Владеющий солнцем

      Облагороженные налетом старины массивные деревянные двери особняка на ул. Штрауса внезапно распахнулись, и бледного вида молодой человек, на лице которого даже издали читалось невероятное нервное возбуждение, выскочил из дверного проёма на залитую солнечным светом улицу. В спешке он натягивал на себя пальто, перекладывая при этом из руки в руку сверток различных бумаг, пожелтевших от времени и норовящих вот вот рассыпаться на промозглом порывистом ветру, свойственному тем местам. Юноша непрестанно что–то бормотал себе под нос, а его зрачки суетливо бегали из стороны в сторону, будто только что он узнал нечто невероятно важное, нечто, требующее немедленных действий вопреки всем мирским заботам.       Молодой человек был высок, худощав. Его бледное лицо обладало острыми чертами потомственного аристократа. Поношенное, местами помятое черное пальто, старомодная трость, явно доставшаяся от кого–то из предков, наскоро зачесанные смоляно–черные волосы и круглые очки с треснувшей в двух местах оправой — всё во внешнем виде юноши говорило о бедственном финансовом положении его некогда знаменитой и уважаемой семьи.       Впрочем, о нем самом мало что было известно, помимо того, что его прадед при жизни был довольно популярным и состоятельным исследователем–этнологом. Говорят, он был большим путешественником и охотником за сенсациями, на чем сколотил огромное состояние, которое впоследствии было практически полностью растрачено его многочисленными родственниками, в числе которых, однако, не нашлось никого, кто мог бы достойно распорядиться его наследием. От былого великолепия его особняка осталась лишь тень в виде немногих оставшихся предметов старинной мебели, и крайне загадочных узоров и символов, которыми был расписан фасад здания, потускневших от времени, но и по сей день вызывающих любопытство у случайных прохожих.       Молодой человек же тем временем бежал, периодически спотыкаясь, смотря прямо перед собой и лихорадочно поправляя свои то и дело спадающие очки. Выражение его лица отражало сильнейшую тревогу и даже страх, но вместе с этим и изрядную долю воодушевления. В момент, когда он уже был совсем близок к своей цели — дверям Института антропологии и этнографии, несколько листов бумаги вырвались из его рук и тут же, подхваченные очередным порывом ветра, улетели в неизвестном направлении. Не заметив этого, будучи в неистовой спешке, молодой человек нырнул в дверной проём и исчез за захлопнувшейся за ним дверью.       Ветер крепчал, не давая бумагам найти себе новое пристанище. Часть из них была изорвана в клочья, часть же после долгого путешествия над старинными улицами опустилась на одну из обшарпанных крыш, где под лучами холодного весеннего солнца можно было различить неровный почерк, явно написанный старческой рукой. Содержание этих очерков, очевидно, и есть та причина, по которой молодой человек, доселе живший замкнуто и скромно, был вынужден покинуть отчий дом и отправиться навстречу чему–то неизведанному, таинственному и пугающему.

***

      Долгие годы я не решался выразить свои воспоминания на бумаге, но время, отведенное мне на этом свете, подходит к концу. Да, смерть уже дышит мне в затылок. Я чувствую её холодное дыхание в сквозняке, что проникает через окна моего кабинета, заставляя меня дрожать. А я, старый и немощный, укутываясь в шерстяной плед, отсрочиваю неизбежное ещё на один вечер. Я с этим давно смирился. Однако только сейчас, на закате своей долгой жизни, я понял, что не могу уйти на покой, не поведав своим потомкам всю правду о странствиях моей яркой молодости.       1912 год. Африка. Колыбель человечества в своём первозданном виде раскинулась передо мной и тотчас захватила мой разум, окунув меня, уставшего от городской суеты и бедности, в совершенно иную реальность. Мой путь лежал от безжизненных и пыльных скал Аххабарского нагорья, этих загадочных и древних монументов, пристанищ злых духов, возведенных богами древности задолго до появления человека, до запретных и проклятых берегов реки Конго, окруженных смертельно опасными массивами тропических лесов. Я побывал в самых труднодоступных местах этих диких земель, где каждый шаг может оборвать жизнь в мгновение ока. Туземные племена с их зловещими ритуалами и древние руины городов, жители которых навсегда забытыми останутся лежать под толщей земли и камня. Обо всём этом я рассказывал множество раз, особенно будучи уже в преклонном возрасте. Как водится, у таких стариков, как я, из приятного остаются только воспоминания.       Однако в этом очерке не будет ничего из того, что вы когда– либо слышали из моих уст. В моей голове десятилетиями хранились мрачные, пугающие воспоминания, о которых я предпочитал молчать, воссоздавая образы тех ужасных дней и часов лишь в своём воображении, сидя вечерами у теплого камина и вглядываясь в красные языки пламени, пожирающие древесину. Я мог часами наблюдать за причудливым танцем теней, отбрасываемых пламенем, который напоминал мне дикие, исполненные людского страха и фанатизма пляски туземцев под испепеляюще жарким солнцем. Это была моя вечная плата за собственное безрассудное любопытство.       Вам известно, что целью той поездки являлось, прежде всего, изучение быта и нравов местных племен. Это были самые необычные люди, что мне когда–либо доводилось встречать. Веками и тысячелетиями, с самой зари человечества, их традиции нисколько не менялись. Их ритуалы восходили к древнейшим представлениям человека об окружающем мире. Они могли чувствовать и понимать природу на совершенно ином уровне, нежели это доступно нам, цивилизованным людям, отринувшим предрассудки и покорившим силы природы. Воистину, мы верим в научный метод познания, подобно тому, как верит в своего Господа священник. Мы отрицаем всё, что выходит за рамки привычных нам явлений, объясняя всё вокруг научными концепциями и теориями. Мы бездумно вкушаем плоды технического прогресса, подобно вину, которым напиваются до беспамятства в кельях, оправдывая себя после этого безграничной верой и любовью к Господу. Однако те, кого мы считаем дикарями, верили в иные концепции и видели иные смыслы, пытаясь по–своему объяснить то, что мы уже давно считаем предельно понятным.       Увы, некоторые из них заплатили за это слишком высокую цену. Будучи в полной зависимости от природных сил, в моменты отчаяния и под угрозой вымирания им приходилось обращаться к запретным знаниям и ритуалам древних. Говорят, любая жизнь, даже полная лишений и боли, лучше вечного забвения, этого бесконечного мрака смерти, пугающего и неизведанного. Однако путь к пониманию этой фразы для меня стал подобен лезвию ножа, по которому я вынужден был идти, чтобы постигнуть его пугающую суть.       Вы наверняка припоминаете, что в тот период я посетил около десятка различных племен и описал великое множество различных ритуалов, повадок и предметов быта этих людей. Однако одно племя я не упомянул в своих записях и очерках. Не упомянул я его и спустя время, когда писал научные диссертации и получал свои многочисленные регалии. Не упомянул и тогда, когда мои дети выросли, а я, старый и немощный, уже влачил довольно жалкое существование, в неспособности держаться так же гордо и достойно, как я старался делать это до недавних пор.       Ближе к концу моих странствий я гостил у одного из вождей племени Мурси. Он поведал мне странную мистическую историю, которая сильно заинтересовала меня как собирателя, в том числе и фольклора. На тот момент времени я, разумеется, относился ко всем подобным вещам как к поучительным сказкам, мудрости народа, передаваемого через поколения из уст в уста. Однако отличие этой истории от всех тех, что мне доводилось слышать раньше, было в том, что её содержание не имело ни капли практического смысла. Это было крайне нетипично для тех абсолютно прагматичных по своей сути народов, в культуру и быт которых на тот момент я был уже довольно глубоко погружен.       Тогда в числе прочих я записал и эту историю, сохранив даже оригинальное название: «Бог Убус, владеющий солнцем». Она попала бы в сборник с прочими фольклорными выдержками и преданиями, но, увы, тридцать шесть лет назад, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения на фоне нервного расстройства, я сжег эти записи, как и многое другое, что напоминало мне о той поездке. Поверьте, этому были весьма объективные причины. Многое во мне тогда переменилось.       В этой истории говорилось о племени, скрытом от чужих глаз, ведущем нетипичный и чуждый для других племен образ жизни, и о том, как один из местных шаманов путём многочисленных и сложных ритуалов смог вызвать некоего бога, который пришел в наш мир из мира иного, мира духов, управляющих всеми силами природы. Ритуалы, которые он проводил, отличались сценами немыслимой жестокости и напоминали бессмысленную резню. Это были человеческие жертвоприношения, исполненные множеством отвратительных способов. От одних только описаний тех жутких безумных плясок на крови убиенных детей, поедания их внутренностей и многодневных кровавых оргий мне становилось дурно, и моя кровь стыла в жилах на протяжении всего рассказа. Эти ужасные детали навсегда врезались в мою память. Но я не могу в подробностях описывать эти ритуалы, так как одно их упоминание уже есть величайший грех, который я считаю своим долгом унести с собой на тот свет.       Не знаю, что именно в тот момент являлось движущей силой, побудившей меня направиться на поиски этого племени. Была ли эта жажда славы или азарт первооткрывателя, или же тому была виной моя импульсивность, которая всегда толкала меня на безрассудные поступки. Тогда я убеждал себя, что эти россказни есть всего лишь плод бурной фантазии живших в суровых условиях туземцев. Теперь же причины моего пагубного любопытства не имеют значения, и то, что мне довелось узнать и прочувствовать на собственной шкуре, уже не получиться стереть из памяти.

***

      Моя поездка тогда задержалась более чем на год. Я проводил бессонные ночи в попытках по крупицам собрать необходимую мне информацию. Долгие месяцы ушли на разработку подробного плана действий на случай, если мне действительно удастся найти это загадочное племя. Наиболее волнующий вопрос звучал следующим образом: как могут отреагировать на мое появление туземцы, живущие в такой глухой изоляции? Здесь я мог опираться лишь на опыт моего взаимодействия с другими племенами, но их образ жизни разительно отличался от членов закрытых сообществ. В основном африканским аборигенам в те времена уже было давно известно, что открытость и снисходительность по отношению к таким путешественникам, как я, может сулить им серьезные выгоды. Разумеется, ключом к взаимодействию с любым племенем были дары: определенный набор предметов, крайне практичных и очевидных в использовании. Даже украшения ценились у них не так сильно, как пара хороших ружей.       Мне довелось прочитать большое количество статей и монографий за авторством ряда крупных исследователей об общении с племенами, не вступавшими ранее в контакт с белыми людьми. Однако я понимал, что все эти знания запросто могут оказаться на деле бесполезными, так как каждое подобное племя уникально и самобытно в своих нравах и поведении. Тем более что сам образ жизни, — тотальная закрытость таких сообществ почти всегда была связана со специфическим культом враждебности по отношению к внешнему миру.       Воистину, то, на что я решился многие назвали бы самоубийственным занятием. Однако тогда я был ещё молод и уверен в себе. Я точно знал: если добьюсь успеха, — это будет сенсация, которая непременно приведет меня к богатству и славе. Если же откажусь от затеи, — буду корить себя за это всю оставшуюся жизнь.

***

      Наконец мои поиски привели меня в отдаленный уголок, где жизнь, как я думал, была попросту невозможна. Пески пустыни поглощали каждого, кто пытался идти в том направлении. Отсюда у местного населения сложилось четкое представление об этой местности, как о загробном мире, мистическом и загадочном пристанище духов умерших. Однако на тот момент я располагал комплексом современных методов и средств, которые позволили мне с минимальными потерями пересечь безжизненный участок. Я оказался на границе густого и обширного леса, практически недоступного, ограниченного с одной стороны монолитным горным массивом, с другой — несколькими сотнями квадратных километров раскаленного песка. Закатное солнце облачало всё вокруг в багряно–красные оттенки, придавая окружающему меня пейзажу особую гнетущую атмосферу.       Только забравшись так далеко, в самое сердце этой дикой страны, я стал видеть вещи в совершенно иных аспектах. Всё вокруг таило в себе угрозу, и я понимал это. Приходилось постоянно быть начеку. Это был суровый и враждебный мир. Мир, где каждый прожитый день — это победа в битве за собственную жизнь, а цена любой ошибки — неминуемая смерть.       Конвоиры, набранные мной из числа местного населения, покинули меня первой же ночью, как только подвернулась удобная возможность. С огромным трудом я уговорил их пересечь со мной пустыню, заплатив за это столь многим, что каждый из них теперь смог бы купить себе с десяток голов скота, что по меркам любого африканского племени — невероятное богатство. Однако стоило им увидеть воочию, что я не ошибся в своих расчетах, они тут же сбежали, не сказав ни слова. Теперь мой путь лежал в полном одиночестве. Путь, как мне казалось теми холодными вечерами в окружении гудящих джунглей, лишь в один конец.       Спустя ещё неделю бесплодных поисков, я, наконец, наткнулся на признаки человеческой деятельности. Каменные изваяния с выщербленным на них оскалившимися ликами стояли вдоль лесной тропы, ведущей к небольшому водоему, с противоположной стороны которого я оказался, пробившись сквозь очередные заросли. На мгновение я испытал пресловутое чувство восторга первооткрывателя, однако очень скоро моё воодушевление и азарт сменились гнетущей тревогой загнанного в угол зверя. Обойдя водоём, я остановился у одного из каменных истуканов и наскоро сделал несколько его эскизов с различных ракурсов. Не успел я завершить записи, как вдруг мой обострившийся в ходе многодневного блуждания среди джунглей слух уловил странные протяжные возгласы в глубине лесной чащи. За время моего путешествия я выучил все возможные звуки, издаваемые различными видами животных, а потому это заунывное пение я не мог интерпретировать никак иначе, кроме как издаваемое человеком…массой людских голосов.       Хотя я имел за собой огромный багаж знаний и опыта, сильное волнение охватывало меня всякий раз, когда я встречал на своём пути представителей ранее незнакомых мне племён. Это была естественная рефлекторная реакция организма на появление перспектив близкой и ужасной кончины. Однако в этот раз мне было особенно страшно. Я не мог выбросить из головы детали рассказа, к тексту которого мне в ходе поисков пришлось обращаться множество раз. Ноги становились всё более непослушными с каждым осторожным шагом. Медленно и напряженно вглядываясь в каждую деталь застилающей обзор растительности, я шел по тропе, в то время как возгласы становились всё ближе и громче. Мне было известно множество языков и их диалектов, но слова и крики, произносимые из уст этих туземцев, были ни на что не похожи и ввели бы в ступор даже самого квалифицированного лингвиста.       Вскоре сквозь листву начали проглядывать светлые участки, намекая на наличие открытого пространства. Тогда я принял решение свернуть с тропы и прокрасться через лес, чтобы убедиться, что те, кого я там обнаружу, прямо сейчас не проводят кровавую церемонию, в ходе которой мой визит имел бы большие шансы закончиться весьма трагически. Увы, мои опасения подтвердились, когда я, лежа в грязи, выглянул из–за широкого бананового листа и увидел перед собой порочное капище, окруженное беснующейся толпой.       Не успев толком разглядеть и проанализировать происходящее, я оцепенел от внезапно нахлынувшего ужаса. После особенно громкого возгласа, звучавшего как древнее проклятье, над центральным монолитом капища произошло нечто необъяснимое. Сначала раздался громкий и глухой хлопок. За ним почти мгновенно до моего укрытия донесся воздушный фронт, вырвавший несколько банановых листьев и заставивший меня мгновенно закрыть голову руками. Происходящее настолько не вписывалось в привычную логику окружающего меня пространства, что я мгновенно потерял способность контролировать своё душевное состояние.       Туземцы, немногие из которых сумели устоять на ногах, молниеносно попадали на колени и стали возносить руки к небу в странном и пугающем движении. Часть из них истошно вопила, исторгая нечленораздельные звуки, другие заходились безумным хохотом, третьи же рыдали от счастья, закатывая глаза от удовольствия. В каждом взгляде я различал пугающий блеск безумия. Толпа была полностью отрешена от реальности, они находились в своего рода трансе. Всё это напоминало мне описание одной из мистерий древнего Дионисийского культа, но источником ужаса было отнюдь не мистическое безумие, поглотившее разум туземцев, а то, что происходило в самом центре этого омерзительного действа.       Пространство над центральным монолитом в том месте, где ранее произошел взрыв, было искажено. Казалось, будто сам воздух обрел иную консистенцию, и теперь он смешивался сам с собой, словно мутная бесцветная жидкость. Спустя несколько мгновений бушующая воздушная аномалия начала обретать форму и окрасилась цветом закатного багрянца. Буквально из ниоткуда вырисовывались очертания чего–то огромного и угрожающего. Сдавливающий ужас поразил меня в самое сердце, когда я начал различать в этом постепенно выплывающем из эфира объекте, парящую в воздухе огромную маску из чистого золота.       Я не мог поверить своим глазам. Всё это было похоже на одну из кошмарных бредовых сцен, что я невольно воображал себе, будучи больным лихорадкой несколько лет назад. Дрожащими губами я прошептал лишь одно слово: «Невозможно». Выражение лица на этой маске было в высшей степени безобразным, сродни видениям из самых страшных ночных кошмаров. Чудовище будто кривлялось, изображая дьявольски насмешливую и безжалостную ухмылку. Из разверстой кривой пасти, наполненной острыми как бритва рядами железных зубьев, лился невероятно яркий свет, а заполненные густой тьмой пустые глазницы жадно поглощали его, подобно двум глубочайшим пропастям, сокрытым глубоко в земных недрах. Увидев всё это, я прижался головой к земле. Опустив взгляд, я дрожал, не в силах поднять его снова. Безнадежно пытаясь выровнять дыхание, я чувствовал, как колотится моё сердце, отдаваясь гулким эхом в пульсирующей черепной коробке.       Тем временем силуэт маски окончательно обрел четкость и тогда я услышал внутри себя голос. Это был полушепот. Отвратительный, хриплый и очень громкий. Его тональность то и дело менялась, а предложения и даже отдельные слова произносились настолько отрывисто и звучали настолько независимо друг от друга, что казалось, будто они записаны заранее и воспроизведены в случайном порядке. Мои глаза начала застилать черная пелена, а слух практически полностью исчез, как вдруг голос утих столь же внезапно, как и появился. Из толпы туземцев медленно начала выходить человеческая фигура. Видно было, как на воздетых к небу дрожащих руках она держит маленький свёрток. В наставшей тишине я мог различить плач младенца, подобный бессильной мольбе обреченного на убой агнца. Чудовищная маска разверзла пасть, из её рта начала течь отвратительная субстанция. Капая на землю, она дымилась, шипела и разъедала всё, к чему прикасалась. Человек не осмелился приближаться к ней слишком близко. Встав на колени и склонив голову, он медленно опустил младенца на землю. Сам же он унизительно отполз на четвереньках, не поднимая более головы и дергаясь всем телом в непередаваемо тошнотворных конвульсиях. Моё сознание пошатнулось. Дальнейшее виделось мне как размытый набор статичных кадров: грохочущий смех, проваливающийся в бездну разверстой пасти младенец, брызги крови, окрасившие траву, разорванные тела повсюду, туземцы, стоящие на коленях, измазанные в крови своих соплеменников.       Что–то внутри меня вспыхнуло, и по телу прокатилась волна тошнотворной дрожи. Зрение частично вернулось ко мне, и я смог уцепиться за единственную мысль, которая затмила все прочие: бежать. На подгибающихся, ослабших руках я начал было медленно отползать от места наблюдения. Но было слишком поздно. Над кровавым капищем повисла смертельная тишина. Подняв взгляд, я оцепенел, одномоментно потеряв способность сделать даже малейший вздох. Оставшиеся в живых туземцы смотрели прямо на меня и молчали. Маска же тем временем всё так же парила над землей, но пустота её бесконечно черных глаз была направлена в мою сторону. Затем вновь прогремел чудовищный шепот, и группа туземцев тотчас, издавая визжащие возгласы, ринулась прямо ко мне. Я попытался бежать, но споткнулся о первый же выступающий из земли корень, после чего мой желудок не выдержал, и я окончательно обессилел.       Сознание начало возвращаться ко мне, и сквозь мутную пелену плывущих силуэтов я увидел, что стою на коленях прямо перед ним. Отсюда размеры чудовища казались ещё более огромными. Двое туземцев, склонив головы, держали меня под руки так крепко, что кровь не поступала в них. Я уже ни о чем не думал. Моё сознание было расколото, оно пребывало в забвении, тогда как мои органы чувств всё ещё работали, и я был вынужден видеть свою смерть прямо перед собой. Я лишь с трудом сумел поднять голову. И тогда, встретившись взглядом с бездной демонических глаз, среди бушующего океана панических мыслей, я услышал его. Спокойный, размеренный, без эмоциональный и холодный, он говорил на моем родном языке.       — Я чувствую твой страх, смертный, я чувствую, что ты пришел сюда с порочной целью, задай же мне вопрос, который так мучает твою душу, я подарю тебе истинный ответ на него.       — Кто ты? — спросил я его. — И зачем ты здесь?       — У меня нет имени, — холодно ответил он, — но меня называли бесконечным количеством имен, смертный. Моё нахождение здесь — лишь неизбежное следствие моего существования. Знай же, что вечность бесконечна в своей полноте и пустоте. Ты же пришел ко мне, чтобы узнать правду. Но тебе недостаточно её просто знать. Твоя душа здесь, прямо передо мной, и я вижу твою судьбу, начертанную моей же рукой. Я подарю тебе то, что ты хочешь обрести, но вместе с этим ты обретешь и знание, которое погубит тебя. Внимай же, смертный, сейчас я покажу тебе, кто я, и тогда… Ты потеряешь ВСЁ!

***

      И он показал. Бог и Дьявол стоял передо мной, и бесчисленные тысячелетия проносились перед моими глазами. Я видел, как по Его воле расцветала жизнь, видел спасение, исцеление, воскрешение, счастье и благодать. Но вместе с тем я видел и смерть, геноцид, ложь и несправедливость. Всё это был Он — вездесущий, всеблагой, но в то же время не имеющий ни жалости, ни сочувствия. Бессмертный Бог. И что есть бессмертие? Спрашивал себя я. Отсутствие времени, вечность, парадоксальная пустота и полнота.       В вечности нет ничего и есть все. Ведь покуда времени не существует, случится всё, что может случиться. И я увидел, что всё уже случалось когда–то. Увидел, что всё повторится бесчисленное количество раз. Бесконечный круг жизни и смерти в бессмысленном повторении копирует всех нас, дарит жизнь и забирает её. Столько страха, сколько боли, любви, радости. Всё растворится в пустоте, в вечности, возникнет и исчезнет. Вновь и вновь. Безумие. Это знание сводит с ума, оно отравляет душу, оставляя в ней лишь горечь и бессилие. Все богатства мира, вся слава и вся власть — слишком мало для одного человека, когда он узрел истинную суть природы Вселенной.       Я больше не мог быть прежним. Моё пламя в то же мгновение угасло навсегда. Всё потеряло смысл. Долгие годы я лишь хотел поскорее отправиться на тот свет и не раз моя рука поднималась к виску, но я оказался слишком слаб. Я выбрал жизнь, пытаясь топить себя в бесконечных иллюзиях. Я заработал состояние, думая провести остаток своих дней в праздности. Но я знал правду. Нет ни ада, ни рая. Есть лишь кромешная тьма его глаз, и я растворюсь в ней, будто меня и не было. Вернись я в прошлое, я бы смог всё исправить. Я остался бы там, в Африке, нёс бы свет знаний в этот огромный мир, был бы сейчас обычным счастливым стариком, которому нестрашно уходить в небытие.

***

      Не успел я открыть глаза и понять, где я нахожусь, резкая обжигающая боль по всему телу заставила меня стиснуть зубы. Мутная пелена, застилающая мой взор, постепенно отступала, и первое, что я смог различить — это яркий свет солнца на безоблачном голубом небе и удивленные лица двух аборигенов, стоявших надо мной. Они внимательно осматривали меня и о чем–то оживленно переговаривались. Моя кожа была будто ужалена тысячью маленьких иголок, и каждое движение причиняло нестерпимую боль. Пытаясь приподняться, я нащупал под слоем песка что–то холодное. Издав протяжный стон, мне удалось приподняться и опереться локтями о земную поверхность. Переведя воспаленный взгляд на руку, я тотчас вздрогнул и закашлялся: в руке я держал золотую маску.       Быть может, всё это была галлюцинация, порожденная какой–то болезнью, солнечным ударом или чрезмерным душевным напряжением. Я не знаю точного ответа, но не прошло и десяти лет, как моя воля к жизни растворилась и в жестоких объятиях нервного срыва, я перестал жить, продолжив лишь существовать в пространстве, подобно куску камня, безвольно болтающемуся по эллиптической орбите вокруг своего божества.       Одно я могу сказать с уверенностью: человеческая жадность столь же бездонна и бесконечна, как и вселенная. Ей можно заполнить жизнь, но в конце концов, она окажется пустой. Я заплатил столь многим, чтобы в конце пути получить знание, которое превратило меня в безвольную оболочку. За свои ошибки я заплатил сполна, но боги, если бы я только мог их не допустить. Своим же потомкам я завещаю: знайте же, в погоне за материальным вы можете потерять свою душу. Берегите её превыше всего. Живите, дети мои, и радуйтесь жизни, ибо это дано вам природой. Это и больше ничего.

***

      Старый профессор на протяжение всего рассказа молчал. Он пристально наблюдал за тем, как юноша пылко и страстно описывал ему все подробности очерка, так неудачно выскользнувшего из его рук. Исподлобья, не скрывая снисходительной улыбки, его взгляд медленно передвигался из стороны в сторону вслед за юношей, который нервно ходил по просторному кабинету. Парень явно чувствовал себя не слишком комфортно в этой новой для него обстановке, но сильные внутренние переживания не позволяли ему замолчать ни на минуту. Он торопливо описывал жизненный путь своего знаменитого предка, высказывая в его адрес бесчисленное количество комплиментов. Когда же он дошел до описания невероятного содержания очерка, найденного им среди бесчисленных бумаг, бережно разложенных по полкам дедова кабинета, профессор поднял брови в удивленной гримасе и молча покачал головой. Вся эта ситуация, похоже, порядком его забавляла. Однако он слушал молодого человека со всей почтенной внимательностью. Наконец, когда рассказ был завершен, профессор жестом руки пригласил юношу сесть подле него. Было нетрудно заметить как в глазах молодого человека то и дело вспыхивает пресловутый огонек надежды.       — Вы знаете, — с загадочностью в голосе профессор повернул голову в сторону окна, сквозь которое сочился мягкий солнечный свет, — ваш прадед действительно был очень достойным и умным человеком. Я был глубоко опечален, когда он покинул нас. Но время не щадит никого. Пожалуй, он знал это как никто другой.       — Благодарю вас, профессор! Но разве вы не поражены моим рассказом? Это же…сенсация! Стоит нам лишь снарядить экспедицию… У меня есть множество теорий и догадок насчет всего этого! — сделав небольшую паузу и бросив суетливый взгляд на профессора, молодой человек взволнованно продолжил, — послушайте, ваш институт теряет былую популярность, я знаю, равно как и моя семья, он находится в глубочайшем упадке. Это наш шанс всё исправить. Поддержите меня, и вместе мы добьемся успеха, я клянусь вам! Я всю жизнь изучал его труды, многое знаю, многое могу рассказать, я…       Профессор перевел взгляд на юношу и широко улыбнулся.       — Как я и сказал, ваш прадед был крайне умён. Но здесь стоит добавить, что он, пожалуй, покинул нас слишком рано. Он столь многое не успел объяснить, передать своим детям и внукам. Я понимаю, вы молоды, ваше сердце жаждет невероятных потрясений, смыслов, открытий. Всё это ещё будет. Глядя на вас, я могу быть в этом уверен. Но сейчас вы должны понять меня правильно. У вашего прадеда была своя философия, которая и стала в конечном итоге причиной его скоропостижной кончины.       — Что вы имеете в виду?! Этот очерк является ничем иным, как записанными воспоминаниями моего прадеда! Он ничего не выдумывал! Мой дед был…       — Человеком исключительной честности и благородства. Но здесь нет никаких противоречий. Ваш дед вовсе не пытался вас обмануть. Он рассчитывал на то, что вы, молодой человек, поймете, что он имел ввиду, написав эту притчу. Он хотел оградить вас от поглощающей душу золотой маски, а вы стремитесь как можно скорее надеть её на себя. Помните, снять её у вас уже не получится…       После недолгой паузы профессор сказал       — Все мы ошибаемся как в своих суждениях, так и в своих поступках. Так почему бы нам не стараться учиться на чужих ошибках, а не на своих, коль скоро нам предоставляют для этого возможность? Ваш дед допустил множество ошибок, которые не позволили ему обрести счастье. Всю свою жизнь он положил на то, чтобы обогатить себя и своих потомков. Сам же он стал жить на широкую ногу, когда вернулся из той поездки. Пьянство, похоть, расточительство и чревоугодие — неизменные спутники его молодости. Я хорошо знал его, поверьте. Он не нашел счастья в мимолетных удовольствиях и, увы, не смог смириться с тем, что, имея всё, он не имел ничего. Мысли о вечности не оставляли его в покое, ибо всё, чего он жаждал — прожить ещё одну «правильную жизнь». Но, увы, никому из нас этого не дано. Все мы смертны, и только это и имеет смысл. Эта мысль и погубила его, ведь тот срок, который был ему отведен — он потратил на то, чтобы наполнить его пустотой. Купаясь не только в роскоши, но и в лести, в лучах своей славы, к которой он так стремился, он пытался заглушить всем этим плоды собственной философской мысли. Но что он увидел в этом. Лишь пустоту собственной души, атрофированные чувства и глубокие морщины на собственном теле. В притче он смотрит на свою же мысль рекурсивно, будто бы она и явилась причиной его страданий. Однако это, прежде всего, попытка ослабевшего душой человека оправдать себя, собственные ошибки, а также показать тот внутренний ужас, который ждет каждого, кто не хочет научиться на них. Воистину, ваш прадед обладал огромным багажом знаний. Но знания — это ещё не всё. Владеть солнцем недостаточно. Душу наполняют другие добродетели, которыми ваш дед не имел счастья обладать. Этот очерк — его реквием по несбывшимся ожиданием, крик отчаяния и скорби, адресованный тем, кто придет после него и, наученный его ошибками, обретет своё счастье, найдет его внутри собственной души. Таким, я полагаю, был смысл изложенной вашим дедом притчи. Молодой человек, осмыслите мои слова и сделайте собственные выводы. А теперь, прошу вас, — он снова улыбнулся, — у меня скопилось много работы.

***

      Молодой человек ещё долго думал над сказанным. Усталой походкой, глубоко разочарованный, он брел в сторону дома, совершенно не предполагая, что теперь ждет его впереди. Это был его единственный шанс, и он упустил его.       «Нужно было быть настойчивее, красноречивее… Конечно, кто будет слушать простого студента, тем более такого, у которого нет ни гроша за душой» — такими были его мысли. Юноша точно знал, что за всеми этими красивыми словами стоит простое нежелание руководства тратить оскудевший университетский капитал ради сомнительной, как им кажется, авантюры. «Он говорит мне о добродетелях, о том, что я должен отринуть всё материальное ради спасения своей души. А что же он сам? Одет в дорогой костюм, при нем антикварные часы в идеальном состоянии. Живет через несколько улиц от нас в огромном доме, забитом раритетными картинами, мебелью и прочим дорогущим хламом. Отчего же тогда он не пойдет жить на улицу, не сбросит с себя свои материалистические цепи и не станет поистине счастливым и свободным человеком? Нет, не ему меня учить, как следует жить на свете. Не ему!»       Тем временем молодой человек оказался на обветшалом пороге собственного дома, совершенно не заметив времени, за которое он преодолел обратный путь. Он медленно провел пальцами по облупившемуся лаку на двери, но тут же отдернул их, посадив очередную занозу. В ярости, он спешно вошел в центральный зал и со вздохом обрушился в кресло. «К черту всё! Я больше не буду сидеть и надеяться на то, что все блага сами упадут на мою голову. Пора действовать! Я поступлю так же самоотверженно, как поступил когда– то он. Соберу всё, что осталось, и поеду туда один. И когда я вернусь, посмотрим, что тогда скажет этот старый университетский хрыч.»       «Дедушка, я не посрамлю твоего честного имени. Я вернусь и принесу с собой славу, я подарю этой семье новое великое имя и новую светлую жизнь в достатке.» После этой громкой мысли, которую юноша, по своему обыкновению, не стал высказывать вслух, дверь особняка с грохотом распахнулась, и мягкий солнечный свет хлынул внутрь, золотом окрасив всё вокруг.