдца сервиза треснуты, у чашек сколоты края — вероятно, разбились при падении — подол белого платья Химеко — в алом, брызги и кляксы тянутся вверх почти градиентом, но она, вся такая неприступная, вся такая спокойная донельзя, просто садится за столик, просто берет в руки чашку, пока над ее головой надрывается серена, пока слышатся взрывы в дальних вагонах Экспресса, пока Освоение полностью теряет себя. Акивили не придет, более того — Акивили и не существует больше; всякая надежда на возрождение Эона в лице Стеллы прямо сейчас самоуничтожается, потому что Стелла создана ими, Охотниками, и какие бы моральные принципы ей не вдалбливали в голову — она всегда будет на их стороне. На стороне Кафки, точнее. А Кафка все сделает для Элио, лишь бы начать _чувствовать_, как человек. Кафка хочет чувствовать весь спектр эмоций от своей грядущей смерти — даже если для этого придется уничтожить всю вселенную. Но Химеко ведь чувствует. Химеко ведь — человек, обычный, можно сказать, совершенно типичный — Кафка знает. Кафка знает, потому что хорошо читает эмоции: в их первую встречу она прочитала удивление, непринятие, злость, но больше всего — осуждение. Но страха не было. Ни тогда, ни сейчас. Почему, Химеко? Любое живое существо боится своего конца. Почему ты не боишься? Кафка думает, что у нее есть какой-то план. Кафка проходит к столику — звук каблуков эхом разлетается по помещению. Кафка садится напротив, подпирает ладонью подбородок и смотрит почти насмешливо — Химеко делает глоток, и кофе ее, видимо, вполне устраивает в своей отвратительности. — Не расскажешь, что ты забыла на Экспрессе, Кафка? Как видишь, сейчас мы не готовы принимать гостей. — Мы просто забирали Стеллу обратно. Было бы печально, если бы такой ценный сосуд канул в лету в бескрайнем космосе. — Вот так. — Ты не выглядишь удивленной. — По крайней мере, Стелла жива и будет жить. Из двух зол я, знаешь ли, предпочту наименьшее. — Премного тебе благодарна, Химеко, за то, что возилась с ней, — Кафка облокачивается о спинку стула, — за то, что внушила ей о добре и зле, научила моральным принципам и бла-бла-бла. Не грустно ли осознавать, что человек, в которого ты так много вложила, в будущем если бы вспомнит твое лицо? — Тоже самое я хотела спросить у тебя. Кафка щурится. Глаза Химеко — жидкое золото; в них застывает кровь Нанука и переворачиваются пески времени. Волосы Химеко — жар огня, но весь ее вид — холодный-холодный. Самое яркое солнце рождено из самого холодного айсберга. Отчасти, они чем-то похожи. Кафка находится ближе, чем кто-либо, умело втирается в доверие, дарует мнимое благословение, превозносит ложное понимание. Когда смотришь на нее, ощущаешь: ты не один; на самом же деле, Кафка — далеко-далеко. Химеко тоже далеко-далеко, но она не играет с людьми, не перетасовывает их в жизни, как колоду карт — ей это не интересно. А Кафка не может найти ничего уморительнее, чем выкидывать сломавшиеся, никому не нужные игрушки. Ведь однажды выкинут и ее. — Единственное, что помнила Стелла — мое лицо. А тебя она даже не вспомнит в будущем. — Ну и пусть. — Она не вспомнит ни тебя, ни Звездный Экспресс, — Кафка проводит пальцем по краям чашки, натыкается на скол, надавливает сильнее, пытаясь ощутить боль, но чувствует только невыносимое желание развинтить женщину, находящуюся перед ней — так, чтобы обнажить суть, вытянуть все самое мерзкое и человеческое, что только может быть в людях. — Не вспомнит мистера Янга, не вспомнит приятеля Блейди, не вспомнит ту доставучую девчонку. Как ее, говоришь, зовут? — Ее зовут Март 7. — Странно, мне казалось, у нее совершенно другое имя. Но это, впрочем, не важно, да? С уничтожением Экспресса никого не останется. Хотя, я предполагаю, ты сделала все, чтобы спасти невинные души. Почему же ты остаешься здесь до сих пор? — Потому что капитан, Кафка, — слышится гулкий звон, почти заглушаемый воем сирены; Химеко ставит на блюдце чашку, — всегда покидает свой корабль последним. Глаза Химеко — жидкое золото; от ее жара Кафке кажется, что она вот-вот сгорит. Химеко смотрит на нее со всей серьезностью, но несколько снисходительно, так, будто объясняет ребенку элементарные вещи, и Кафка может поклясться — на нее _никто_ так не смотрел. Никто не смотрел на нее настолько жалостливо, никто не смел жалеть ее, Кафку, устроившую восстание в Джепелле, Кафка всегда внушала лишь страх и уважение, Кафка умело манипулировала сознанием людей, так, чтобы остаться в чужих сердцах, чтобы никогда не смогли от нее отделаться даже в голове — ее образ, подобно Шепоту Духа, въедался, срастался, сливался с личностью человека, и лучше бы Химеко ненавидела ее, чем смотрела… так. Ведь Кафку есть за что ненавидеть. И Кафка, вот, ненавидит. Кафка ненавидит Химеко за этот проницательный взгляд. — Ты не понимаешь, — Химеко говорит очень, очень спокойно, но Кафку начинает тошнить от каждого ее слова, — и мне очень жаль. Очень жаль, что люди твоей планеты лишены страха, потому что из-за этой маленькой детали нарушается весь механизм вашего восприятия. Вы не понимаете многих вещей. Например, вам становятся недоступными любовь и дружба, потому что вы попросту не боитесь потерять что-то, что вам очень дорого. Вы не понимаете, каково это — привязываться к людям и вкладывать свою душу в то, что вы создаете, потому что вы не боитесь это в какой-то момент потерять. Очень-очень давно я нашла Экспресс полностью сломанным и разрушенным, он походил на груду металла, чем на творение великого Акивили, и я починила его сама. Несколько лет я упорно трудилась и вкладывала в него всю свою душу и все свои ресурсы для того, чтобы он вновь начал рассекать Вселенные. Я все это делала для того, чтобы возродить Освоение — и потому, что полюбила этот поезд всем сердцем. — Как же скучно. У меня сейчас голова пойдем кругом от твоих слащавых речей. — Я понимаю тебя, Кафка, даже если ты не понимаешь меня. Этот Экспресс я считаю своим детищем. И я не покину его в самый ответственный момент — даже если он станет последним. — Ты говоришь, что в одиночку смогла починить поезд. Ты понимаешь, что губишь свои же способности? Только представь, какого гения лишится весь этот мир — ведь ты вполне знаешь себе цену, Химеко, и вполне понимаешь, насколько ты ценный механик. Неужели ты пренебрежешь собственной жизнью ради каких-то чувств? — Чувства, Кафка, и делают людей теми, кем они и являются. В голове у Кафки играет «Лакримоза», и от этого сковывает чем-то гнетущим. Кафка поднимается медленно, протягивает ладонь в перчатке Химеко, предлагая один-единственный, но самый правильный путь. — Я могу спасти тебя, Химеко. Не за просто так, конечно, но твоя жизнь — ценный ресурс для этого мира. Я никогда не спасаю кого попало, а ты можешь быть полезна в том числе и Охотникам со своими знаниями и опытом — тебе просто нужно взять меня за руку. Я все сделаю сама. Поверь, так будет лучше, чем смиренно ожидать собственной смерти в полуразрушенном куске металла. Химеко снова смотрит на нее, смотрит внимательно и вкрадчиво, и тянутся долгие-долгие минуты, секунды обращаются в часы, а потом — в бесконечность, и бесконечность закручивается вокруг шеи Кафки тонким жгутом, так, чтобы не придушить, но распороть горло, и Кафке кажется, что она задыхается, когда ей говорят короткое, но режущее, уверенное: — Нет, Кафка. И она замирает. Что. Что? Что она только что сказала? Она только что. Ей только что. Сказали нет. — Я не оставлю то, что так люблю всем сердцем. Кафка смотрит на нее непонимающе, смотрит, смотрит, смотрит, СМОТРИТ, просто смотрит, а Химеко у л ы б а е т с я, так очаровательно, так зачарованно-нежно, так, будто знает всю ее подноготную, так, будто знает всю подноготную Кафки, будто знает Кафку, будто она прожила в ее шкуре долгие-долгие годы, так, будто она возвращает ей способность чувствовать. — Мне очень жаль, что ты не испытывала такого же чувства. Но если ты так веришь рабу Судьбы, если ты так веришь в верный исход этой вселенной, если ты веришь, что все предрешено — значит, однажды ты почувствуешь то же, что и я. Значит, однажды вместе с любовью ты обретешь и страх. А пока — не думай обо мне. Не пытайся понять меня. Я умру, но когда придет время ты вспомнишь то, что я тебе сказала. Кафка убирает руку, она усилием воли сохраняет непроницаемое выражение лица, но Химеко уже поняла, что произошло. Кафка становится серьезной. Кафка смотрит на нее мрачно и гнетуще, почти предупреждающе, но она не делает ничего, она даже не говорит последние слова — Кафка разворачивается, слышится стук ее каблуков, Кафка перешагивает трупы легиона, Кафка и на ходу пишет Сэму, чтобы он побыстрее забрал ее с Экспресса. Кафка кривит губы в ухмылке; Химеко сказала «нет», ну и пускай! Пускай сгорит она в этом раздолбанном Стеллароном вагоне, пускай ее вывернет наизнанку в Черной Дыре, пускай ее размажет сингулярность и уничтожит целый космос — Кафке не жаль. Кафке не жаль, слышите? Химеко погубила себя сама. … Кафка останавливается, сжимая в руках телефон. Что-то скребется в ней, что-то царапает глотку изнутри, от этого чувства хочется вывернуть себя наизнанку, содрать кожу, как будто одежду, и Кафка впивается ногтями в свои плечи, когда с корабля Охотников смотрит на то, как волна взрыва накрывает Экспресс. Тело Химеко горит в огне, хотя кажется, будто Химеко не сгорит никогда — вся такая она огненная, не прикоснуться к ней совсем — обожжешься ведь; она сама — и пожар, и стихийное бедствие, но от ее тела не останется ни костей, когда весь этот катаклизм стихнет. От Химеко ничего не останется — даже имени, и Кафка чувствует _что-то_, что описать не в силах, и ей это не нравится. Кафке не нравится то, что она не понимает. Рядом раздается звон колокольчика. — Я же говорил, что смогу дать тебе то, что тебе нужно, Кафка. Кафка перестает дышать. Она медленно поворачивает голову. Глаза Элио горят в тусклом свете ламп. — Поздравляю, Кафка. Ты начала чувствовать.