(when facing) the things we turn away from

К пятнице фингал Сугуру уже почти исчез, и под глазом остался только уродливый тускло-синеватый оттенок. Ему пришлось уверять всех своих учителей, что его не бил отчим, и это каждый раз было утомительно и неловко. К слову о Рене, они всю неделю были не в лучших отношениях. Мать все еще предпринимала тщетные попытки завести разговор, но Сугуру обычно отвечал простым кивком или вздохом. Дело не в том, что он не хотел говорить с ней. Дело в том, что Сугуру знал, что сначала должен извиниться, а для того, чтобы сделать это прямо сейчас, он был слишком упрям. Но именно Сатору беспокоил его больше всего. Не странные взгляды, которые бросали на него в школе. Не чувство вины, которое Сугуру испытывал по поводу ссоры с матерью. Не то, как Рен сверкал на него глазами из-за ссоры с матерью. И даже не напряженное молчание парня-жука, которое медленно нарастало, просто выжидая подходящего момента, чтобы снова вскипеть. Он беспокоился о Сатору. Тот совсем не говорил о Мэй, ограничиваясь кратким «у нее все хорошо», чего Сугуру было совершенно недостаточно. Почти казалось, будто бы их разговора в прошлые выходные и не было. С тех пор прошла почти целая неделя, а побочные эффекты все еще не давали Сугуру покоя, как постоянная простуда. В тот вечер Сатору сказал много неприятных вещей, к обсуждению которых больше не возвращался. Все эти мысли преследовали Сугуру всю неделю, истощая его с каждым мгновением бодрствования всё больше. Такие мысли все еще заполняли его голову, когда команда, спотыкаясь, возвращалась с тренировки по баскетболу пятничным вечером. Легкие Сугуру все еще горели от бега, и когда он увидел цивик Сатору в самом дальнем конце парковки, он не смог удержаться от разочарованного стона. — Мы обязаны пойти сегодня вечером на футбольный матч, Сугу, — сказал Сатору, стоявший рядом с ним, совершенно невозмутимый. — Это последний домашний матч в этом году. — Нет, — произнес Сугуру, переставляя одну ногу за другой. — Я устал, и мне завтра на работу. — Ты всегда устаешь, — пожаловался Сатору. — Ты ведь пожалеешь о том, что не пошел со мной. — Это угроза? Сатору рассмеялся, идя спиной вперед через пустую парковку и смотря на Сугуру. — Определенно. — И что ты сделаешь, Сатору? — спросил Сугуру, приваливаясь к пассажирской двери. — Убьешь меня? — Да. Я убью тебя и глазом не моргнув, если сегодня вечером ты не пойдешь со мной на матч, — сказал он, открывая машину. Сугуру не видел его лица, но по голосу понял, что тот улыбается. — Видимо, у меня нет выбора, — сказал Сугуру, будто бы принимая поражение. — Я пойду, но если к концу первого тайма мне станет совсем скучно, мы уйдем. Понял? — Отлично, — сказал Сатору. — Обещаю, тебе не будет скучно. . . . Сугуру никогда в жизни не было настолько скучно. — Эй, Сугу? — Что? — пробубнил он, искоса поглядывая на Сатору. До конца первого тайма было всего ничего, но ни одна из команд не набрала ни единого очка. По какой-то идиотской причине все студенты настояли на том, чтобы стоять на протяжении всей игры. Они вдвоем оказались в самом центре, окруженные множеством товарищей по баскетбольной команде. Сугуру логично предположил, что благодарить за это надо бессмертную популярность Сатору. — Сыграй со мной в игру, — сказал Сатору. — Все твои игры дурацкие. — А вот и нет. Сугуру сделал длинный, глубокий вдох, и осенний холодок прочистил его легкие. Обещанная необратимость зимы витала в воздухе, словно под яркими люминесцентными лампами. — И что же это тогда за игра? — Угадай, о каком числе я думаю. Сугуру сверкнул глазами, его плечо слегка коснулось плеча Сатору. — Нет. — Да. О каком числе я думаю? — со смехом спросил он. — Дай мне хотя бы примерный диапазон. — От одного до ста. Сугуру молчал, глядя на футбольное поле, но не обращая на него внимания. Раздались резкие свистки, и зрители зааплодировали, но Сугуру уже перестал понимать, что там происходит. — Двадцать три, — сказал он, вспомнив баскетбольный номер Сатору. — Больше, — произнес тот. — Пятьдесят? Очередной свисток, и на этот раз неодобрительно засвистела уже толпа. — Больше, — сказал Сатору, свистя вместе с ними. — Сто. — Меньше. Сугуру пристально посмотрел на него. — Надеюсь, это не шестьдесят девять. — Может, я и незрелый, но не настолько. Сугуру помолчал. — Тогда шестьдесят восемь. — Больше, — произнес Сатору. Сугуру вздохнул, улыбаясь про себя. — Семьдесят. Сатору застонал, прислоняясь к плечу Сугуру. — Меньше. — Так это все-таки шестьдесят девять, — сказал Сугуру, толкая Сатору локтем под ребро. — Это правда. Прости, Сугу, — со смехом подтвердил тот. — Поверить не могу, что ты соврал мне. — Да, — ласково сказал Сатору. — Я соврал. Время на табло истекло, четыре нуля замигали под громкий сигнал тревоги. Только когда команда скрылась в раздевалке, ученики, наконец, сели. Сугуру наблюдал за тем, как группа людей прогуливалась по стадиону, вспоминая то утро, когда он фотографировал Сатору на тренировке. Это воспоминание заставило его улыбнуться. — Эй, Сатору? — Да? — Пошли уже домой, — произнес Сугуру, хватая его за предплечье. — Это скука смертная. Никто из нас не разбирается в футболе. — Я пытаюсь понять, — сказал Сатору в свою защиту. Сугуру неодобрительно вглянул на него. — Давай пойдем посмотрим фильм или типа того. Сатору задумался, цепляясь за местами сколотую деревянную скамью. — Может, нам лучше вместо этого сходить к пруду? — спросил он. Сугуру открыл было рот, чтобы решительно возразить, но Сатору перебил его. — Прежде чем ты скажешь «нет», я хочу, чтобы ты вспомнил, как было весело, когда мы пробрались в городской бассейн. Я знаю, тебе понравилось, так что даже не пытайся это отрицать. — И что мы будем делать около пруда? — спросил Сугуру, стараясь говорить тише. Если бы остальные услышали, куда они направляются, они либо захотели бы присоединиться, либо пустили бы какой-нибудь отвратительный слух, который только поддержал бы парень-жук, как только он пронюхал бы об этом. И почему, черт возьми, Сугуру все еще думал о парне-жуке? Все это было так глупо… — Можно поговорить, поплавать, поиграть в «Правду или действие», ты можешь угадывать, о каком числе я думаю и какое слово я пишу у тебя на спине… Честно говоря, Сугу, ты мог бы и включить воображение, — сказал Сатору, пожимая плечами. Сугуру не хотел включать свое воображение. Оно часто заводило его не туда, вызывая либо сильнейший приступ тревоги, либо кризис идентичности, но он никогда бы вслух не сказал этого ни Сатору, ни кому-то другому, раз уж на то пошло. — Поплавать. В какой вселенной я бы пошел купаться в этом мерзком пруду? — В этой вселенной, — сказал Сатору, шаркая ногами по куче конфетти на трибуне. — Он не такой уж и мерзкий. Наверняка там уже даже нет водорослей. — Интересно, почему так? — нарочито задумчиво произнес Сугуру. — Ах, да, потому что там охуеть как холодно. Сатору улыбнулся, вздыхая. — Но ты хоть спустишься к пруду со мной? Разве ты не хочешь хоть раз побывать там ночью? Сугуру искренне не понимал, почему Сатору так настойчиво туда стремился. Все-таки, пруд был проклят. Никто никогда туда не спускался. Никогда. Ходили слухи, что около этого пруда несколько десятков лет назад кого-то убили, но Сугуру был почти на сто процентов уверен, что это выдумка. Так или иначе, это было дурной приметой. — Чего молчишь, Сугу? — спросил Сатору. — Боишься? — Нет, — заверил Сугуру. — И все же… что, если нас проклянут или типа того? — Это обычный искусственный пруд, большую часть года покрытый водорослями. Все эти слухи о проклятии — полная чушь. — Ну тогда, ладно. — В любом случае, это прямо за футбольным полем, так что даже проскользнуть мимо дежурных будет не так уж и сложно… Погоди-ка, ты что, сказал «ладно»? — Ладно. Я пойду. Но купаться не будем, и тебе лучше придумать игру получше, чем «О Каком Числе Я Думаю?» — сказал Сугуру, смеясь над шоком на лице Сатору. — Да, Сугу. Я придумаю самую лучшую игру из всех, что когда-либо там проводили, — произнес Сатору, вставая. Сугуру последовал за ним, не в силах стереть улыбку со своего лица. Он хотел пойти с Сатору, несмотря на риск быть пойманным. Когда они поднимались по бесконечным ступенькам стадиона к выходу, в нос Сугуру ударил откуда-то взявшийся запах сигарет, хотя на территории школы курение было строго запрещено. Прокравшись через студенческую парковку и спустившись с расположенного рядом холма, они прошли по туннелю из сосен к пруду. От резкого аромата сосен у Сугуру слегка разболелась голова. Сатору шел впереди, Сугуру наблюдал за ним, и его дыхание облачком вырывалось на холодный воздух. — Почему ты захотел пойти к пруду, Сатору? — спросил он. — Мы же ходили туда, когда были первогодками. Разве тебе не хватило? — Во-первых, мы ходили туда днём. Что в этом прикольного? — сказал Сатору, замедляя шаг, чтобы идти бок о бок с Сугуру. — Во-вторых, когда мы только туда пришли, мы увидели медведя, помнишь? Сугуру закатил глаза. — Не было там никакого медведя. Думаю, ты просто испугался и искал предлог, чтобы уйти. — Там был медведь. Может, ты его не видел, но он там был. Сугуру рассмеялся, прислушиваясь к тому, как они шагают по гравию. Где-то вдалеке зааплодировала толпа. Перерыв, должно быть, уже закончился. — Мне кажется, это была тень, и ты просто драматизируешь. — Из нас двоих драматизируешь обычно ты, — ответил тот, ухмыляясь. Желтоватая луна и далекие огни стадиона освещали лицо Сатору, отражаясь в его голубых глазах именно так, как нужно. Он засунул руки в карманы пиджака, пиная камешки вниз по склону. Сугуру наблюдал, как они катятся, оседая в грязной луже на дне. — О каком числе я думаю, Сатору? — спросил он, когда они дошли до конца покрытой гравием дороги и зашагали через тренировочное поле. — Шестьдесят девять? — Меньше, — протянул Сугуру, закатывая глаза. — Один. — Больше. — Двадцать два? — назвал Сатору баскетбольный номер Сугуру. — Меньше. — Уф, я уж думал, что угадал, — вздохнул Сатору. Когда они оказались на лесистой тропе, свист и одобрительные возгласы толпы стихли. — Тринадцать? — Меньше. — Господи, какая же это отстойная игра, — пожаловался он, запрокинув голову к небу. Сугуру проследил за направлением его взгляда и увидел, как над ними замигали звезды. — Ты сам это придумал. Давай угадывай. Уверен, в конце концов у тебя получится. — Ладно… Семь. — Меньше. — Три? — Больше. — Просто скажи уже. Я больше не могу, — недовольно проговорил Сатору, его голос смешивался с тихим стрекотанием сверчков. — Я загадал «шесть», — со смехом сказал Сугуру, когда они вышли на поляну. Его глаза наконец привыкли к темноте, и он смог разглядеть пруд и окружающие его деревья. Этот пейзаж был залит желтым лунным светом, и Сугуру пожалел, что не взял с собой фотоаппарат. — Почему? — спросил Сатору, застонав. – Оно никак не связано ни с нами, ни с поп-культурой. Сугуру улыбнулся. — Не знаю, — ответил он. — Просто это число больше всего ассоциируется у меня с тобой. Сатору хмыкнул, приподняв брови. — Не знаю почему, но это очень приятный комплимент, Сугу. Спасибо. — Не за что, — сказал он, смеясь. — Мне нравится ассоциировать рандомные вещи с людьми. Это весело. Сатору на мгновение замолчал, о чем-то размышляя. — Если я — это шесть, то ты — семь, — выдал он, усаживаясь на траву со скрещенными ногами. — Ты что-то большее, чем я, но только на единицу, потому что мы должны быть соседними числами. Сугуру последовал за ним, почувствовав прохладу земли сквозь джинсы. Он все еще слышал отдаленный шум толпы, но его заглушало журчание воды и шелест листьев на ветру. Сугуру лежал на спине, наблюдая за звездами сквозь кроны деревьев. Листья почти опали, а голые ветви тянулись к нему, словно руки отчаявшихся людей. — Если бы я был цветом, то каким? — спросил он. Сатору вздохнул, на мгновение замерев. — Сначала я хотел сказать, что темно-синим, но я все-таки думаю, что ты глубокий алый. — Почему ты так думаешь? — Даже не спрашивай, — сказал он, смеясь. — Просто так, ладно? — Ну скажи, — настаивал Сугуру, ложась на бок, лицом к Сатору. — Я хочу знать. Сатору снова вздохнул, на этот раз более драматично. — Ты бархат. Алый бархат, и я не могу придумать никакого другого способа объяснить это, — сказал он, и наступила напряженная пауза, прежде чем он продолжил. — Ты мой любимый цвет, Сугу. Сугуру знал, что за этими словами кроется нечто большее. Гораздо, гораздо больше. Это заставило грудь Сугуру сжаться и разжаться, в ней нарастало опасное давление. — Ты светло-голубой, Сатору, — в ответ проговорил он, изо всех сил стараясь не обращать внимания на это чувство. — Каждый раз, когда я слышу, как ты смеешься, я вижу это. Сатору повернулся к нему лицом, и его взгляд смягчился. — Наверное, это лучшее, что мне когда-либо говорили. Сугуру рассмеялся, надеясь, что Сатору не заметит, как покраснели его щеки. — В этом светло-голубом ещё есть золото. Что-то вроде вкраплений золотых блесток. Улыбка Сатору стала шире, светло-голубое свечение волнами исходило от него. — Мне нравится, как работает твое мышление. Оно прекрасно, — сказал он, и в его голосе зазвенели золотые нотки. — Хотел бы я услышать твои мысли. — Поверь, ты этого не хочешь, — произнес Сугуру. — Большую часть времени я сам хотел бы не слышать их. Сатору помолчал несколько секунд, усилившийся ветерок сдувал его волосы со лба. — Сугуру? — Да? — пробормотал он, его сердце трепетало. — Прости, что рассказал тебе тогда все это. Про родителей, — Сатору сделал паузу, и в его глазах промелькнула редкая тревога. — Мне кажется, я напугал тебя. Я понял это по твоему лицу… — Ты меня не напугал, — быстро сказал Сугуру. — Обещаю. Я просто волнуюсь за тебя. — Но я не хочу, чтобы ты волновался за меня, — произнес Сатору, разочарованно выдохнув. — Я не хочу, чтобы вообще кто-то волновался за меня, но особенно ты. — Почему? — прошептал Сугуру. — Ты много значишь для меня, — сказал Сатору, и это прозвучало так, словно он собирался сказать это уже очень давно. — Я хочу быть глотком свежего воздуха для тебя, Сугу. Я хочу оставаться светло-голубым, а не выцветать, становясь другим цветом. Тем, который тебе больше не нужен. Это было так, как будто Сатору вырвал из груди собственное сердце и протянул его на ладонях. Сугуру бережно взял его, весь перепачкавшись кровью. Он бы сделал все, что угодно, лишь бы оно продолжало биться. — Ты родился светло-голубым цветом, — заявил Сугуру. — Это врожденное. Не думаю, что это когда-нибудь изменится. — Но что если это вдруг случится? — спросил Сатору. — Я боюсь потерять себя, Сугу. А я уже близок к этому. Очень близок. Сугуру не знал, что сказать. Ничего из того, что приходило ему в голову, не казалось достаточно хорошим, чтобы произнести это вслух, поэтому он потянулся своей рукой к руке Сатору. С губ Сугуру сорвался тихий вздох, когда их кожа соприкоснулась, а пальцы сплелись. Сугуру осторожно провел большим пальцем по руке Сатору, и у него перехватило дыхание. — Ничего, если я подержу тебя за руку? — спросил Сугуру почти шепотом. — Я должен был сначала спросить. Сатору сжал его руку в ответ, покачав головой. — Тебе никогда не нужно спрашивать, — сказал он. — Каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, я вижу алый цвет, и от этого мне становится лучше. Приятно. Так приятно. Мысли Сугуру метались, а вспышки светло-голубого ослепляли его. Сатору был прав. Это было так приятно. Ему было интересно, каково это — прижиматься грудью к груди Сатору. Не прикасаться друг к другу сквозь тонкие хлопковые футболки, а быть кожа к коже, чтобы сердца бились в таком знакомом исступлённом ритме. Он хотел касаться Сатору еще больше. Помехи светло-голубого цвета жужжали у него в ушах всякий раз, когда они соприкасались, поражая его до кончиков пальцев ног. Всё ощущалось как Сатору, звучало как он, было на вкус как он, всё и было им. Это потрясло Сугуру настолько, что он почти отпустил руку Сатору. — Сугу, ты не дышишь, — прошептал тот. — Я сказал что-то не так? — Нет, — сказал Сугуру. — Конечно, нет.