Его девочка

- Что ты наделала? Боги, Арибет, что ты наделала? В полумраке тюремной камеры волны её волос как пожар, как закат, как цветы огненных лилий. Фентик Мосс обхватывает голову руками – будто бы это поможет теперь, когда он уже опоздал. Не уследил. Не уследил, когда подопечная его, сестра его по вере, опекаемое им дитя спуталась с Дестером Инделейном, этим мерзавцем, что сидит лишь несколькими камерами далее. Арибет молчит, улыбается немного смущённо, сминая тонкими пальцами край рясы. - Я готова понести наказание, господин Мосс, что уж теперь. Он встаёт. - На всё воля богов, не горюйте обо мне. Но Фентик Мосс уже знает – он будет спорить с любой волей, даже с волей богов, не только людской, сколько хватит сил. Дай-то боги, не придётся горевать о ней. Говорили – орки вырезали всю её семью. В каком-то мелком городишке, названия которого сейчас никто и не помнил. Она скиталась и мёрзла, пока такую – замёрзшую и полумёртвую – её не обнаружили служители маленького горного монастыря. И сам Тир принял её под своё крыло – девицу по имени Арибет, чей разум после тех событий был повреждён необратимо. Что было с ней в те дни, пока она блуждала в горах, никто так и не узнал, в том числе и Фентик. Она была прекрасна – как цветок огненной лилии, что росли на клумбах Невервинтера. Её лицо было прекрасно, её шафранно-золотистые волосы были прекрасны. Но ещё прекраснее была её душа. Она не гнушалась любой работы – в лазарете, на городских улицах. Она несла свет своей веры так, что любому могла быть примером. Не было в Невервинтере души чище, смелее, преданнее. И он, паладин Тира, опекал её. Все знали это. Шутили, называя их женихом и невестой. Разумеется, это было не так. Но он приглядывал за ней: разумом что дитя, такую легко может обидеть любой. И обидел же. А он, защитник её, не углядел. Не уловил в её наивном лепетании, славословящем Дестера Инделейна, грядущей опасности. - Их видели вместе. - Вы серьёзно? Все же это знают – Арибет и мухи не обидит. Бедное, слабоумное дитя, которое и равнять нельзя с Дестером Инделейном. Он пусть горит – по заслугам. Но не она. Не она. Ему, верно, полагается смириться. Длинные, как увядшие лепестки огненной лилии, волосы закрывают её лицо. Его «невесты». Бедной слабоумной Арибет – дитя в облике женщины. Как можно было хоть на миг вообразить зло в ней? Фентик Мосс уходит с площади, чувствуя совсем не то, что, должно быть, ему полагается как паладину Тира. - Котику молочка налила. - Ох, ну тогда всё хорошо. На её невинном красивом личике расцветает улыбка. А он просыпается в слезах и ярости. «Так отомссти. Отомссти им вссем» - слышится ему ускользающий как туман поутру шёпот. Никто не скажет, что он не боролся, не взвешивал на весах целый город – и одну вот эту девушку. Справедливо ли, что за одну эту смерть должен поплатиться весь Невервинтер? Его огненная лилия, его блаженная девочка снится ночами – с котиками и птичками, с нищими и калеками, замерзающей в снегу и болтающейся в петле. Если бы верному паладину Тира Фентику Моссу сказали, что преданность его Тиру поколеблет одна слабоумная девушка, он, разумеется, не поверил бы. Лусканцы закашливаются. Кто-то даже отворачивается. Фентик Мосс аккуратно и неспешно вытирает о дорогую скатерть свой меч. Какие неженки, право слово! Будто они сами не творили такого никогда в жизни. На войне как на войне. А этих продажных лицемеров он помнит поимённо. Из прошлой жизни. Он помнит их в толпе на площади. Они рукоплескали тогда. И этот. «Давай же, повтори это сейчас». Отрезанные пальцы похожи на бледные сосиски – ровно десять штук и не меньше, говорят, точность – вежливость королей. К королю этого прогнившего города он и пойдёт сейчас. Фентик Мосс встаёт и ему даже удаётся не поскользнуться в луже крови, дерьма, не наступить на склизкие сизые кишки того, кто был когда-то судьёй Олеффом Ускаром. «Попиши теперь свои бумажки». - Ты не понимаешь. - Прекрасно понимаю. - Говорили, ты любил её? - Город тоже любил, - Фентик Мосс улыбается. – Так говорили. До смерти любил. - Ты совершаешь ошибку. Лорд Нашер взмахивает рукой в сторону открытого окна. Оттуда тянет дымом, а закат – почти цвета огненных лилий. Что же сие, если не знак? - В городе много невинных. - Вероятно, - соглашается Фентик Мосс, смотря на свои ногти. Под ними кровь. Нехорошо. Нехорошо будет прийти к ней неопрятным. Он умоется. Когда закончит тут. - В городе вероятно, - повторяет он. - Но Тир отделит невинных от виноватых. В городе. А здесь отделю я. Лорд Нашер знает, что пол до его покоев устлан телами стражников. И надеяться и уповать ему более не на кого. Наверное, всё то ужасное, что крепло в Фентике Моссе все эти месяцы концентрируется сейчас в этом человеке, лорде Нашере – средоточии всякого зла и бед. Средоточии его, Фентика Мосса, личной беды. Оно требует выхода. И падший паладин Тира этому не противится. Десять пальцев, которыми лорд Алагондар пытается защититься, взмывают и на краткий миг застывают в воздухе – прежде, чем опасть бледными окровавленными сосисками на пол. «Ведь они тоже держали перо, которым ты подписывал решение о её казни? Теперь не подпишешь, ты больше никогда и ничего уже не подпишешь». Лорд Нашер кричит так, что никакие уши бы не вынесли, но Фентик Мосс уже привык. - Легко говорить о совести. Где же она у тебя, титулованный подлец? Мы поищем её. Вдруг найдём? Ты же не мог упрятать её далеко? Ответь мне – горячо или холодно, пока я буду искать, - говорит Фентик Мосс. Язык он ему не вырезает – помилуйте, они ведь не на рынке. И как же тогда лорд сможет играть в его игру? Язык – деликатес и он пойдёт напоследок. Меч вспарывает бархатный камзол, меч вспарывает волосатый живот. Кожа расходится легко – Фентик Мосс видит жёлтый жир. Видит всякую требуху: серовато-сизые кишки, субпродукты – печень и селезёнку. Он отбрасывает меч, встаёт на колени, хватает руками кожу и раздвигает дальше. Лорд Нашер барахтается в расползающейся под ним маково-алой луже как жук. Глаза его подёрнуты безумием, а наличие языка ничуть не помогает – говорить связно он не может, кричать – тоже уже нет. Фентик Мосс не знает, справедливо ли это всё, избыточны ли страдания лорда Нашера. На войне как на войне – ничего слишком. И он кормит своего рождённого чумным Невервинтером зверя: ломая рёбра, сжимая в кулаке трепещущее, перевитое синеватыми венами и артериями сердце градоначальника Нашера. - Ах ты ж, мать твою! Вбежавших в тронный зал лусканцев рвёт прямо на дорогие ковры. Кажется, даже они боятся чёрного паладина Мораг. Он срезает несколько огненных лилий с клумбы у дворца. Чистыми руками. Он отмыл их. И теперь не стыдно прийти к его девочке, к его «невесте», к слабоумной девочке, покоящейся в этом проклятом городе, так легко отдавшему её в уплату чужих ошибок. Прийти, возложить цветы, которые как огонь, как закат, как её волосы. Пусть она знает, что они понесли наказание. Пусть она знает, что он горюет.