Мой котëнок

Яркий свет золотого прожектора неприятно слепит глаза, когда в очередной раз оказывается направлен на него, — это уже почему-то вошло в привычку: получать аплодисменты и удивленные вздохи от зрителей, слышать завистливые шепотки от соседей и под овации спускаться по красным бархатным ступеням вниз до манежа, где его уже нетерпеливо поджидал иллюзионист, склонившийся перед публикой в низком поклоне. На нём по обыкновению манящие высокие серые чулки, закреплённые кожаными ремнями на бедре, и обтягивающий чёрный костюм с выглаженной до идеала белой рубашкой на груди, рюшками и великолепным красным бантом скрытое горло, в которое хочется впиться. При детальном рассмотрении цепляет взгляд упругая и бледная кожа, и манят глубиной светло-фиолетовые хитрые глаза и иллюзорные задушевные речи, истина же прячется за широкой кошачьей улыбкой — рядом, в его сердце. — Дамы и господа! — Он приковывает к себе жадные взгляды и блистает, словно яркая звезда на одиноком небосводе; говорит медленно и с удовольствием тянет, желая лицезреть горящие нетерпением глаза пришедших гостей; играется с ними, словно кот. Хотя он и правда кот, загадочный и удивительный. — С помощью гостя из зрительного зала, выбранного случайным образом, вы увидите магический трюк с исчезновением от великого иллюзиониста Лини! Прошу тишины. Взмах ладоней действует незамедлительно и успокаивающе, ведь из-под ловких рук вылетают два белоснежных голубя и, танцуя в воздухе некий танец, сплетаясь и кружась, взмывают под купол, превращаясь в цветное конфетти. Трюк завораживает даже привыкшего к подобным неожиданным выходкам спустившегося с амфитеатра юношу: он задумчиво следит за иллюзионистом, а тот незаметно, пока отвлеклись зрители, поворачивается вполоборота и дразняще высовывает язык, подмигивает, точно медленно издевается, и продолжает: — Прошу вас, гость, зайдите в небольшой ящик позади. Ради вашей безопасности, пожалуйста, пригните голову. Говорят, чем выше человек, тем больше у него, хгм, доброе сердце! Ха-ха! — Он многозначительно подмигивает, и зрители непонимающе смеются, недолго, но иногда это до жути раздражает, потому что иллюзионист, бывает, пересекает личную черту. Однако работа — работой; он терпит тесноту и духоту ящика, темнота будто неприятно покалывает, и от шума снаружи накатывает головная боль. У ящика стены потёртые и замшелые, деревянные, от них всегда несло некой краской, от которой кружилась голова при долгом нахождении, например, на всяких репетициях и контрольных выступлениях, словно специально удушала духота; стены тонкие, будто лёгкая картонка, поэтому каждый раз он чувствовал его невесомое и мягкое прикосновение к поверхности, и всегда отвечал тем же, точно их руки сплетались и касались друг друга пальцы. Но подобные мгновения мучительно короткие, и только сладкий, мурлычущий голос остаётся рядом: — Все видели? Он скрылся в этом ящике и уже через десять секунд исчезнет! Прошу обратный отсчёт, дамы и господа. — Наверняка сейчас его лицо озаряла довольная улыбка, скошены были в сторону ящика нежные глаза. А публика шутливо свистела и смеялась, начинала громко хором: — Десять! — Шумят какие-то механизмы под ногами, и легонько подрагивает пол. — Девять! — Темнота лишь сильнее тяготит, и юноша припадает к поверхности ящика, сквозь стены которого чувствуется поглаживание; это успокаивает. — Восемь! — Под ногами внутрь открывается небольшой люк, скрытый поверх красной тканью, такой же, как и на манеже. — Семь! — Лестница ведёт вниз, от неё пешком в гримёрную до окончания представления. — Шесть! — Юноша хватается за холодные и рифлёные прутья и скрывается в таинственном проходе. — Пять! — Исчезает надоедливый шум, и людской счёт стихает; больнее всего терять тянущийся голос иллюзиониста, который щебечет на манеже: — Осталось совсем немного! Медленно идущий юноша знает это место как свои пять пальцев, здесь он гость постоянный; магический трюк с исчезновением тоже не последняя новость, но каждый приходящий ждёт с нетерпением — ему же нравится иногда побыть в центре всеобщего внимания и больше, конечно, оказаться поближе к иллюзионисту, увидеть именно его незаметно скошенный ласковый взгляд и соблазнительно высунутый язык — это до мурашек заводит. Идёт задумчиво по холодным бетонным коридорам: здесь всегда веет одиноким холодом, и по ногам тянет сквозняк; здесь же они могут идти вместе на горящую огнями сцену, потом расходиться разными путями — один блистает посреди подсвеченного прожекторами манежа, второй дожидается среди амфитеатра, не отводя пытливый взгляд от своего Лини. Безумно тянет к нему, и сносит голову, когда другие жадно пялятся на руки, которые на глазах у публики творят чудеса и выделывают нереальные трюки; впиваются взглядом в его утончённую фигуру, обтянутую эластичным чёрным костюмом, и в частности глазеют на завязанный на шее яркий бант. Ревность всегда проедает в нём дыру, жуткую и едкую, и становится паршивым настроение: брови смыкаются над переносицей и появляется складка, опущенные глаза презрительно оглядывают толпу, и копится гнев, который потом, увы, терпит Лини, если, конечно, правда терпит, потому что тот скорее играется, радуется уделяемому вниманию и требует большего — для него обращённые взгляды, словно рай, не важно хотят зрители его или фокусы; для него ревность, что глоток воздуха в одиночном заключении, в котором он хочет задохнуться, такой сладкий и властный. Для иллюзиониста человек, что личная игрушка, которую он зажимает в острых кошачьих когтях и играет с ней до беспамятства; от них получает одобрительные взгляды и аплодисменты, похвалу от невидимых наблюдателей или от него, когда в личной гримёрной тот вальяжно сидит на стуле и медленно хлопает в ладоши, довольно улыбается и медленно щурится, приподнимая уголки губ ещё больше, ведь Лини, этот ненаглядный котик, всегда устраивает приватные представления для него одного. Коридор заканчивается, и наверх ведут бетонные ступени, покрытые бархатными коврами, по которым неспешно ступает юноша, заправляя за ухо выбившуюся из косы золотистую прядь — его волосы точно рожь: такие же шелковистые и лоснистые, на ощупь приятные и нежные. — Отлично, Итэр. — Здесь, в общей гримёрной, откуда отходят коридоры до личных комнат, поправляет завязанный на шее бант и готовится к выходу Линнет — далее по программе исчезает на глазах публики Лини, и после антракта начинается шоу его сестры. — Моя работа незамысловата и проста, — смеется и склоняет голову на бок. — Мне лишь нравится её конец. — Исчезать на глазах публики? — Линнет немногословна и безэмоциональна, словно кукла; вопросы задаёт по надобности, но сейчас, кажется, проявила личный интерес: — Или мой брат? Плечи незаметно вздрагивают, и Итэр пытается сдержать простодушный смех, прикрывая им бушующую ревность, улыбкой с ямочками скрывая серьёзность на лице, сладко-манящим голосом — суровость и ноты собственничества: — Лини нравится всему цирку, кто не приходит — говорит мне это. Твой брат — чудо из чудес, Линнет. — Но внутри разъедает противная желчь, она же окутывает мысли вязкой мерзостью, отчего хочется скорее впиться в тело Лини и стиснуть в объятиях, чтобы огородить от тянущихся к нему похотливых рук и жадных взглядов. — Мне особенно нравится, как он по окончании благодарит весь состав и успевает с ними пропустить по стаканчику. Сколько же в нём сил? — Брат вынослив. — На что Итэр натягивает улыбку. Над манежем, на эстраде, слышится гулкий звон, словно трепещет туго натянутая струна какого-нибудь музыкального инструмента, после смолкает звучащая музыка; через приоткрытую тоненькую занавеску видно, как покрывается густым туманом поверхность арены, и на середину выходит иллюзионист, каждой клеточкой тела наслаждается прикованными взглядами и широко вскидывает руки: — Дамы и господа, антракт! Итэр не дожидается конца — терпению есть предел, и исчезновение Лини для него не секрет, когда тот взмахивает руками и на глазах удивлённой публики обращается в колоду чудесных и красноватых карт с улыбчивой кошачьей мордой на рубашке, под цвет его костюма, что отливают в тумане серебром и опадают, словно осенние листья или пушистый снег зимой; быстро прощается с Линнет и скрывается в освещённом коридоре, довольно напевая под нос какую-то песенку, идёт медленно, потому что хорошее и прекрасное, словно какую-то сладость, хочется оттягивать вечность. «Итэр» — отливающая именная табличка и его комната прямо перед ним, и от предвкушения подрагивают губы, сохнут, будто перед каким-то волнительным и значительным для жизни мероприятием, хотя, может, таковым оно и являлось, потому что Лини для него вся жизнь, котёнок, точно одно из чудес света, такое же драгоценное и великолепное; на него обращены сотни глаз в день, но среди них он всегда выбирает одни: золотистые и томные зрачки — его любимая игрушка, этот пылающий страстью и жаждой владеть взгляд сопровождает каждое представление, словно охраняет своё. Шоу только начинается, по крайней мере для них, и податливая дверь открывается медленно, где с первого взгляда бросается подсвечиваемая лампочками на зеркале его спина, окруженный темнотой он сидит в полном одиночестве на туалетном столе и, скрестив ноги, самодовольно мурлычет: — А вот и мой ненаглядный Итэр. Скучал по своему котёнку? — Улыбка до ушей, словно у чеширского кота из «Алисы в стране чудес»; а похотливый взгляд мечется, точно жажда пожирает изнутри. — Котёнок? — Словно цепями сжимает его желание поиграть и подразнить, чуть-чуть, недолго. — Позволь, Лини, в какой, к чёрту, раз ты перешёл черту? — М-м? Не понравился мой юмор? — Когда Итэр подходит ближе, он уже не может сдержать копившиеся внутри эмоции и влечение — в обтянутом костюме видно всё, и даже появившийся внизу бугорок, руки сами тянутся повиснуть на шее парня, а губы — впиться и поцеловать. Но он продолжает растягивать слова и дрожать от удовольствия, когда юноша приподнимает его за подбородок и приближается к губам — хочешь не хочешь, а договорить нужно: — В следующий раз я на весь цирк объявлю: «Mon copain a une très grosse bite». — Что ты там мурчишь о моём члене на своём французском, котёночек? — Итэр жадно впивается губами и наседает: пусть эти сведённые от напряжения лопатки расслабятся, когда Лини прижмётся телом к холодной поверхности зеркала, пусть отразят хитрые глаза испытываемое им наслаждение, когда юноша оттянет голову за волосы назад и пройдётся жадными поцелуями по острому подбородку. В эти моменты дёргается беспокойно его кадык, и срывается пышный бант — оголённая белоснежная шея покрыта красными следами зубов, которые не зажили с прошлого раза, теперь же новыми поцелуями и покусываниями; Итэр без ума от его нежной и упругой кожи, на которой памятный след держится долго, — но тот и рад увидеть собственную метку, которую иллюзионист даже не старается скрыть от других. И сейчас он посасывает место прошлых укусов и проходит по ним мокрым и горячим языком, как летучая мышь зализывает место, в которое собирается с минуты на минуту впиться, — Итэр похож на неё, так же лижет, потом впивается, оставляя новую кровоточащую красную метку на сладко пахнущей одеколоном коже; Лини от мгновения боли прикусывает губу и выгибается — поджимаются в ботинках пальцы и на руках они пытаются уцепиться за край белоснежного стола или, что лучше, зарыться в золотистые пряди. — Я повторюсь, котёнок, что ты там сказал про мой член? — Итэр говорит без жалости, опускается всё ниже и ниже, пока вся шея не оказывается им исследована — этого мало, и влечение ядовито расползается по крови, отравляя разум и туманя мысли. — Мгх, — Лини сдерживает рвущийся стон, когда сквозь тонкую ткань ощущает прикосновение к соскам — они самые чувствительные, и Итэр давно играется, знает эту область и умело пользуется слабостью. Сорвать одежду хочется на месте, но цирковой костюм всегда был замысловатым и вычурным — иллюзионист сам под цепкий и пытливый взгляд умело расстёгивает пуговицы на белоснежной рубашке, медленно-медленно оголяет грудь и проводит по ней намокшими от слюны кончиками пальцев, дразнит и наблюдает, как кот перед охотой. Его тело цепляет прямыми изгибами и тонкими ключицами, он извивается от нетерпения и демонстрирует обнажённую красоту, не скрывает, что до безумия любит это тело, которым одарила природа, — он охотничий кот, игривый и неподатливый, неукротимый и скрытный. «Итэр, да, ты должен смотреть только на меня!» — он до головокружения любил от него эти жадные взгляды, наверное, потому что боялся сгинуть в одиночестве? Боялся, что мысли съедят его первее, чем он сможет укротить их; что тревожное прошлое посетит его вновь далёкими образами? Итэр же восхвалял и лелеял его любым: хоть с закрытой на ключ, хоть обнажённой до предела душой, любил хитрость и таинственность, обманчивую оболочку, которая прямо на глазах сейчас тает, как воск под горячей и трепещущей свечой. И теперь он соблазнительный и податливый, теперь он жадный и страстный, укротимый поцелуями и покусываниями, от которых болезненно ныла кровоточащая шея, котёнок, беззащитный и ласковый, которого хочется съесть одним взглядом, задушить в объятиях и сжать до хриплых стонов горло — Лини любит острые и захватывающие с головой ощущения, любит новизну и непостоянность. Грудь ласкают губы Итэра, с жаждой язык обводит припухшие от лёгких покусываний затвердевшие соски и сосёт; звуки же подавляются комнатой, как и слабые постанывания Лини, — от удовольствия тот не знает, куда себя деть: грудь вздымается от сбившегося дыхания, а в горле жжёт от сдерживаемых хрипов. Иногда юноша оттягивает нежную кожу, иногда касается его губ так дразняще и нежно, что иллюзионист тянется ещё, глубже, — внутри беспорядок: сплетаются во рту языки и трутся, удушают выходящие наружу сладкие стоны. На груди тоже красные метки, оставленные им поцелуи, которые не хочется стирать, — их хочется выжечь и навсегда оставить возле сердца. А с головой обоих захватывают страстные чувства: зацелован и исследован втянутый живот Лини, от каждого прикосновения он незаметно дёргается и с приятным ощущением начинает всё больше и больше ныть, словно молить о большем, — Итэр же непомерно тянет этот сладкий момент, для него вновь и вновь изучать каждый изгиб великолепного тела не в новинку, этим он приносит наслаждение и себе, и своему котёнку. Юноша и сам дышит сбивчиво, горячим дыханием проходясь по чужому телу до трепетных мурашек, — запах сводит с ума, завораживает и останавливает перейти к главному; бугорок в обтянутом костюме давно стал заметнее, да и Лини больше не пытался сдержать рвущиеся из груди протяжные стоны, их же хочется слушать вечность. — Мой милый котёнок, мой хороший, — Итэр зовёт его ласково, маняще целует в грудь. — Ты прекрасен. Самый лучший и только мой. Терять голову от похвалы привычное дело для иллюзиониста, как и терять контроль над собой и телом в момент, когда пальцы Итэра расстёгивают тоненькую и незаметную змейку на шортах, и горячие от посасываний губы касаются выпирающего через боксёры члена — Лини судорожно вскидывает голову и выдыхает, с губ срываются тихие стоны и имя, которое в эти моменты звучит совсем иначе, не как во время выступлений или репетиций. — Итэр… мхг! — От поцелуев он тает, и со временем всё больше и больше обнажается не только его тело, но и подлинная натура — беспредельно жадная и одинокая, возможно, даже немного мазохистическая, но кто не лишен этой доли? Прежде чем перейти к главному юноша замирает, взгляд цепляет не убранная со стола косметика, которую Лини просто отодвинул на край, в частности чёрный глянцевый тюбик помады, который одиноко стоял среди других прозрачных флаконов, теней и красок для грима — иллюзионист часто поправлял сценический макияж прямо здесь, приводил в порядок и укладывал растрёпанные волосы, словно ничего до этого не происходило, выходил вновь на публику и блистал перед всеми. Сейчас эта помада в грязных фантазиях Итэра нашла иное применение, и воплощение их в реальность лишь вопрос времени. — Котёнок, не могли бы мы оставить эти прелюдии? — шепчет соблазнительно, что Лини теряет голову и мурчит от этого низкого голоса. Иллюзионист послушный и ласковый; совсем не сопротивляется, когда Итэр прижимает его оголённую и напряжённую спину ладонью, и живот трётся о холодную поверхность стола — юноша же нависает над ним, оставляет видные следы на лопатках и беспорядочными, но страстными поцелуями покрывает всю спину, свободной рукой поддевая неподатливую ткань шорт и опуская их до колен. Глаза же, такие золотистые и сверкающие зверской похотью от ламп на зеркале, следят за каждым телодвижением Лини: как от покусываний кожи он вскидывает голову и постанывает от боли, как дёргается на искусанной шее кадык и как сильно тот жмётся к освежающей поверхности стола, пока его тело горит и покрывается трепещущими мурашками, и словно в бреду путаются мысли. Как у иллюзиониста в шляпе прячется кот, так и у Итэра в кармане на каждое представление — презерватив, а в ящике стола давно уже припрятана наполовину использованная смазка; руки юноши скользят по выпирающему позвоночнику и замирают возле шеи, которую так и хочется сжать или вновь впиться на старое место с новой силой — но дикий охотничий кот не позволяет; дикий и охотничий кот с жадностью трётся о пах парня, облизывает пересохшие и искусанные от боли губы и тянет хитрым голоском: — Тебе и самому не терпится вставить? — Ты доведёшь. — Итэр всё же легонько сжимает его шею. — Посмотри на себя, котёнок, разве от этого раскрасневшегося лица и издаваемых тобой стонов не заведёшься? — Я знаю, что сексуален. — Издаваемый им смех завораживает не меньше сладострастных стонов — такой озорной и сиплый, что Итэр не может сдержать желание, держащееся на слабой и рвущейся с каждой секундой нитью в его голове. — Также прекрасно осведомлен, насколько сводит тебя с ума моё прекрасное тело. — Да. Ты великолепен, мой котёночек. — Итэр оставляет опьяняющий поцелуй в уголках его губ. Лини любит погрубее и на всю длину; любит изнывать от болезненных и быстрых толчков и молить о большем, до безумия обожает, когда в процессе Итэр шепчет похвалу или грязные, но заводящие слова о том, что его котик-извращенец, принадлежит только-только ему — сейчас ситуация похожа: измазанные в прохладной смазке пальцы скользят внутри ануса с тихим хлюпаньем, он выдавил слишком много, и часть охлаждающей жидкости, от которой мелко дрожит тело, стекает по оголённым бёдрам иллюзиониста. Он не перестает его удивлять, то, как реагирует тело, когда проталкиваются только два пальца — безумно: он мурчит и стонет, до какого-то головокружения его захватывает порыв удовольствия и, юноша знает что в определённой точке он просто потеряет голову от наслаждения; тело уже покрыто мурашками, и зеркало, в которое он смотрит так нежно и соблазнительно пытается растянуть губы в изящной улыбке, запотело от протяжных стонов. Ноги уже покрываются сладострастной дрожью, и невыносимо жжёт в груди бьющееся с пронзительной скоростью сердце — это Итэр слышит по глухим ударам. Он и сам понимает прекрасно, что испытывает котёнок: сжимается внутри и съеживается, когда юноша вынимает намокшие от смазки пальцы, и каждая мышца в его теле напряжена, она трепещет от удовольствия и накатываемой с головой эйфории, когда гладкая головка члена трётся об упругие и белоснежные ягодицы. Он не спешит вставлять и хочет подольше видеть манящее отражение в подсвечиваемом зеркале, его бегающие от нетерпения и предвкушения глаза, детальнее рассмотреть дрожащие от боли ресницы, когда он вновь оставляет укус на вздрагивающих и пылающих плечах, и расползается кровавый след от зубов, и ещё больше хочет услышать мольбы, такие протяжные и ласкающие слух: — Ит-э-эр, солнце, — тихо постанывает для привлечения внимания и поворачивает голову вполоборота. — Ведь горишь от желания войти. Так поч-е-ему медлишь? Однако рука юноши зажимает его волосы на макушке, и бегающие нежно-фиолетовые глазёнки замирают на приближённом лице, губы которого растянуты в ухмылке, а золотистые глаза скошены в сторону губной помады в глянцевом тюбике; Итэр нежно прикусывает край покрасневшего от смущения и сладостного трепета уха и посасывает его, после чего шёпотом сообщает: — Поиграемся, котёнок, за твою любимую похвалу? Он входит грубо, резко и без промедления, отчего внутри всё пульсирует, и будто органы пронзает кинжалом — чувствуется, как Лини весь пылает и сжимается, как от ноющей внизу боли дрожат его ноги, от дикой и невыносимой — срывает голову, от животной и жадной — разрастается чувство наполненности; бушует по сосудам кровь и разливается бурным потоком, как и наслаждение, что с дофамином выбрасывается в организм. Его щеки левой рукой юноша сжимает властно, направляет наполненный страстью и животной похотью туманный взгляд на зеркало, а сам свободной рукой стаскивает с тюбика помады крышку — она ярко-красная, стойкая и такая заметная, что Итэр довольно мурлычет себе под нос и поворачивает податливую голову возлюбленного к себе, криво и неровно, сильнее давя на помаду, наносит на его приоткрытые губы. — От такого тебя любой мужчина сойдет с ума, ты знал? — хитрит юноша и впивается губами в его губы; со смазанной помадой Лини выглядит ещё сексуальней, ещё больше и ещё сильнее разрастается желание подразнить. — Они все смотрят на тебя и восхваляют, желают тебя и твоё изящное тело. Моего прекрасного Лини. — Красный след от помады теперь покрывает щеки — Итэр целует беспорядочно, точно желает полностью завладеть телом. — Ты великолепен, котёнок. Как жаль, что они не знают, кому ты принадлежишь, ведь так? Толчок прерывает все связные мысли в голове иллюзиониста, пронизывающая до костей боль отрезвляет от пьянящего наслаждения, и всё хорошее будто в один миг заканчивается, чтобы начаться заново — это замкнутый круг наслаждения, когда Итэр вбивается во всю длину и выходит до головки, толкается внутрь со зверской силой и покрывает долгими и упоительными поцелуями лопатки; впалый живот Лини двигается в такт судорожным вздохам и вырывающимся из оков груди стонам, они же слышны на всю комнату и заглушаются стенами и пальцами юноши, которые тот зажимает во рту вместе с языком — они мокрые и горячие, покрыты слюной и овеяны дыханием. — Так кто же хозяин этого скрытного и загадочного котёнка? — Итэр тоже может похвастать выносливостью; входит вновь до основания, и слух ласкают надрывные и громкие стоны — Лини сходит с ума от давящей боли и задыхается, пытается насадиться на член и вобрать глубже, почувствовать внутри пульсирующий и словно горящий огнём орган. — Мой мальчик, — приказным тоном тянет он и ждёт ответа, — любимый Лини. — Итэр… ах! — Толчок не даёт собраться с мыслями, и делает это юноша будто специально, забавляется и играется. — Итэр…! — Умница. — он хвалит и вбивается вновь, берёт определённый темп и наслаждается ответными стонами. Его тело так содрогается от каждого толчка, трясётся от сладостной боли, к которой он постепенно привыкает, — теперь это захватывает с головой, и безумные эмоции вырываются наружу; Лини обнажает всего себя: похотливого и гнусного, когда мольбами и стонами просит о большем, когда через зеркало затуманенным блаженством взглядом смотрит на Итэра и облизывается, и тут же изо рта вылетает очередной протяжный стон боли и удовольствия; развратного и обличённого, когда сквозь всхлипы и выступившие на краю глаз слёзы просит о похвале: — Итэр… солнце, я ведь хороший котёнок? — ногтями скребёт по поверхности, пытаясь уцепиться за что-то; разбросаны давно по полу и разбиты некоторые косметические средства, но он не обращает на это внимания, продолжая прерывисто умолять: — Хороший, сладкий и самый лучший? Но его щёки оказываются зажаты вновь, и искушённый и рассеянный взгляд Лини теперь прикован к самому себе: через зеркальную поверхность, на той стороне, на него смотрит расслабленное и покрытое смущённым румянцем на щеках и мочках ушей лицо; не мигающие глаза следят за ним, как и дрожащие от боли ресницы, и вздымаются от тяжёлого дыхания крылья носа; смазанная помада смотрится соблазнительно, он и сам проворно обводит сведённые уточкой губы взглядом, и манит своим видом искусанная и покрытая красными пятнами шея, точно бордовыми поцелуями щека. Вид жалкий и в то же время приятный, и вместе со стонами удовольствия из его груди вырываются удовлетворительные мурлыкания — дикий и охотничий кот, который стал послушным и ласковым домашним котёнком до безумия наслаждается собой и процессом. Два в одном, получается? — Самый-самый лучший в мире. — Итэр увеличивает темп, и развратные звуки хлюпанья, и глухие удары теперь сильнее ласкают слух; представление пора заканчивать — кровь давно пульсирует в члене, приливаемая с головокружительным оргазмом, и чувствуется внутри жар. Кончает юноша внутрь под сладостный и последний на сегодняшний день полувздох-полустон, — если тот только не соизволит потом простонать или промурчать ему на ухо в знак благодарности, — когда уставший и удовлетворённый Лини без сил припадает к столу и с дрожащими ногами пытается удержаться, пока белесая сперма вперемешку со смазкой стекает по оголённым бёдрам; он сам кончил чуть раньше него, испачкав белоснежные шкафчики с косметикой и личными вещами, но Итэр за это совсем не ругает, только нежно-нежно проходит по содрогающимся от боли лопаткам и подбирается к искусанной шее, зализывая новые оставленные им метки, потом же целует в щеку, и ласково и любовно оставляет горячий поцелуй на перепачканных в помаде губах. — Ты хорошо поработал сегодня, мой котёнок, — шёпот слышится близко, но иллюзионист будто без сознания: прерывисто дышит и падает в его объятия, когда совсем кончаются силы. — Мой Лини.