Погребальный мед

Wir teilen Zimmer und das Bett.

Brüderlein komm und sei so nett.

Brüderlein komm fass mich an.

Rutsch ganz dicht an mich heran.

Rammstein — Spiel mit mir.

Там, где часты насильственные поступки, они терпимы.

Давид Эмиль Дюркгейм.

— В качестве кого мы окажемся на этом офицерском вечере? — Именно это спросил Ингвар, слегка скептично нахмурив брови, но не без стеснения сжав в пальцах кружку с чаем. Свенельд сделал выразительный жест в сторону брата, и Аркадий удрученно вздохнул, опустив на миг взгляд в тарелку. Была бы тут тетушка, она бы точно повторила этот жест, еще и распахнув глаза и испугавшись оказанной им чести, но ни тетушки, ни Ниночки здесь не было. Отправились к родне в Ярославль, в семью Фоминых, дабы вернуться потом с еще более удрученными и угрюмыми лицами, преисполненными визжащей ненавистью ко всему живому. Митя молча наблюдал за распахнувшейся перед ним сценой, случайные актеры которой подсвечивались светом от ламп и нежным пламенем свечей, стоящих на столе в окружении тарелок с яствами. Словно почувствовав влияние этого теплого уюта, сыто пахнущего горячей едой, отец вздохнул и, еще немного покрутив меж пальцев вилку, мягко положил ее на стол, установив зубчики на край тарелки, показывая, что аппетит у него пропал напрочь. Лицо оставалось бесстрастным, только немного меланхоличным, словно недоверие братьев его немного, самыми подушечками пальцев по ресницам, но задело. — В качестве моих несомненных друзей, которых я искренне желаю видеть вместе с собой на этом мероприятии. — Тебе страшно идти одному, — прервал Митя отца и наткнулся на его испепеляющий взгляд, словно все кофе в его глазах разом вскипело и грозило обжечь. — Еще чего, — с едва заметным вызовом отчеканил отец. — Ты совсем недавно объявлен князем, и ты, конечно, был бы рад хотя бы мнимой поддержке извне, пока знакомцы будут ощупывать тебя всего и пытаться найти как можно больше изменений. Но, конечно, это неприятно, да и сам выход в свет для тебя — сущая пытка, тебе нравится больше работать, а не языком молоть. А вечер штука такая: откажешь — и всю жизнь будешь потом жалеть об упущенных знакомствах или покровительствах. — Митя расслабленно склонил голову к плечу. — Поправь, если я не прав. Аркадий вздохнул, опуская плечи и впуская в глаза трогательный блеск. — Бесенок, — почти обиженно изрек он. Митя пожал плечом: — Благодарю за комплимент.

***

Карет было так же много, как грачей по весне на ветках клена, и гам голосов тут стоял столь же невозможный и явный, гудящий, давящий на спокойствие разума, вынуждающий отчего-то улыбаться и двигаться. Из дилижанса Митя выпрыгнул возбужденным, взбудораженным. Он предвкушал знакомую сладость общества и новых знакомств. Обилие военных мундиров погружало его в еще большее состояние нетерпения, которое натягивалось внутри стальной пружиной. До самого здания, выделанного под альвийскую моду, они шли медленно, потому что отец то и дело останавливался для рукопожатия, кивка или легких объятий, не забывая время от времени представлять и своих спутников. Двигающиеся следом за ними Белозерские не уступали старшему Меркулову в количестве знакомств. — Ротмистр Белозерский!.. Митя обернулся даже — настолько весело и шутливо возмущенно звучало это обращение. К Николаю пробирался, мягко распихивая люд локтями, стройный юноша с игривостью черных кудряшек и синевой распахнутых глаз. — Корнет Сладков, — прищурившись и почти по-девичьи поведя изящными плечами, произнес Николя и, шагнув к подступившему юноше, обнял его, тут же закружив в диком танце: — А вы, корнет, все не растете и не растете!.. — Враки! — рассмеялся Сладков, действительно едва достающий Николаю макушкой до носа. — Пусти, не позорь, черт ты… Николя отделился от шествия семьи Белозерских, о чем-то весело толкуя с корнетом Садковым. Сергей проводил их тяжелым взглядом, в котором Митя заметил проблески изумления. Митя разделял это чувство. Такое поведение ожидаемо от распахнутого Санечки, но никак не от угрюмого и строгого к себе и окружающим Николая. — Это он еще пить не начал, — как бы между делом пробормотал Константин. Сергей оставил эту реплику без комментариев, двинувшись в толпу. Константин же переглянулся с отцом, и они, обреченно вздохнув, двинулись в самую толкучку. Митя, Ингвар и Свенельд двинулись следом. Они вытекли из толпы, что мирно ступала в царство людей, закаленных военной службой и строгими порядками; Митя вдохнул полной грудью, улавливая отголоски кровной силы; пружина в его груди натянулась до последнего… и мягко сжалась обратно. Митя даже застыл, задохнувшись духотой и запахом дыма, что налипли на его мигом взмокшее лицо мокрой ватой. — Вот и… вот так, — пробормотал отец и повернулся к своим спутникам, которые были поражены не в пример Мити. Один Свенельд сохранял бесстрастный вид. — Развлекайтесь. В карты не проигрывайте — О войнах желательно сами не упоминайте, — задумчиво добавил Константин. Он окидывал людей внимательным, будто читающим взглядом, означающим — о, Митя знал наверняка!.. — не столько поиск друзей, сколько опасение встретить оскорбленную любовницу или стыдливого любовника. Был ли дядюшка угодником обоих полов? Митя не знал, но от того не меньше восхищался им. — Шампанское пейте на здоровье, его тут много, — тепло улыбнулся Санечка. — Знакомцев у тебя здесь тоже много, — обратился Митя к отцу. — Откуда? — Учеба, служба, — легко ответил отец. — И сношения с Белозерскими, конечно. Константин мягко усмехнулся ему, тронув его локоть. Мужчины развернулись — и явили свои отточенные, гордые фигуры всему обществу празднующих военных и их дам, платья которых в обилие темных мундиров то и дело сверкали, как капли росы в темной россыпи волос. Митя взял с подноса два бокала шампанского, любезно протянув один Ингвару, потому как Свенельд уже успел поддаться местному влиянию и успешно влился в компанию, обступившей игральный стол. Он завел сразу со всеми какую-то оживленную беседу, и зазвучал общий добрый смех. Ингвар смотрел на него тоскливым, разочарованным котенком. — Не замечали за ним страсти к азартным играм? Нахмурившись, Ингвар принял бокал так, будто вместо хрупкой ножки существовал тяжелый стальной рычаг. Крохи силы, теплющиеся в его груди, явно протестовали против изредка мелькающих в толпе Кровных. Вздохнув полной грудью, Митя ступил в царство дыма от папирос, хохота, похлопываний по спинам и воинских манер, не забыв увлечь за собой Ингвара, которому все окружение казалось слишком… просто слишком. На этой почве они с Митей и спелись, взаимно неприязненно косясь на сизые дымки, тянущиеся от пахитос, громкий, вспарывающий душный воздух хохот, женские шеи, пахнущие томной сиренью, слишком искренние, и от того кажущиеся фальшивыми лица, и переглядывались изредка, подмечая в глазах друг друга явное нежелание оставаться тут и дальше, в этом чуждом им обществе. В какой-то момент Ингвар, грохнув пустой уже бокал на буфет, хватанул Митю за манжету и потащил прочь-прочь-прочь с такой целеустремленностью, что Митя не посмел его останавливать, скованный этой его пылкостью — пальцы немчика даже жечься начали, и Митя в который раз ощутил укол жалости к малокровному юноше. Настолько малокровному, что Силы в нем почти и не чувствовалось. Митя у многих германцев улавливал подобное. — Целоваться тащишь? — легко слетело с губ Мити. — Конечно, — легко согласился Ингвар, втискивая его в боковой коридор, освещенный лампами, но лишенный сигаретной вони и такого оглушительного гомона. — Вот тут и приступим, как раз всех видно, как на ладони. — Тебе так всего один бокал подсказывает? — Нет. — Ингвар повернулся к нему и выдохнул, опустив взгляд: — Не бокал, но твои губы. Митя не удержался от смеха. Отсюда и правда все были на виду, так что Митя отыскал взглядом всех своих родичей. Сергей о чем-то толковал с таким же генералом с георгиевской звездой, которой гордилась, кажется, стоящая подле генеральша в бутылочном платье. Константин нашел себя в компании дам, которых он здорово веселил любой своей фразой, из-за чего в панике искал пути отступления. Санечка бурно размахивал рукой, что-то объясняя молодым офицерам, какие бурно поддерживали веселый разговор. Николай танцевал, обмениваясь партнершами со своим приятелем, корнетом Сладковым. И тут Митя взглянул в другой коридор, уже не освещенный медовым светом ламп. Пальцы, сжимающие ножку бокала, взмокли. Он смотрел на открывшуюся ему сцену с остановившимся сердцем, потому что не знал, что именно ощущает по поводу увиденного… действа. Мужчина, о чем-то мирно толкующий с его отцом, положил ему на поясницу свою ладонь и наклонился ниже, почти утыкаясь носом в его ухо. Митю захватил трепет, будто это он вот-вот услышит чужой шепот. Отец, дослушав, мягко усмехнулся, качнул головой и повел локтем, убирая чужую руку со своего тела. Митя выдохнул — и опять зацепенел: мужчина не бросил попыток, и Митя оглядел его внимательнее. Высокий и стройный, гладко выбритый и черноволосый, он был похож на грача из-за своего прямого носа и тонких ноздрей. Улыбка была поистине кошачья. А лицо, пускай и казалось мрачноватым и мистическим, источало зачарованную красоту. Монументальную, глубокую, которая имеет несколько обличий. Что самое странное — стоящие на небольшом отдалении вояки не обращали никакого внимания на стоящих так близко мужчин, словно бы сама суть подобного у этого народа была другой. Может, они действительно плохо видели что происходило в отдалении от света ламп, в том углу, куда едва-едва проникал свет, но затекал дым. Отец все же внимательно слушал мужчину, с вежливостью и без какого бы то ни было раздражения. Выслушав, он сам стал что-то говорить ему вполголоса, немного повернув голову. Мужчина вздохнул и стал украдкой осматривать всех присутствующих, отпил шампанского. Брови его надломились, губы шевельнулись, но отец прервал все речи, игривым жестом коснувшись его груди фужером. В угаре хохота, счастливых возгласов и мельтешений дамских юбок, поднимающих кверху сизые дымы от пахитос, терялось дыхание. Митя не сразу понял, что рядом с ним никого нет, и заметил, что Свенельд уже отвлекся от игрального стола, будучи увлеченный беседой с каким-то господином. Митя разобрал немецкую речь и ощутил, как все его органы чувства устремились в сторону нашедших друг друга земляков. Рыжеватая макушка Ингвара уже пробиралась к ним, скромно выбирая себе дорогу и опасаясь трогать офицеров и уж тем более их дам. Подобравшись ближе, Митя услышал, что голоса Свенельда и господина повысились на тон, а лица их дышали чем-то сильным и злобным. Если Свенельд держался, мелко кивая и сжимая фужер кулаком, то господин по крупицам терял самообладание, и немецкий из его уст звучал рычащим и шипящим разнообразием разъяренных диких лисиц. — Hör auf mich anzuschreien! — не выдержал Свенельд. Люди, стоящие поблизости, замедлились, как завидевшие птичку коты. Еврейские музыканты подобрались, став играть тише… — Wir sind hier nicht allein und Sie benehmen sich genau wie eine beleidigte junge Dame! — Du gehst von Verpflichtungen weg, liest durch die Wildnis, begräbst deinen Bruder!.. Дальнейшие события уместились ровно в два Митиных шага. Свенельд бросил свой фужер об пол, и грохот влажных осколков, бриллиантами рассыпавшихся по полу, хлестанул толпу плетью; в следующий же миг с ладони Свенельда соскользнула перчатка, хлопнула господина по груди и рухнула в осколки погибшей птичкой. Раздался сдавленный женский вскрик. — Согласно… согласно всем законам, моим секундантом выступит мой ярл. К чести отца, тот уже пробирался в образовавшийся круг, источая уверенность и желание разобраться. Снятая с руки Свенельда перчатка, лежащая сейчас на полу посреди мокрых осколков, была красноречивей любых слов. Господин замер, найдя взглядом кого-то в толпе, и на лице его, красивом, как у античной статуи, расцвела улыбка. Митя ощутил в нем Силу. Она сочилась обжигающим кипятком, давила, имела природу, похожую на его собственную. Вперед вышел Ингвар, встав подле Свенельда и невесомо положив пальцы ему на локоть. — Ingvar, erinnerst du dich an mich? Komm zu mir. Покровительский тон мужчины вынудил стоящих рядом мужчин напрячься, а дам — залиться краской. Ингвар краснел не в пример упитанному кровью воротнику господина, хотя его стальные глаза пускали искры, какие высекали дрожащие ресницы, подернутые медью. Сильнее сжав хватку на локте дернувшегося было Свенельда, Ингвар окинул господина быстрым взглядом. — Я впервые вас вижу, — выдохнул Ингвар, не сумев справиться с паникой, но держась по-настоящему твердо. — Ежели спутали меня со своим мальчиком-однодневкой — пускай. Надеюсь, он скоро отыщется. — Тебе здесь не рады, — добавил Свенельд. Оба брата выглядели как разъяренные волки, достигшие в своей ярости того самого хладнокровного пика. — Вот как, — злобно выдохнул господин, переходя на русский, — явно для того, чтобы собравшийся люд его услышал. — Вот как ты решил, Свенельд. Вот так ты прячешься и прячешь. Таким вот ты оказался. Такой же шавкой своего ярла, как и… Рука Свенельда взметнулась в воздух быстрей гадюки, и раздался влажный хруст; господин отшатнулся, зажимая зверски кровоточащий нос; Свенельду крепко скрутили руки подоспевшие Аркадий и Алексис. — Обсудим дуэль, — насквозь взбешенным тоном прохрипел немец, безуспешно пытаясь остановить или хотя бы скрыть струящуюся из носа кровь. Та уже заливала его воротник, окрашивая его в игривый, карминовый цвет. — И ты, mein edler Retter, завтра окажешься без кишок. Verdammter Ritter… В комнате, куда вслед за мужчинами отправились и Митя с Ингваром, было накурено и душно. Чистый диванчик, тахта у окна, мягкие и большие кресла, столик с вином, запирающаяся дверь… Для людей придумано. Митя мимолетно подумал об этом, все больше стараясь отвлечься от напряжения. Какого было его изумление, когда вместе с германцами в комнате оказался мужчина, оказывавший знаки внимания его отцу. Мужчина без какого бы то ни было стеснения кивнул собравшимся и устроился на тахте рядом с Алексисом; тот, в свою очередь, даже лениво предложил ему свой бокал с шампанским. Ингвар дрожащими руками открыл окно, пока мужчины деликатно устраивались на стульях, креслах и диване. Увы, гнетущее настроение не покидало комнату, а дым только сильнее расстраивал возбужденные нервы. — На чем предпочитаете? — Секундант господина сохранял абсолютное бесстрастие, и Аркадий целиком поддерживал это холодное отчуждение. — Пистолеты, шпаки, метательные ноши… — Секиры. Аркадий повернулся к Свенельду: — Прошу прощения? Господин улыбнулся. Ни тепло, ни холодно. Просто растянул губы, будто кто взялся за их уголки. Он все еще зажимал свой нос, не пытаясь придать своему виду хотя бы иллюзию гармонии. — Дуэль будет на секирах, — за Свенельда ответил он. — Хольмганг, иными словами. Аркадий поборол смятение и вновь поднял взгляд на Свенельда, сжимающего в пальцах свое колено. Ободранные костяшки краснели, будто напомаженные губной помадой. — Всех устраивает такой расклад?.. — Да, секира у меня есть. — Взгляд его, холодный и промозгло тоскливый, с некой нежностью огладил всего Свенельда, как барышня своего кавалера — соскучившимися ладошками. — Я доволен. — Я нет, — встрял тревожный Ингвар, стоявший рядом с креслом, какое облюбовал Митя. Тот, в свою очередь, в смятении раздумывал, что будет удобно подхватить теряющего сознание Ингвара, и всем телом был готов его ловить. — Нет. Нельзя на секирах. Тут невозможно задеть или ранить. Победитель тот, кто выпустит кишки. Это ужасно. — Сомневаешься во мне? — улыбнулся Свенельд. Больше никто не улыбался — причин не было. — Он все равно ничего не сделает мне, — с чистой уверенностью произнес господин, словно бы успокаивая Ингвара. По крайней мере, звучал он действительно искренне. — Еще бы знать: вам — это кому? Немец взглянул на Аркадия и мягко кивнул ему. За него ответил его приятель: — Давайте все представимся. Сперва — сторона обвинения. Меркуловы и Белозерские поочередно представили друг друга, после чего приятель с чувством превосходства, которое он бездарно пытался скрыть, указал на себя: — Зигмунд Андер. Сей господин, — он кивнул на мужчину, — Гертруд Асмус. А честь вы имеете с Кровным Князем, Рудольфом Кальтенбруннером. На несколько секунд слова повисли в затхлом воздухе, смешались с дымком, опутавшим потолок. Тишина давила, звенела. Константин двинул ногу — и кожаный штиблет неприлично громко скрипнул, от чего мужчина страдальчески поморщился. Мужчина, Гертруд, сидевший рядом с Алексисом, скрестил руки на груди и хмуро уставился в пол. Свенельд откинулся на спинку дивана и взглянул на… князя Кальтенбруннера сквозь ресницы. — Mit anderen worten: ein sodomit, der seine schwestern und brüder nicht verachtet. Белозерские опустили глаза в пол — знали, ясно знали. Митя же невольно распахнул глаза и даже глянул на Ингвара, который разделил его яркую эмоцию и слегка дрогнувшим, слегка осуждающим голосом обратился к Свенельду: — Брат?.. Но ни Свенельд, ни Рудольф не обратили внимания на окружающих. Смотрели лишь друг на друга, как задумавшие драку коты. — Manche verbringen einmal im wasser, andere töten ihre eigenen kinder. — Рудольф развел руки и шмыгнул носом, ноздри которого склеила липкая кровь. — И что, всех осуждать? Nicht unser Bier. — Какой-то ренессанс старых дрязг начался, — подал голос Алексис, до того сидящий безмолвным изваянием. — После дуэли побеседуете, раз так уверены в ее исходе. Гертруд кивнул, любезно отобрал у него бокал и осушил его. — Грубо говоришь, — нахмурился Константин. — С зимой цинизм передался? — Со смертью. Митя взглянул на Ингвара, побледневшего до того сильно, что стали видны вены на его висках.

***

Воспоминания о последних слезах, какие выжимались из самого сердца, были во много раз горше самой ситуации. Тогда Свенельд ничего не знал, тогда чернила были не на бумаге, а испещряли тело вельвы. Как это было давно — и вместе с тем как быстро прошло время, как много сменилось вкруг него. Змеилась черная вязь немецких слов, ползла за пальцами, дрожащими, сонными, сжавшими уголок… «Es ist immer noch schwer zu beurteilen, welche spezifische Hypostase in ihm verborgen ist, da alle Jungen und Mädchen seines Alters einander ähnlich sind und zu einem einzigen Spitzenchaos verschmelzen, aber, meine Liebe, ich garantiere, dass er überschäumenden Mut haben wird». Свенельд закрыл глаза… Как давно это было; как далеко тогда были ежедневные заботы, какими длинными были дни — и какими близкими казались звезды на ночном небе над серым Северным морем, сливающимся с небесным полотном в единую, долгую симфонию, текущую сквозь грудь. Свенельд помнил лишь обрывки из детства. С каждым годом оно все сильнее размазывалось, точно сюжет давно прочитанной книги. Так давно это было. Так далеко и так непохоже на его теперешнюю жизнь. Он закрыл глаза. Выудил из памяти месиво воспоминаний. Тогда они казались странными и ненастоящими. Табуном бабочек на поляне в лугу. Теперь же Свенельду стало ясно их истинное значение, и потому эти детские воспоминания, бывшие невинными и светлыми, обернулись для него истошным криком новорожденного, окровавленным месивом горячей плоти, сморщенной и дышащей массой, обвязанной пуповиной. Приоткрытая дверь, ведущая в гостиную, обставленную скромной мебелью, которая, впрочем, и не сразу говорила о том, что приобрел ее помещик — уж больно была изящной. Отца не было дома — гостил у купца, обещающего ему договор со своим артелем. Господин, сидящий у стола вполоборота. На нем — берлинский костюм, на его руке, лежащей на столе поверх ножа, пара перстней. Матушка, до того вполголоса что-то говорившая, кажется такой задумчивой. Печаль, которую она никак не могла принять и осознать, обернулась горечью и непониманием всего ужаса ситуации. Ее лицо стало лицом ребенка, который вдруг понял что-то такое, что человек его возраста не должен был знать. Мужчина что-то отвечает ей. Матушка хмурится. Встает, оправляет наскоро юбку платья и уходит из поля зрения Свенельда, приникшего к этой щелке и готового скрыться при первом признаке быть обнаруженным. Блестит лезвие секиры. Оно висело на стене над камином, теперь же матушка сжимает рукоять в своей белой руке. Как она похожа на валькирию. Волосы, заплетенные в две косы, струятся до колен и теряются в юбке платья, руки, выглядывающие из рукавов, источают блеск серебра. Секира тяжелая. Матушка встает перед господином и поднимает ее на уровень своей тугой груди. Решительность, непоколебимость. Господин поднимается, берет в руку нож и так же поднимает его. Дальше были слова, на которых маленький Свенельд не зацикливался, которые были ему неинтересны. Потом господин сел на колено, взял край ее платья и поцеловал его. Мама сказала, чтобы он уходил. После этого воспоминания следовало иное. Скрип колес, мелодичные переборы копыт, спящая рыбацкая деревенька, уставшая от дневных разговоров о восхождении на престол Тюрсона матушка, ее дыхание, близкое — и навсегда далекое. Ее лицо, выглядывающее из тьмы дилижанса. Белое, худое, с серыми глазами и острыми, смотрящими вниз ресницами. Она вся была меланхолией, чистой и прозрачной; мертвая бабочка, насаженная на тонкую иглу, легкая лента, повязанная на дерево у могилы, бесконечно древние залежи драгоценных руд, похороненных под тоннами и тоннами земли. Но такая сильная. Тончайшее лезвие клинка. Обманчиво хрупкое, вскрывающее жилы. Хижина, лунный блеск чешуи на облезлом пеньке, стоящем у сарая, тугая рыбацкая сеть, повешенная на забор. Запах рыбы, морозной ночи, моря, маминых духов, древесных и мягких, шелковистых. Лязг двери, ударивший в лицо жар, пахнущий травами и девичьим по́том… Шелест маминой юбки, ее взволнованная грудь, застывшая под тканью платья… тугая грудь, плотная… а Свенельд почти и не помнил, как выглядела она, когда живот у матушки не стал расти и становиться тугим… У девушки была юбка из шкур и деревянные-стеклянные бусы, не прикрывающие ни изрисованный чернилами торс, ни маленькие груди. По языку, по горлу — горько-сладкий кипяток, запах дыма, мягкие щелчки дерева по столу. Мама заплакала. В дилижансе, вытирая глаза, обняла Свенельда и сказала, что они скоро уедут отсюда. Далеко. От нее Свенельд унаследовал хладнокровие. После этого в жизни маленького Свенельда появился Рудольф. Невесть откуда он взялся, вплавился в его воспоминания, точно раскаленное клеймо, оставившее ожог навеки вечные. Отец не любил Рудольфа, смотрел на него волчьим взглядом. А на матушку глядел глазами побитой собаки. Что-то между ними надорвалось, от чего маленький Свенельд страдал. Понимал детской головкой, что и тот господин, и Рудольф встали между его родителями. Потом отец заболел. Свенельду запрещалось заходить в его спальню. Потом отец умер. После похорон был поезд. Конечный вокзал. Русские надписи. Русские лица. Русская речь. Шелестели бумаги, старые, с ветхими заломами. Пальцы, перебирающие их, дрожали, сжимали буквы, будто силились вовсе переиначить их смысл. Семь лет это длилось, семь лет писались эти письма, семь лет Свенельд не давал Рудольфу отправлять их. Свенельд первое время рвал их и сжигал, чем заслуживал кривую усмешку Рудольфа, после Свенельд стал ругаться с ним — и за три года мужчина сдался окончательно. Письма шелестят под ладонью, точно сухая осенняя листва. «Ich persönlich bringe ihm Blankwaffen bei und bin erstaunt darüber, wie alles reibungslos für die Stolz lief — den jüngeren Blut und den ältesten den Beschützer; Vergib mir meinen Worte, mein Lieber, aber dieser erinnert mich sehr an einen jahrhundertealten Ritterroman, zerstückelt durch Kanzonen.». Дядя Рудольф… Уголь волос и сталь седины; вязь рунных ставов на мускулистых плечах и непоколебимая рука, сжимающая древко секиры. После того, как умер отец, Рудольф устроил похороны и гладил макушку Свенельда, хваля его за отсутствие слез — но Свенельд плакал, плакал в подушку ночью, задыхаясь, раздирая плечи; совсем мальчик; после гибели матушки Рудольф стал их опекуном. Приютил, дал образование: оплачивал маленькому Ингвару гувернеров, Свенельду — училище. Ингвар… Свенельд собрал письма в охапку. Письма, которые предназначались не ему, а графине, кровь которой теперь струилась по венам Ингвара. «Es ist immer noch schwer zu beurteilen, welche spezifische Hypostase in ihm verborgen ist.». Все, что у Свенельда осталось в память о матери. Она успела подарить Ингвару имя. Свенельд же не успел ее простить. Не смел оскорблять ее, готовую умереть, своими мелочными обидами и вывернутым великодушием прощения. Когда Свенельд достиг совершеннолетия, он заявился к Рудольфу в кабинет — Ингвар в это время занимался с гувернером русской грамматикой. «Белый, бледный, бедный бес»… Свенельд был полон решимости прекратить это. Раз и навсегда оборвать эти письма, порочащие честь его матери. Связалась с кровным при живом муже — одна мысль об этом слухе вынуждала Свенельда подавлять гневную дрожь. Ни разу Ингвар не проявлял признаков Кровной Силы. Семь лет обмана. Семь лет. И Рудольф… рассказал. А после с бесстрастным лицом наблюдал за Свенельдом, который, сгорбившись на коленях, выворачивал желудок прямиком на дорогой персидский ковер. — Брат?.. Свенельд резко вдохнул. Волна отрезвляющего жара окатила его от макушки и до пят. Вдоль позвоночника пронеслась молния. Он вскинул голову к застывшему в проходе Ингвару и мучительно, жарко покраснел, стал запихивать бумаги обратно в чемодан с поспешностью барышни, прячущей от мужа любовные письма своего любовника. — Ты что-то хотел? — Брат, отмени дуэль. Решите все как приличные люди. — Нельзя. Свенельд уже отвернулся от Ингвара, но знал, что тот повернул голову в сторону и с силой сжал зубы, переживая приступ гнева. Матушка делала ровно так же; жилы на ее тонкой шее напрягались и составляли единый, казалось, механизм с ее острыми ключицами. — О чем он говорил тогда, на вечере? — О, как тяжело ему было сохранять сдержанный тон. — Что-то про ритуалы Кровных, да? — Свенельд промолчал, замыкая чемодан. — Кто он вообще такой? — Ты не помнишь? Ингвар даже опешил чутка — не ожидал, что Свенельд действительно прекратит отмалчиваться. — Нет, — он покрепче скрестил на груди руки. — Совсем не помню. — Отлично. — Тебя… тебя завтра могут убить, а ты и словом обмолвиться не хочешь, — глухо произнес Ингвар. Свенельд, пинающий чемодан под кровать, повел плечами: — Не убьют. Ингвар шумно выдохнул; на его скулах зажглись нездоровые пятна. — Ну как же это нелепо! — Они несколько мгновений провели в тишине, и эти секунды сумели погасить вспыхнувшее раздражение Ингвара. Его тело расслабилось, вот только брови остались хмурым клином. — Ты все еще не можешь ее простить? Маму, — слабо произнес он. Волна стыдливого жара хлынула вдоль груди Свенельда и стянула живот. — Ингвар, пожалуйста, lass mich. — Но это не повод… — Не договорив, Ингвар отнял плечо от дверного косяка. — Не понимаю! О чем с тобой говорить, если ты… Он вновь не докончил мысль. Ушел, закрыв за собою дверь. Свенельд опустился на кровать, закрыл глаза и глубоко вздохнул, уносясь всеми мыслями, сумевшими избрать те самые кроткие воспоминания о тихих, пустых детских днях, в спокойный скрип колес, древесно пахнущие материнские волосы и Северное море, текущее сквозь душу и сердце, единым полотном сшивающее прошлое и настоящее, баюкающее своими свинцовыми волнами.

***

Рудольф стоял, оперевшись о секиру вытянутыми руками и вальяжно, лениво разминаясь. Проходя мимо Свенельда, Аркадий хлопнул его по плечу и успел бросить ему серьезный, уверенный взгляд. Дуэлянты стали раздеваться. Секунданты по очереди приняли платки, сюртуки, сорочки своих подопечных, оставляя их в одних брюках и сапогах. Тела обоих мужчин цвели татуировками — у Рудольфа их было в разы больше, и изрисовывали они не только плечи, но и грудь, ребра, спину… На Митин ошарашенный взгляд Ингвар вздохнул: — Такие правила. Свенельд удобнее перехватил секиру, которая словно ничего не весила для него. Мышцы, туго переплетающиеся под кожей, казались лишь состоящим из плоти и крови продолжением закаленной стали. Мите сложно было представить настоящую дуэль с участием этого грозного оружия. Больше казалось, что тут выиграет тот, кто быстрее успеет поднять свой топор и разрубить противника надвое. Но чем дольше Свенельд и Рудольф применялись друг к другу, медленно описывая круг, вертели свои секиры, хватая их то у самого обуха, то у кончика древка, тем все сильнее Мите становилось ясно — это будет завораживающее зрелище. — До первой крови. — Насмерть, — с улыбкой съязвил Рудольф. — Я не буду тебя убивать, — покачал головой Свенельд. — Ты не стоил того пятнадцать лет назад, не стоишь и сейчас. — Весной ему исполнится семнадцать лет. — При этих словах мышцы в плече Свенельда рванулись, точно он едва сумел удержать себя от убийства преждевременного. — Тогда пути назад не будет; вы ведь уже связаны. Уже как полтора века не было такой филигранности. Не убьешь меня — завершишь начатое еще с его рождением дело. — Брат, о чем он говорит?.. — У фас есть дуэль или шпрехен-шпрехен? — с явным неудовольствием проворчал Зигмунд Андер. Он уже отмерил круг в шесть шагов и обозначил его брошенными из наплечной сумки отрезками шерсти. Женщина, занявшая место рядом с секундантом Рудольфа, сжала свои локти под кружевной пелериной. Что-то в ее фигуре, в ее лице показалось Мите отдаленно знакомым, словно он видел ее совсем недавно, запомнил, но вдруг, в один миг, позабыл. С тоской в больших, темных глазах она глядела на его отца. Митя знал этот взгляд — и ему в один момент стало и ревностно, и печально за нее. Она поймала Митин взгляд, встрепенулась, точно занималась до того чем-то постыдным, и даже ее худые щеки окрасились румянцем. Отвернувшись, женщина приняла от Андера сумку и лихо закинула себе на плечо, после чего столь же резво и уверенно схватилась за юбку своего платья, подняв ее до неприличия высоко. Ингвар, стоящий рядом с Митей, по мышиному пискнул. Митя оказался более сдержан — всего лишь едва ли успел подавить шумный выдох. Женщина, мелькая белыми ногами и круглыми коленями — интересно, где же кружева панталон?.. — с видимым удобством стала обходить весь круг. Губы ее безостановочно шевелились. Глаза смотрели строго вниз. Было в ней нечто иное, явственно покрытое прахом предков. — К чему это все, если и капли крови не прольется? — меланхолично вздохнул Рудольф. Андер закатил глаза. Его лошадь, создание, без сомнений, умное, фыркнула в знак согласия. Женщина встала позади Рудольфа и прошептала последние слова. Рудольф кивнул, щелкнул пальцами — меж ними зажегся огонек. Он отщелкнул этот плевок пламени на кромку круга, и тот разом вспыхнул. Запахло… Митя сморщился… горелой плотью. — Ты бы умел так же? — тихонько спросил Митя. Кажется, он понял, кого ему напоминала женщина — Рудольфа. Сестра, видимо. Митя осознал, что произнес отвратную вещь, когда Ингвар обратил к нему мрачный взгляд. «В лоб сказать, что его матушка скакала налево… Дмитрий, вы придурок, каких поискать», — подумалось Мите. Свенельд с Рудольфом перешагнули через кольцо огня. — До первой крови. — Женщина отошла к приятелю Рудольфа. — Не думаю, что женщине стоить наблюдать за подобным, — произнес отец. — И юношам тоже. — Eine Frau? — издевательски фыркнул вдруг приятель, и женщина зарделась. — Я останусь, — тихо произнесла она, мельком взглянув на Аркадия и тут же потупив взгляд. — Будет так, — с легким снисхождением кивнул отец и обернулся к юношам. — А вам тут не на что смотреть. Дома вам все расскажем. Митя с Ингваром переглянулись.

***

Казалось, что прошло по меньшей мере минут пять, но Ингвара ждало разочарование — секундная стрелка сдвинулась лишь на пятнадцать крохотных делений. Похоже на пытку. Длинные, цыганские иглы, по миллиметру проникающие под ногти. Сколько прошло, минута, две, час? Нет, это лишь два дюйма металла рвут тончайшие нервы под кожей. Похоже на издевку. Раздражение взвилось пружиной, выело в груди зудящую дыру. Встав с постели, Ингвар направился в комнату к брату. Сел на кровать. Под ней был чемодан. Под подкладом чемодана — письма. Письма о том человеке. О прошлом их родителей. О правде. О лжи брата. О том, почему Ингвар до сих пор живет неполноценно. Таковы были идеалы брата? Такова высшая цель? В этом причина холода, причина волнений, причина гнева и злобы? В чем смысл страха? Испокон веков ритуалы Кровных не несли за собой ничего, что могло бы восприниматься требующей обсуждений материей. Люди рождаются, проживают свои жизни, служат себе или богам, умирают, избирая свой путь, оборачиваясь пустотной материей. И Фригг знает, в какой момент в семье Штольцев было зачато это настроение. Ему было бесполезно противиться. Иные, если рассказать, не поймут и не вникнут в эту погоду, другие вовсе посчитают за сущую околесицу. Семейное настроение устанавливается годами, малейшие отклонения маятника, мечущегося меж негативом и положением, считается за осадки; бесполезно, бессмысленно блуждать и пытаться вытянуть из месива чувств логическую ниточку. Если какое-то чувство обосновалось в семье — то никуда оно не денется. Зернышко это, очевидно приносящее недопонимание, раздражающее и болезненное, существовало в них обоих, одно и то же. Иной отец — отчим, ежели отставить сантименты, — может, изнашивая до лоскутов пиджак и принося в обшарпанные стены квартиры едва ли сто рублей жалования, баловать неродную дочь редкими пряниками и взращивать в ней, юной и не понимающей, осознание возможности встать с матерью в конкурирующую позицию; сражаться с нею за любовь к этому мужчине, за его взгляды, расположение. Иная мать, жена видного в свете человека, на каждом вечере хвастающая новым платьем за шестьсот рублей, станет со временем, вдоволь насытившись возможностями мужа и опасаясь заводить любовника, станет упиваться видом своего подрастающего сына; вскоре заметит, как тот возмужал и расправил плечи. И будет плакать, провожая его на службу, и плакать будет не о том, что сын ее вырос, а от того, что образ ее мечтаний покинул порог дома и теперь обещается целый год являться ей через строки почерка в письмах. Иной брат, заметив, как пот течет по шее ее работающей в поле сестры, как юбка хлопает по ее голым икрам, как молоко из склянки выбивается и струйками стекает по уголкам ее рта, протянет ее под тень телеги, ставшую от знойного солнца особенно темной, изобьет ее и прямиком тут же и изнасилует. И изобьет спустя неделю, чтобы та истекла кровью — и не понесла от него ребенка. Есть настроения тонкие и грубые, невинные — и серьезные, вызывающие почти ужас. Каждое семейство по-своему безумно. Хоть бы минута размышлений может обернуться крахом, катастрофой, отвращением к себе, к объекту неверных мыслей, к обстоятельствам, им предшествующим. Захлопнуть эти мысли в себе, перервав им доступ к воздуху и тем самым потушив вовсе их пламя — самый полезный и верный выход, ведь дальнейшие размышления обязательно выльются в действия наяву. Неоправданные волнения обернутся явью, чувства и эмоции, представляющиеся в самых разных красках, обретут вес и силу, и никогда и ничего уже не будет так, как было прежде. Ингвар спрятал лицо в ладонях и даже не подумал взглянуть на человека, зашедшего в комнату. — Сегодняшняя женщина была довольно… странной. Ингвар тяжело вздохнул. — Оба останутся живы, Ингвар, я чувствую это. — Митя сел рядом. — Даже нависшей смерти я не ощущаю. Если бы кто-то должен был умереть, я бы незамедлительно сообщил об этом отцу, и он, как полицейский, не стал бы участвовать в этом фарсе в качестве секунданта. — Почему он ничего не говорил мне? — Видимо, ему было слишком больно. — Митя накрыл ладонью его колено. — Ингвар, пожалуйста. Все будет нормально. Нормально. В комнату скромно заглянул Санечка; он держал пиджак на согнутом баранкой локте. — Я не помешал?.. Мы с Константином заехали, Аркадий попросил. — Давайте в дурака сыграем, — встал Митя. Ингвар со вздохом поднялся. Вернувшиеся мужчины вели себя так, будто ровным счетом ничего не произошло. За спиною Свенельда сверкала розовым отсветом окровавленная секира, он хромал; бедро туго перетягивала повязка, уже пропитавшаяся кровью. Аркадий хотел было помочь ему развернуться в коридоре и снять с плеча секиру, но Свенельд резко выдохнул сквозь сжатые зубы и отвернулся, направившись на второй этаж, в свою спальню. Ингвар с Митей проводили его взглядами, после чего обернулись к Аркадию; Санечка глядел на всю сцену с сильным сочувствием, в то время как Константин беспристрастно собирал карты. Аркадий, отдав Маняше приказание занести в комнату управляющего таз теплой воды и тряпки, обратил на них свое внимание. — Проиграл, — со вздохом ответил на их немой вопрос мужчина. — Всю обратную дорогу он… вот такой. Ингвар, если ты хотел поговорить с ним, то не нужно делать это сегодня, — быстро произнес он, заметив резкое движение Ингвара. — Или по крайней мере не сейчас. — Он говорил вам что-то? Аркадий только покачал головой. Ингвар дернул головой — и взбежал на второй этаж. Санечка глянул ему в след еще болезненнее. Свенельд самостоятельно перевязывал себе бедро, и Ингвар заглянул ровно тогда, когда брат снял старую повязку. Рана распахивала свой кровоточащий зев, и этот вид подкосил Ингвару колени, но на миг. Более всего в нем было слепого гнева. — И ты оставишь это вот так? — Закрыв за собою дверь, Ингвар привалился к ней спиною и скрестил на груди руки. Он так долго волновался, так долго молча глотал братские повадки… — Ничего мне не скажешь, не объяснишь? — Нет. Ингвар рванулся к нему и с силой сжал его руку, дернув его к себе; Свенельд встал, оперся на больную ногу и коротко взрыкнул от яркой боли. — Брат, хватит! В чем дело? Пожалуйста, просто ответь. Ответь!.. — Я не могу, — прошипел Свенельд. — Что за ритуал?! — Ингвар впился в его руку ногтями. — Почему для него это так важно? Почему ты противишься? Почему? Почему, Свенельд?! Пощечина хлопнула, как оборвавшийся ремень в двигателе. Ингвар бросил его руку и коснулся покрасневшей щеки, но ему не было больно, он не злился, не чувствовал себя жалким щенком, нет — любые собственные чувства исчезли, едва он поднял ошарашенный взгляд и наткнулся на лицо Свенельда. Он так много лет привыкал к хладнокровию, сдержанности, крохам тепла, что яркие эмоции Свенельда стали для него отвлечением от серых будней. Но никогда прежде Ингвару не доводилось видеть на лице брата помесь ужаса, страха и паники. Никогда прежде Свенельд не поднимал на него руку. В теплую шутку, в целях мгновенного воспитания путем шлепка или смешливого подзатыльника — само собой. Ингвар, зажмурив глаза, крепко обнял его, посадил обратно на кресло, вжался пылающей щекой в его грудь и услышал испуганное сердце. — Тебе станет легче, когда ты расскажешь. Брат, ты никогда не делился ничем, — выпалил Ингвар, — так скажи, прошу тебя… — Я не смогу после этого смотреть тебе в глаза, — сдавленным голосом ответил Свенельд. Вспомнил, как тошнота обернулась истерикой. — Ты сам станешь презирать меня. Я не знаю, что делать. — Просто расскажи. — Ингвар отстранился и заглянул ему в лицо. — Давай сядем и спокойно поговорим, обсудим все… Свенельд потер глаза кровавыми пальцами и вдруг заговорил на их семейном, родном немецком отрывисто и напряженно: — Ингвар, ты правда не понимаешь, как это тяжело и грубо. Ты не готов, как и я сам. Если… Если я хотя бы и скажу это, то как прежде уже ничего не будет. Ингвар закрыл глаза. Открыл, намочил в водке чистую тряпку и стал обрабатывать рану. Свенельд смотрел на него своими окровавленными глазами. — Ты не доверяешь мне. Я понимаю. Все эти годы не касаться этого — и теперь бояться рассказать нечто ужасное. Но я все равно узнаю, — тихо произнес Ингвар. Он ощущал над братом власть. Странную, интимную. — От тебя или от самого Рудольфа, но я буду знать, о чем ты боялся рассказывать мне все шестнадцать лет. — Иногда боги слишком жестоки. — Шепот Свенельда был задушенным, полным скорби. — Иногда они предпочитают смерти нечто гораздо более изощренное и безнадежное, Ингвар. Старые боги отвратительны. Сам знаешь — воин, спасший так много своих братьев по оружию, не попадет в Вальгаллу, если в крохотный миг перед гибелью выронит из рук топор. Единый Бог хоть сколько-то милосерднее. — Свенельд отвернулся. — Будет лучше, если тебе все расскажет Рудольф. Я не хочу разбивать твое детство в прах всей этой мерзостью. Просто знай, что это очень страшно. Это как выдавить глаз или отпилить руку ржавой пилой. Только подобное принимают боги нашей Родины, — тихим шепотом докончил он. Ингвар провел пальцем по самой кромке раны. — Рудольф придет завтра вечером. Он поговорит с тобой. — Все будет хорошо.

***

Рудольфа никто не встретил так, как подобает встречать человека светского, но он и не возражал против этого выборочного игнорирования своей персоны. Он зашел в кабинет, мягко прикрыв за собою двойные двери. Свенельд сжал плечо Ингвара дрожащей рукой. — Надеюсь, ты готов, брат. — Все будет хорошо, — пробормотал Ингвар. — Обещаю, Свенельд, я не отвернусь от тебя. — Тебе придется. Ингвар ощутил, как змеи в животе сплелись в единый клубок и сжали все внутренности своими копошащимися телами. Взглянув напоследок в глаза брата и не найдя там ровным счетом ничего, кроме скорби, Ингвар повернул ручку двери, скользнул в кабинет и растворился за нею с тихим щелчком. Свенельд отошел в гостиную и сел за стол напротив Константина. Санечка с Митей облюбовали диван. Вся троица о чем-то мирно беседовала, но Свенельд никак не мог уяснить саму суть их разговора. Бедро пульсировало, боль отдавала куда-то в голову. Вдруг Свенельд ощутил прикосновение к самой ране и хотел было возмутиться — но боль вдруг прошла. Константин убрал руку с его ляжки: — Приморозил. — Надо не примораживать, а зашивать и накладывать компрессы, — распетушился Санечка. — Вы показывались доктору? — Ничего серьезного, просто рана. — Просто рана! — всплеснул руками Санечка. — Просто рана — а потом — просто культя! — Санечка, отцепись от человека, — вздохнул Константин. — Если бы рана обещала ампутацию, то тут бы сразу было все ясно. Ингвар вышел из комнаты спустя десять минут. Он потерянно вошел в гостиную и поначалу опешил от количества людей. — Свенельд… — Ингвар сел между братом и Константином. — Когда ты последний раз читал письма от Рудольфа? В его глазах светилось возбуждение, щеки краснели целыми пятнами. — Письма?.. — прохрипел Свенельд. — Письма, которые он присылал тебе в Россию. — Давно. Я их сжигал. Последние семь лет сжигал. — Ну и дурак, — не немецком пробормотал Ингвар. — Какой же дурак… — Он… рассказал тебе? Ингвар взглянул поочередно на всех членов семейства Мораны и кивнул, покраснел еще сильнее. Митя с Санечка переглянулись. Константин же, видимо, абсолютно понимал всю суть их разговора. — Но ты не так понял, — тихо ответил Ингвар. — Все нормально.

***

Митя вспомнил, где видел этого господина — на том злосчастном офицерском вечере, и только мысль о таком совпадении возникла в его голове, как ее тут же озвучил его отец, в упор смотря на мужчину, который в тот вечер как раз и заигрывал с ним всеми доступными целомудренными способами. За него ответил Рудольф, делающий пометки в каких-то документах: — Мы и не знали ничего, сюда приехали по делам. Я прибыл, чтобы обсудить сотрудничество с местной фабрикой по производству кружев. — Рудольф встал и передал Свенельду пачку документов: — Распишись, пожалуйста. После ритуала вы с Ингваром вступите в право на наследство. — Ритуал, — уловил Ингвар. — Что конкретно в него входит? — Побратимство с последним прошедшим ритуал наследником на хёрге, — спокойно, как на аттестации, ответил Рудольф. — Стоит взять во внимание еще и тот факт, что ты, Ингвар, не проходил обряд наречения. — Я полагал, что в Германии не так остро следят за традициями. Митя кивнул на задумчивый комментарий отца. — Приходится. На берегу Северного моря обитает множество существ, потерявших силу, но не злобу. — Гертруд с остановившимся лицом взглянул на Ингвара, впрочем, не видя его. — Те же цверги вовсе установили налог на вывоз своего оружия. Обособляются как могут. Хотя без их оружия невозможно спокойно вести дела вдали от городов — драконов полным-полно. Услышав про оружие, Митя внимательнее пригляделся к Гертруду. Он помнил совместную с отцом поездку в Германию. Каждый второй ходил с оружием за спиною или на поясе — секиры, мечи, саксы, копья… И, конечно, он не мог не провести простую логическую цепочку — мужчины чаще ходили с увесистым оружием, в то время как девушки и женщины носили на своих бедрах и поясницах тонкие и изящные лезвия, деликатно спрятанные в кожаные украшенные ножны. Гертруд обзавелся именно мечом, который, хвастая простыми кожаными ножнами и ремнями того же материала, миролюбиво стоял у стены. — Ваш меч тоже их производства? — с любопытством спросил Митя. Гертруд, взглянув на меч, кивнул. — Именно. И у Ингвара будет свое оружие. Секира. — Гертруд обернулся к Мите, и тот увидел в его лице какую-то даже усталость. — Я понимаю, какой вопрос вас интересует. Ингвар, как и я, является предком Лофта-иллюзиониста. Это обязывает нас к соблюдению некоторых традиций. Вы знаете, наши языческие корни отличаются от ваших, и кровь Богов теплится едва ли; сепарация крови сказывается очень негативно, потому что она, грубо говоря, загустевает в одной-двух линиях поколения. Поэтому в каждом германце есть капля кровной силы, просто иной. Иногда ее необходимо пробудить, но очень часто, как в случае со Свенельдом, она мерно теплится в сердце. — Seinem Schicksal kann niemand entgen, — пробормотал Рудольф, забирая документы у Свенельда. За неделю ожидания всех итогов дуэли Свенельд осунулся и сделался раздражительным, что при его обычно спокойном характере выглядело особенно жутко. Он напоминал лису, попавшую в капкан и собирающуюся с силами перед тем, как отгрызть себе лапу. — И кто… Кто будет проводить ритуал? — Я, — чуть склонил голову к плечу Гертруд. Ингвар тут же повернулся к нему. — Ничего страшного. В любом случае… это будет во благо. Свенельд сжал зубы. — Ритуал будет проводиться ровно так же, как ты мне объяснил, я верно понимаю? Рудольф, не отрываясь от документов, кивнул. — Почему вас еще не посадили… — За следования традициям? Или, может, за службу родной стране? — Рудольф вскинул брови: — За что из этого? Свенельд только насупился. Ингвар накрыл рукою его предплечье. — Все нормально, брат. После ритуала я останусь здесь, — объявил он. Рудольф нахмурил брови, в то время как Гертруд страдальчески их свел и вздохнул: — Давайте, пожалуйста, решим это после. Рудольф с видом крайнего неудовольствия взглянул на Гертруда. — Сейчас совсем не время для твоей мягкотелости. — Это всего лишь желание не вызывать новых конфликтов, — нахмурился Гертруд. — Ты совсем ничего не видишь дальше своего носа. — Уходим. — Рудольф взял документы. — Сейчас. И он, не откланявшись и ничего не сказав, быстрым и широким шагом покинул гостиную, застучав ботинками по коридору. Гертруд, смутившийся и от того покрасневший, коротко вздохнул, подобрал меч, уместив его себе за спину, учтиво поклонился и Меркуловым, и своим родственникам: — Прошу прощения за своего кузена. Он взволнован, только и всего. Митя заметил в нем если не страх, то досаду, очень его напоминающую. — Вы можете остаться. По губам Гертруда прошлась усмешка. — Боюсь, Рудольф этого не оценит. Я… Я не могу остаться. Благодарю за прием, ваша светлость, и… Ингвар, Свенельд… Мы передадим вам, когда все к ритуалу будет готово. — Это не страшно, — быстро проговорил Митя, взглянув на побледневшего Ингвара. Тот задумчиво кивнул.

***

Ингвар, переступив порог квартиры, снятой тремя германцами, ощутил пробегающие по спине мурашки. Они заставили его ощетиниться и попытаться неловким жестом хоть как-то избавиться от неприятного ощущения — Ингвар повел подбородком, точно его вдруг стул душить ворот. Он прошествовал на второй этаж, следуя за Гертрудом; процессию замыкал Рудольф. Тело — напряженные мускулы, собирающиеся в единый импульс, — показалось каким-то чужим. У кровати стоял кожаный мешок, на небольшой тумбочке — три бутылки и два кубка. Ингвар обернулся к мужчинам. Свенельд так долго откладывал этот момент, так долго пытался укрыть Ингвара… И что? Ингвар стоял перед семьей его отца. Отца, с которым мать нарушила святые клятвы брака. Отца, из-за которого Свенельд имел право ненавидеть его, не ставить ни во что, просто отказаться от него… — Вы знали, что мы со Свенельдом будем на том вечере, — пробормотал Ингвар. Рудольф переглянулся с Гертрудом — к чему данное наблюдение и как он догадался?.. Ингвар отошел к окну. Третий этаж. — Устроили какой-то фарс, чтобы… что? Лишний раз унизить моего брата? — Единоутробного, не родного. Лицо Рудольфа как-то странно потемнело, исказилось. Ингвар ощутил сильное головокружение, глаза забегали, как у помешанного. — Все уже позади. — У вас было тысячу возможностей передать мне весть. Вы хотели просто вымучить его. Зачем? Почему раньше не объявились, почему… — Чтобы ты истерил, как сейчас?! — рявкнул Рудольф и сделал шаг, но Ингвар схватил стоящий на подоконнике графин, саданул его об стену и вжал исходящее осколками горлышко себе в шею. Гертруд схватил Рудольфа за локоть, останавливая его. В глазах Ингвара пылала волчья решимость. — Кем был мой отец? — громко спросил он дрожащим голосом. — Моим родным братом, — ответил Гертруд. — Он влюбился в твою матушку, а твоя матушка одинаково любила и его, и Карла Штольца. Нельзя осуждать женщину за ее сердце, за готовность подарить ребенка тому, кого она любит. Он говорил, а по щекам Ингвара стекали слезы. Он не всхлипывал, слезы просто текли, крупные и прозрачные. — Она не могла, — прошептал он. — Ингвар, ты — дитя клятвы. Плод любви, — мягко говорил Гертруд. — Сердце никогда не выбирает, кого любить. Ингвар не замечал, как по его руке стекает кровь, как она капает на пол. Он поднял затуманенный взгляд на Гертруда — и подумал, что сходит с ума, потому что увидел только месиво перьев и ощутил порыв ветра, ударивший его по лицу; что-то ударило его по руке, окровавленный осколок выпал из руки, а сам Ингвар вдруг осознал себя в объятьях мужчины. Тот точно пытался собрать рассыпающегося Ингвара воедино. Он дрожал. — Ага, поплачьте оба, — проворчал Рудольф — и скрылся за дверью. Как бы Ингвару ни было стыдно, он все-таки сдался и стал реветь в голос. Гертруд мягко поглаживал его по плечам, по волосам и спине, шептал что-то; Ингвар не сразу понял, что тот начал тихо, хрипловато что-то петь, усадил его в кресло, пихнул что-то в руку. Кубок. — Что здесь? — гулким от слез голосом вяло спросил Ингвар, и Гертруд, опускаясь на кровать, тяжело вздохнул: — Медовуха. Выпей, полегчает. Ингвар, пожалуйста, пойми нас. Свенельд скрывал тебя от того, что он считал мерзостью, и его всецело можно понять. Подумай о будущем. Вы вступите в право на наследство, ты обретешь кровную Силу. — Но эта… содомия… Гертруд туго выдохнул. — Мне не обязательно быть мужчиной во время обряда. — Ингвар разом осушил кубок. Все тело запылало, точно пронзаемое тысячами игл. — Ингвар, тут нет ничего страшного. Уверяю — хуже бы с тобой поступил Рудольф. — Голос Гертруда слегка дрогнул, но Ингвар заметил это и взглянул на него разбитым взглядом. — В этом вся суть ритуала. — Гертруд скосил глаза к осколкам, лежащим на полу у окна. — Родилась как-то в семействе Асмус болезненная девчушка, носившая на себе слабую печать крови Лофта. Хотели ее венчать на простом финансисте, которого ты имел счастье видеть еще на офицерском вечере, но решили не убивать столь редкую кровь. Отыскали ее кузена, тогда только начинающего дипломата, и ритуал был совершен. Так Гертруда приняла мужскую ипостась и теперь пользуется чаще лишь ей одной. Жить женщиной очень тяжело. Ингвар поставил кубок на пол, закрыл лицо ладонями. Его дядя скорбно молчал. — Гертруд. — Что? — Останься мужчиной, — тихо прошептал Ингвар. — Так я хотя бы буду спокоен. Гертруд кивнул ему.

***

— Раздевайся, — пробормотал Свенельд, продолжая сыпать землю на траву. Холодное солнце даже не пыталось согреть кожу. Мешок с землей оказался где-то в стороне одежды. Тела — на траве. — Стой, я… — Ингвар двинулся, дабы перевернуться на живот, но Свенельд замотал головой: — Нет. Не надо. Я не хочу… вот так. Как дикое животное. Ингвар залился отчаянной краской, нахмурился, мелко закивал, позволил Свенельду коснуться тела. Каждая мышца была напряжена до мелкой, надрывной дрожи, и Свенельд мягко растирал его руки. После этого руки Свенельда перекочевали на ключицы и грудь, оттуда — на живот, и Ингвар дрогнул, медленно вдохнул, отвернул голову. — Тебе страшно? Ингвар закрыл глаза и кивнул. — Постарайся расслабиться. Пожалуйста. — Свенельд стал мягко растирать его спину, мягко расправляя напряжение. — Не будет так больно. Я понимаю, что это трудно. Ты ведь… не был никогда… Свенельд не сумел докончить, только досадно поморщился, осознав лишний раз, какой Ингвар еще совсем юный, только-только вышедший из юности, не тронутый никем. Ингвар понял его вопрос и вяло мотнул головой. Его мокрые ладони скромно коснулись плеч Свенельда. — М-можно?.. Дождавшись кивка, Ингвар стал пальцами обводить мускулы на руках брата, на его спине и боках, стараясь этими узорами отвлечься. Какое-то время они молчали, источали неловкость и обменивались кричаще нелепыми прелюдиями, какие никого не возбуждали и не успокаивали, только глубже погружали их в понимание неотвратимости всего действа. Свенельд обнял его, прижавшись к его обнаженному телу своим, перебирая пальцами пряди на его затылке и шепча, что вот-вот все прекратится, осталось только потерпеть немного. Силясь хоть как-то себя взбодрить, вспоминая все, что только могло приносить грешное удовольствие, Свенельд старался не думать о том, насколько все происходящее далеко от христианского замысла. Ежели сгорит Свенельд в гиене огненной — так тому и быть. — Ингвар, я… Я сейчас… Ингвар застыл. — Я не хочу… — Так нужно. Тяжело сглотнув, Ингвар кивнул. Потом обнял его за шею, чтобы хоть как-то утешиться, дорваться до последних крох спокойствия и умиротворения. Свенельд выждал десять секунд, тронул бедро Ингвара, провел по нему пальцами, ощущая, как от каждого нового касания Ингвара бьет дрожь, девственная и непривычная к таким ласкам. Только его ладонь коснулась курчавости волос, как Ингвар мотнул головой: — Нет. Не надо. Не надо так. Если хочешь, то… то я сам… тебе… Свенельд покорно убрал руку и дальше стал мирно оглаживать его тронутые холодом бедра. Прикрыв глаза, он стал отчаянно ткать перед мысленным взором известные ему непотребства. Вышло тускло. Щеки тронул румянец. Мягко обронив тело брата на укрытый мхом камень, Свенельд отвел в сторону его ногу, отринул все, чем жил все прошлые годы, закрыл глаза, собираясь с духом, и вошел в нутро брата единым движением — и не ощутил ровным счетом ничего. Ингвар сгорбился, обнял его ногами и ногтями процарапал на лопатках глубокие борозды. С губ его слетел крик, оборвавшийся тут же и выкатившийся в отчаянный всхлип. Тело его задрожало, тяжелое, надрывное дыхание стало рвать тщедушную грудь, рыдания стали наполнять таинственный лес, и все звуки в нем замерли, словно каждое дерево, каждая травинка вслушивалась в искренние страдания человеческого ребенка, рожденного от божественной сути. Свенельд, предаваясь греху, не чувствовал ни услады, ни страсти, только пульсирующую боль от царапин, только дрожащее тело брата. Пахло железом и древностью леса, солоноватым потом. Ингвар всхлипывал, не успевая глотать слезы, и Свенельд зажмурился, вжал его лбом в свое плечо, стал шептать что-то, утешать, перебирать его короткие пряди и, вопреки своим словам, продолжать причинять ему боль, не получая от того никакого смысла для себя. Механический процесс, рожденный только рациональным желанием поскорее со всем покончить. — П-пожалуйста… — Ингвар, еще чуть-чуть… — Свенельд… — Ингвар задержал дыхание, сжал до звона в ушах зубы. Это не была любовь ни в каком из известных смыслов. Сейчас — нет. Не было братской заботы, не существовало порочного вожделения братским телом. Ими овладевала боль. Рвущее душу, испепеляющее на месте страдание, не ведающее жалости, выведенное в чертогах самих богов. Свенельд вжался щекой в мокрую щеку брата, повернул его лицом к себе — и Ингвар сам подался вперед, ткнулся в его губы своими, отчаянно ловя хоть какие-то ласки, которые Свенельд с щемящим сердцем был готов ему дать. Все больше ритуал походил на лихорадочный бред; порочность уединения братских тел, целомудренность нежных, утешающих поцелуев, выедающий низ живота жар, медный запах, соленый привкус… Кровь, стекающая по бедрам, окропила землю, потекла по бороздам в земле. Алтарь впитал жертвенную кровь, слившуюся с семенем родича, зароптал ветерком и листьями, и зазвеневший воздух нащупал опьяневший разум, сходящий с ума от боли, унижения, стыда, страха, ужаса, наслаждения, вонзился в месиво эмоций — и разодрал их связь с телом. Боль затопила черепную коробку, боль вывернула наизнанку ребра, боль перетерла кости в пыль, боль пронзила низ живота, боль оборвала все ниже пояса; боль хлынула потоками крови из носа — и живота. Тихие всхлипы Ингвара резали по сердцу тонкими иглами. Больно. Очень больно. Свенельд мягко развернул его мокрое лицо к себе, и Ингвар, несмотря на всю боль, на страх и стыд, на судороги, прильнул к его груди и разрыдался, отчаянно царапая свои плечи. Воздух едва заметно дрожал, плавился, как от жара. — Ингвар, все уже… Уже кончилось. — Свенельд крепко обнял его. — Все позади… Полчаса они сидели в объятьях или же час, — Свенельд не знал, но был благодарен брату за его доверие. Хрупкое, как паутинка, оно за все годы натягивалось до последнего, и Свенельд всеми силами пытался отсрочить этот момент, понимая, что эта тончайшая нить или успокоится и провиснет, сделав из них чужих друг другу людей, или натянется и порвется, обернув сердечную мышцу в один сплошной загнивающий от боли спазм. Как бы то ни было, порочный ритуал был совершен, и остальное теперь принадлежало Ингвару. Свенельд отвлекся от него, поморщился — от крови их пахи слиплись, сплавились. Вонь крови казалась теперь тошнотворной. Свенельд распластал пальцы на животе брата… …и с задушенным, испуганным стоном вскочил в постели. Грудь, сотрясаемая сердцем, ходила ходуном. Свенельд сжал волосы в кулаках, скорчился, точно младенец в утробе, и, с силой сжав зубы, стал отчаянно давить в себе горестный плач. Рана на бедре рыдала кровью, которая испачкала повязку, простынь, одеяло… Он хотел было выпить воды, но вдруг обнаружил себя рыдающим уже на полу. Так же он рыдал шестнадцать лет назад. Рыдал и мямлил слова прощения. Но мертвой матери они были не нужны.

***

Ингвар, проснувшись, сладко потянулся, выронив кряхтенье. Замер. Весь покрылся испариной. Сердце, испугавшись, вдруг затарахтело, как поршень в двигателе. Он откинул с себя теплое одеяло — и ощутил явный позыв к рвоте, хотя ничего жуткого, в сущности, не увидел, всего лишь девичье тело… В двери показалось шевеление, и Ингвар вскинул на вошедшего дикий взгляд. Гертруд был в одних кальсонах, его руки и грудь цвели рунными ставами, все предплечья были изувечены, точно он намеренно обтирал ими кусты дикой розы. В руках Гертруда была охапка сухого чертополоха; средним пальцем он душил узкое горлышко наполненного водой графина. Гертруд поймал взгляд Ингвара и, не решив, видимо, как бы повежливее его поприветствовать, неуверенно улыбнулся ему: — Доброго… наверно… утра. — Что это?! — То, почему потомков Лофта-иллюзии почти не осталось. — Гертруд сел у него в ногах, подал ему графин, а вот чертополох бросил прямо на пол у постели. — Выпей и постарайся успокоиться. Не чувствуешь никаких болей? Два века назад было гораздо менее гуманней, но более нравственней: потомки женились друг на друге, дабы ритуал не походил на такую сильную пошлость. Ну а сейчас так… Ингвар пил, из-за больших глотков ощущая тупую боль в груди — и эта же боль спазмами отдалась в животе. Тыльная сторона ладони Гертруда обожгла его лоб холодом. Ингвар взглянул на него, вспомнил ночь, но почему-то не смутился, не испугался, не разозлился, точно это все произошло не с ним. Будто бы он всю ночь глядел на картину или читал книгу — внутри было спокойно, как в центре урагана. — Да ты весь горишь!.. — Гертруд помотал головой. — Я ровно так же переживал это, но… Мне было полегче. А с женской ипостасью всегда так. Мысли Ингвара путались, мешались. — Свенельд… — О, тебе сперва нужно отлежаться! Я тебя не выпущу из спальни в таком состоянии, ты же наворотишь ерунды! — Гертруд принял от него пустой графин. — Кровный долг — это ответственность и самосовершенствование. Теперь тебе нужно будет этому соответствовать. А со Свенельдом все в порядке. Только, может, ему приснился кошмар — вы ведь связаны кровью. — Гертруд поднялся с постели. — Нужно довершить ритуал. — Что еще? — капризно простонал Ингвар и весь заалел, потому что голос был ну слишком, слишком высоким… — Встань на ветви чертополоха. Ингвар сел в постели и аккуратно спустил ноги, коснулся пальцами веток — и сморщился, зажмурился… разом вскочил на обе ноги и зажал рот ладонью. Гертруд встал рядом и приобнял его. — Не больно, не больно… Ничего страшного. Как в горячую воду, да? — Больно! — взвыл Ингвар, горбясь и утыкаясь Гертруду в плечо. Тот ругнулся. Это последнее, что запомнил Ингвар перед тем, как тошнотворная и болезненная тьма лишила его чувств. Он пришел в себя в той же постели. Пахло лавандой, от приоткрытого окна тянуло прохладной свежестью. Чертополоха больше не было, да и живот более не бесновался, точно в него вонзили секиру и стали выкорчевывать нутро. Ингвар приподнялся, оперся спиною о подушки. Поерзал, чтобы вынуть из-под одеяла ноги, взглянул на свои подошвы, все в мелких царапинках, уже запекшихся, но болючих. Вновь зашел Гертруд, на этот раз его торс закрывала сорочка. — Ну, как ты? — Я голоден, — заявил Ингвар. Обед Гертруд велел занести прямиком в спальню. Они сели за небольшой столик — Ингвар накинул только свои же выстиранные слугами рейтузы, за что удостоился насмешливого взгляда Гертруда: — Приличные девушки обыкновенно прикрываются полностью. Ингвар только отмахнулся. Его больше волновало обилие еды и дымящийся чайник. — Мы одни в квартире? — вдруг осознал Ингвар. Гертруд кивнул: — Ритуал это достаточно интимное дело. — Гертруд помолчал немного, поднялся, стянул с кровати плед и накинул его на плечи Ингвара: — Вернуться в свое родное тело ты сможешь, когда обвыкнешься с женским. Поэтому начинай постепенно привыкать к подобному. Ах, если бы ты согласился поехать с нами… Я бы научил тебя многому, — со светлой тоской улыбнулся Гертруд. — Ты знаешь, у меня нет детей, потому что нет ни мужа, ни жены, — тихо добавил он. — И… Прости, что все так обернулось. — Я понимаю, — шепнул Ингвар.

***

Ему опять снилось древо. Необъятное древо, ствол которого, испещренный километровыми бороздами коры, невозможно было охватить взглядом. Ветви выдавались из морщин коры, уносясь в туманный дым, мягко отрезающий их от взора. Насколько они длинны? Что таят на конце? Почему листва буйствует бархатным шелестом, не давая ни мгновения на то, чтобы выдохнуть в спокойствии. Тревога резанула по сердцу, взрезая сочную мякоть. Кипящая кровь забурлила по ветви, Ингвар оступился, порвал туман своим телом и — рухнул… Ингвар вскочил с задушенным выдохом, распахнул глаза, с тяжким трудом осознавая себя в постели. Туманом, обвившим его фигуру плотной паутиной, оказалось душное одеяло. За приоткрытым окном шептала листва, рассевшись на ветвях, скромно заглядывающих в окно и не решающихся забраться в саму комнату. Плотно вжав ладони в лицо, Ингвар старательно заработал легкими, словно пытался как можно скорее вогнать в себя больше чистого воздуха, не тронутого паникой и жарой. Горячие волны исходили из глубин груди, заставляли кожу потеть. Мысли размягчались, как сливочное масло, таяли, жирные и сытые, невнятные и сонные, капали… Ингвар протер липкое лицо ладонями, лег вновь, уставившись в потолок и накрыв ладонью сердце. Оно испуганно качало кровь, мерно утешаясь поглаживаниями самыми кончиками пальцев. Но недостаточно. Воздух завибрировал — Ингвар ощутил его не кожей, но чем-то внутренним. Дверь приоткрылась. Гертруд держал в руке подсвечник с горящей свечой: — Прости, что напугал. — Хватит насылать на всех кругом кошмары! — По-другому не добудишься, — с легкой обидой пробурчал Гертруд. — К тебе гость, Ингвар. Митя, завидев Ингвара, сперва заулыбался, но, едва тот подошел, то весь раскраснелся и уставился на него с крайне глупым видом. Быстро оглядел его… и сильно покраснел. — Добрый… Доброй ночи, — пробормотал он. Ингвар почувствовал не стыд — раздражение на Гертруда за то, что тот устроил ему такую неожиданную встречу, даже не предупредив никого и не дав Ингвару приличной одежды. В его распоряжении были только — благо, чистые, — рейтузы и полупрозрачная сорочка. Гертруд оставил их одних в полумраке гостиной, где горели лишь свечи на столе. — Так… — Как там Свенельд? — первым нашелся Ингвар. — О, он вдруг сделался очень спокойным. Санечка осмотрел его рану — ничего серьезного. Свенельд Карлович говорил о тебе, но видно, что что-то… Изменилось. В лучшую сторону. — Славно, — выдохнул Ингвар. Митя кивнул, хотя забыл оторвать взгляд от его груди. — Почему ты… — Вот такая кровная сила. Митя кивнул, сделав вид, что понял. — Признаться… Ты прошлый как-то привычнее. Ингвар внимательно оглядел его — и, ощутив тепло, улыбнулся. — А что, будучи девушкой, я тебе совсем не нравлюсь?.. Наверно, секунд пять Митя мучительно краснел, после чего тихонько рассмеялся.