Право на искупление

Тачихаре нравилось ощущать, каким податливым становится металл под его рукой. Как, скрипя, раскрывается нутро сейфов, стоит только послать мысленный сигнал и представить, как проворачивается замок. Для него не было закрытых дверей, не было проблем с камерами наблюдения, с электронной панелью сигнализации, с любой техникой, обеспечивающей безопасность. Металл окружал повсюду и становился сообщником в преступлениях, а сам он — незаменимым членом банды грабителей, собравшихся из беспризорников, к которой он примкнул с тех пор, как сбежал из дома. Ему нравилось чувствовать контроль над сложнейшими механизмами, с которыми справился бы не любой профессиональный медвежатник. Хоть где-то он наконец-то чувствовал себя не бесполезным, и его дар превозносили, а не проклинали. Ему нравилось играть с ножами, глядя, как лезвия поблёскивают на солнце, плавно паря в воздухе вслед за движениями его пальцев. Он тренировался метать их, меняя скорость и траекторию, смутно думая о том, какими глазами смотрел бы на это брат, если был бы жив. Но его не было. Его не было так давно, что Тачихара начал с горечью понимать, что забывает, как ощущались прикосновения его пальцев, ерошащих волосы на макушке, какими добрыми были его взгляд и негромкий голос. Всё то, чего Мичидзо так не хватало эти чёртовы годы, прошедшие с его смерти, чем он сам уже не мог и теперь и не хотел бы стать. Он надеется стать другим — собой, если мог бы себя найти. И теперь он идёт по пути, которым никогда бы не прошёл Тацуо, оставшийся для всех героем. А кем чувствует себя Мичидзо? Мелким преступником, убегающим от полиции, ночующим на чердаках, берущим у других то, что ему не принадлежит, и тщетно пытающимся поверить в собственную значимость среди таких же отбросов, отвергнутых миром, как и он сам. Чёрт. Тачихара злится на себя за то, что мысли не покидают даже во время работы — пока тяжёлые детали замка медленно разъезжаются внутри массивного сейфа, а он сидит перед ним на корточках, держа ладонь на металлической ручке, слыша, как двое его подельников тихо переговаривются, стоя за приоткрытой дверью хранилища, в коридоре, держа наготове пистолет и пару шумовых гранат, ранее стащенных из оружейного магазина на случай, если придётся давать отпор охране или полиции. Раньше им приходилось только убегать, минуя прямые столкновения. Но теперь всё куда сложнее, и Тачихара нервничает, злясь на себя за то, что даже в такой ответственный момент не в состоянии очистить голову. Он впервые находится в главном хранилище центрального банка, на глубине нескольких десятков метров, решившись наконец, что готов пойти на столь серьёзное преступление, подстёгиваемый адреналином и желанием доказать самому себе, что он может сделать это. Наконец обрести себя. Хоть и знает, какой это огромный риск, несмотря на всю тщательную подготовку, на которую они потратили несколько недель. Он не должен подвести ни себя, ни тех, с кем стал работать, оказавшись на улице, кто с восхищением говорил о его способности, мечтая заработать на ней миллионы и начать жить безбедной жизнью, кто стоял в эту секунду за приоткрытой дверью, держа наготове оружие, если что-то пойдёт не так. Замок щёлкает, и металлическая ручка наконец поворачивается, и Тачихара с силой тянет её на себя, ощущая зашкаливающую дрожь в онемевших пальцах. В то же мгновение позади раздаются вскрики, и он, как ошпаренный, отскакивает от сейфа, прижимаясь к нему спиной, машинально нашаривая закреплённый на поясе охотничий нож и перепуганными глазами замечая тянущуюся по серой плитке узкую лужу крови — прямо из приоткрытой двери в коридор. Дыхание замирает, и он боится пошевелиться, напряжённо прислушиваясь. Какого чёрта? Спина становится липкой, как и ладонь, обхватывающая рукоять ножа. Он отползает чуть в сторону, чтобы увидеть дверной проём, и тотчас зажимает рот рукавом. Его подельники мертвы. Они оба лежат на полу, залитом кровью, с застывшими распахнутыми глазами, а грудь каждого распорота от живота до горла, демонстрируя влажное месиво порванных внутренностей. Тачихару тошнит, и он роняет руки на пол, сплёвывая подкатывающую слюну. Нож отлетает в сторону, а мысли судорожно скачут в страхе и непонимании. Как, твою мать, это могло произойти? Кто мог сделать это, затем исчезнув? Что ему делать? Ему срочно нужно бежать— — Попался, Тачихара-кун. Его резко берут за горло, и он даже не успевает ничего понять — он не слышал шагов и никого не видел, а теперь его с силой поднимают с колен, рывком прижимая к стене. В затылок ударяет боль, и он шипит, хватаясь за держащую его руку, широко распахивая глаза, и видит жуткую улыбку на бледном лице, всего в нескольких сантиметрах от своего. — Чт… — Не сопротивляйся, иначе мне придётся сделать тебе очень больно. Мичидзо не сомневается в его словах, понимая, что это он только что жестоко убил двух соучастников преступления вместо того, чтобы арестовать. Он из полиции, но явно не из той, с которой ему раньше приходилось сталкиваться. Красная военная форма, близкая к цвету крови, раскачивающаяся на поясе сабля и нечеловечески сильная хватка на горле ясно дают понять, что в этот раз сбежать не получится. Взгляд мечется от его лица с ужасающе неуместной улыбкой и неестественно опущенными веками к стенам и полу с растекающейся из дверного проёма тёмной лужей крови, на котором где-то должен был остаться нож, и желание защитить себя опережает здравые мысли — он ведь должен бороться до конца, он не может сдаться полиции, это вовсе не то, кем он хотел бы быть. Чёртовым пойманным преступником, зашедшим слишком далеко. Что об этом сказал бы его брат, если бы— — Это ищешь? Полицейский с ухмылкой демонстрирует охотничий нож, другой рукой продолжая крепко удерживать за горло. Мичидзо шипит, не задумываясь пытаясь направить лезвие способностью, но нож не двигается в чужой руке. Это невозможно. Никто не может быть настолько сильным, чтобы блокировать его дар, удерживая металл, которым он с такой лёгкостью мог манипулировать. Кто этот чёртов полицейский, если— — Ты так забавно пытаешься мне противостоять, Тачихара-кун, — бледные губы растягивает усмешка. — Неужели не понял, что это бесполезно? Ты пойман с поличным и за сопротивление при аресте мне придётся применить меры. Его тут же отшвыривают к другой стене с такой силой, что слышится хруст, и со вспышкой боли стремительно темнеет в глазах. Мичидзо пытается отдышаться и приподняться, но правую руку простреливает, и он вскрикивает, падая на бок, понимая, что запястье сломано. Чёрт, чёрт, чёрт— Оперевшись другой рукой, он кое-как садится, прислонившись спиной к стене, сжимая зубы от боли, шаря глазами по пространству перед собой, вновь никого не видя, кроме двух мёртвых тел, лежащих в дверном проёме. — Ты же не хочешь умереть здесь, Тачихара-кун? Голос материализуется над самым ухом, и тут же кожу обжигает холодная сталь его же ножа, направленного на горло. Мичидзо зажмуривается, пытаясь совладать с металлом, призвав способность, но тот остаётся неподвижным в чужих руках, возникших словно из воздуха, и отчаяние захлёстывает с новой силой. — Ты такой непокорный, — голос кратко усмехается. — Мне придётся перевоспитать тебя. Лезвие скользит выше, к линии челюсти, обводя её тыльной стороной, вызывая дрожь. Спутанные мысли мечутся, то вспыхивая, то угасая — неужели он беспомощен, почему его дар не— Он вдруг дёргается, вспоминая про пистолет, что остался у одного из его подельников, и направляет все силы на то, чтобы обнаружить его способностью, с надеждой чувствуя, что у него получится. Он бы сумел сбежать, вырваться из рук этого ненормального, уже нарушившего все протоколы по задержанию. Раздаётся несколько выстрелов — он целится наугад, не открывая глаз, надеясь ранить, и на миг ему кажется, что получилось. Он больше не чувствует ножа возле горла и распахивает веки, дрожа, кривясь от боли в сломанном запястье. И тут же с ужасом понимает, что промахнулся, слыша приглушённый смех. — Какой же ты упёртый, Тачихара-кун. Полицейский стоит над ним, с улыбкой протягивая ладонь, обтянутую белой перчаткой, из которой высыпаются на пол все выпущенные им пули. Мичидзо смотрит ошарашенно, окончательно не понимая, с чем ему пришлось столкнуться. Губы сами выпаливают: — Да кто ты такой? — Тот, кто пришёл тебя забрать из твоей убогой преступной жизни, — он с улыбкой заправляет за ухо прядь светлых волос, кончики которых словно опалены кровью. — Моё имя Дзёно Сайгику. И я предложу тебе честный выбор. Готов выслушать? Тачихара тяжело дышит, пристально глядя в его лицо. Как будто у него действительно мог быть выбор — нет, он потерял его, придя сюда. Решив, что готов пойти на столь серьёзное преступление, расплачиваться за которое его планами почему-то было не предусмотрено. Если бы Тацуо был здесь — каким разочарованием наполнились бы его глаза? Дзёно садится на корточки напротив, держа в руке нож, вновь поднося лезвие к лицу, отчего Мичидзо хочется вжаться в стену, но больше некуда отстраняться. — Теперь слушай меня внимательно, Тачихара-кун, — его улыбка заставляет съежиться ещё больше, давая понять, как же сильно загонять в угол доставляет ему удовольствие. — Я не соврал, что у тебя есть выбор. Ты можешь подчиниться и позволить мне сделать с тобой то, что я захочу. Тогда тебе не будет так нестерпимо больно. Но если откажешься, — лезвие, едва касаясь, скользит по щеке. — Тогда боль станет единственным, что останется в твоей жалкой жизни. Мичидзо трудно дышать, и то, что он слышит, едва ли можно назвать честным выбором. Значит, этим всё закончится? Этим он станет в итоге, так мечтавший стать кем-то, отличным от своего брата, но и не его противоположностью? И кем же? Тем, кого отправят в тюрьму или запрут в лаборатории, изучая его способность, тем, кто никогда больше не сможет стать никем другим, кроме как чёртовым неудачником, не заслуживающим жизни. Как и говорили его родители. «Почему это был он, а не ты—» Тачихара чувствует, как к горлу подступают слёзы, и едва слышно выдыхает: — Лучше убей меня. Дзёно хмыкает, очерчивая обухом его скулу. — Такого выбора я не давал. Другой рукой он касается его бедра, плотно сжимая через ткань. — Я буду мучить тебя так долго, что ты будешь умолять наконец убить, но я не стану этого делать. Для начала я бы разрезал тебя здесь, — его ладонь скользит выше по бедру, вызывая волну омерзительно липкой дрожи. — Я бы вырезал немного, чтобы попробовать тебя на вкус. Ты бы хотел это видеть? Мичидзо в ужасе пытается отстраниться хоть на миллиметр, но его крепко удерживают, держа нож у его лица. Пульс бешено бьётся, отдаваясь в висках. Ему страшно и больно и так хочется, чтобы всё закончилось. Он безотчётно выпаливает: — Нет. Дзёно усмехается. — Тогда сначала я вырежу твои глазные яблоки и затолкаю их тебе в горло. Или ты всё-таки хочешь узнать и другой вариант? Мичидзо чувствует жар и холод одновременно, спутанно выдыхая: — Какой, чёрт возьми? Тюрьма? Снова усмешка: — Конечно нет. Ладонь, сжимающая бедро, скользит выше, почти касаясь паха. — Ты не сядешь в тюрьму. Даже больше — ты наконец станешь нормальным человеком. У тебя будет работа, дом и даже возможность отомстить за брата. Тачихару словно окатывают ледяной водой, и дыхание замирает. Что— Дзёно склоняет голову, будто всматриваясь в его лицо, хотя его веки плотно закрыты. — Не удивляйся, я узнал о тебе многое, пока выслеживал. У тебя есть потенциал, и он может раскрыться, если ты примешь моё предложение. Заинтересован? Мичидзо судорожно соображает, не понимая, как он узнал об этом, как умудрился залезть в самое сердце? Ради брата… Неужели он действительно мог бы пойти на сделку с тем, кому так очевидно нельзя доверять? Кто держит нож у его лица и с ехидной усмешкой гладит рукой по внутренней стороне бедра, отчего кожу пронизывает неприятная дрожь от ощущения своего бессилия. Тачихара кривит губы, пытаясь выровнять дыхание и отвлечься от боли в запястье, хрипло шепча: — И что мне нужно сделать? Дзёно сияюще улыбается, резким взмахом переворачивая нож, демонстрируя изогнутую округлую рукоять, поглаживая её пальцами, спрашивая вместо ответа: — Тебе нравится этот нож? Мичидзо хмурится, не понимая, и слышит яд в беглой усмешке, ощущая, как ладонь, терзавшая бедро, крепко ложится ему на пах, сжимая почти до боли, заставляя захрипеть в тщетной попытке отстраниться. Голос смеётся над ним, говоря совершенно серьёзно: — Хочу почувствовать его внутри тебя. Тачихара слышит своё загнанное сердцебиение, неконтролируемо выпаливая: — Хватит, мать твою, это не смешно. Дзёно приставляет рукоять к его дрожащим губам, мягко ведя между ними. — Решать тебе, Тачихара-кун. Если позволишь мне сделать это, то больно почти не будет. Считай это искуплением за всё, что ты натворил и что будет тебе прощено, когда ты вступишь в ряды военной полиции и получишь возможность начать жизнь заново. Но если откажешься, — резкий взмах, и нож переворачивается, прижимаясь лезвием к его рту. — То мне придётся вставить его этой стороной. Хочешь? Липкий ужас, пронизывающий тело, не даёт дышать — Мичидзо больно, он чувствует кровь на своих губах. Голова горит, и в ней бешеным вихрем мечутся мысли, свиваясь в ранящий острый клубок. Он должен что-то сделать, он не может позволить ему— Взгляд судорожно скользит по стенам, падая на дверной проём, на лежащие в нём изувеченные тела. В мозгу вспыхивает мысль — отчаянная, безнадёжная. Шумовая граната. Он должен попробовать — может, он сможет хоть на несколько мгновений его оглушить, дезориентировать, ринуться к выходу и сбежать. Тачихара зажмуривается, зажимая одно ухо не пострадавшей рукой и направляет все силы на использование способности. За спиной Дзёно раздаётся оглушающий хлопок вместе с яркой вспышкой света — в мозгу гудит, но Мичидзо был готов к этому. Он не видит, но ощущает, что его больше не держат, и рывком подаётся вперёд, опираясь на левую руку и оказывается возле двери. С трудом открывает слезящиеся глаза и тут же подскальзывается на луже крови, падая на одно из тел, угодив лицом в липкое месиво внутренних органов. Ужас охватывает с новой силой — он не слышит ничего, кроме звона в ушах, видит тёмные пятна, на автомате вытирая лицо рукавом и кое-как отползая в сторону. Ему нужно бежать, нужно подняться прямо сейчас, нужно выбраться на поверхность. Он должен— В то же мгновение правую руку вновь прошивает невыносимой болью, и он кричит, ударяясь затылком об пол, но не слышит своего голоса. Быстро моргая, он наконец видит — Дзёно стоит прямо над ним, сапогом прижимая сломанное запястье к полу, надавливая с широкой улыбкой. Его губы двигаются, но Мичидзо, оглушённый, не слышит ни единого слова, проклиная себя за беспомощность, за то, что ввязался в это, за то, что его чёртовы родители оказались правы — он не заслуживает жизни и теперь, в руках этого психопата, он не заслуживал даже смерти. Дзёно склоняется, демонстрируя нож, гладя пальцами изогнутую рукоять и вопросительно поднимая брови. Тачихаре чувствует кровь во рту и боль, пронизывающую напряжённые мышцы — если это будет продолжаться, он сойдёт с ума от ужаса, потеряв в себе всё человеческое. Неужели он должен— Шум в ушах не стихает. Он ощущает движение губ, но не слышит своего ответа. Дзёно кивает с удовлетворённой улыбкой, убирая ногу с его запястья и опускаясь рядом на колени. Наклоняется к лицу, опаляя дыханием, что-то шепча, касаясь щеки горячим языком. Мичидзо дурно, ему хочется отключиться, не знать и не чувствовать, как чужие руки ложатся на его ремень, как холодная плитка обжигает бёдра, когда с него рывком спускают штаны и переворачивают на живот. Он ударяется щекой об пол, видя только свет, льющийся по коридору, и тёмные пятна, скачущие в глазах. Он не слышит ничего, даже своего дыхания в бесконечном гуле, сдавливающем мозг. Ощущает, как сзади к нему прикасаются, ведя ладонью от поясницы до ягодиц и разводят их в стороны. Он зажмуривается, в сердце бьётся неутолимое желание перестать существовать, слившись с бесконечной тьмой, в которой не было бы всего этого. Его анус обжигает, и он вздрагивает всем телом, но его крепко держат за пояс, и он чувствует влагу, проникающую внутрь вместе с чужим языком. В горле замирает ком страха и тошноты, а в голове только гул и пульсирующий липкий ужас. Руки безвольно лежат на полу по обе стороны от головы, холодная плитка жжёт лицо и каждый участок кожи, обнажённый ниже пояса. Ему кажется, что это длится бесконечно — словно он тонет, захлёбываясь, но не может никак умереть. Его анус растягивают, проталкивая внутрь пальцы, и его тело напряжённо сдавливает их, причиняя себе только больше боли, но он не может это контролировать. Он ощущает, как другой рукой Дзёно гладит его по бёдрам и по спине, словно пытаясь успокоить. Чёртов больной ублюдок, если бы только Тачихара мог— Пальцы выскальзывают, и он тут же чувствует на их месте что-то другое — широкое, гладкое, плавно проталкиваемое внутрь. Боль сводит мышцы, а к горлу вместе с тошнотой подступают слёзы. Он сглатывает слюну с привкусом крови, рвано дыша, подрагивая всем телом, словно больше ему не принадлежащим. Гул в ушах не даёт услышать собственных вскриков, лишь ощущать, как надрывно вибрирует гортань, как катятся слёзы, как его с силой придавливают к полу, вводя рукоять до основания. «Это станет твоим искуплением» Он чувствует, как рукоять проворачивают внутри него, причиняя ещё больше боли. Пожалуйста, пусть это закончится— В пылающем сознании вдруг всплывает единственная мысль, должная положить конец этому кошмару. Если только он прав, если осталась ещё одна шумовая граната, то— Взорванная на предельно близком расстоянии, она сможет наконец убить его. Не Дзёно. Его самого. И тогда это всё закончится. С трудом дыша, он напрягается, чтобы использовать способность в последний раз, и с облегчением чувствует, как граната, лежащая в кармане одного из трупов, поддаётся и выкатывается на пол, где-то позади него. Одно движение, и она резко оказывается напротив его лица, и он, кривясь от боли, распахивает глаза, чтобы увидеть вспышку света, которая сотрёт всё, кем он был и кем уже не сможет никогда стать. Потому что не заслуживает искупления.