(when facing) the things we turn away from

На Тринадцатой улице устраивали праздничную вечеринку, но они решили не идти, отдав предпочтение просмотру фильмов дома у Сатору. Сквозь темноту направляясь к дому друга, Сугуру гадал, как пройдёт этот вечер. Учитывая вчерашние события, ему казалось глупым рассчитывать на что-то нормальное. Чем дольше он думал о ссоре с Сатору, тем хуже ему становилось. Из-за адреналина, ударившего в голову той ночью, воспоминания резали больнее: каждое пропитанное ненавистью слово, вылетевшее изо рта Сатору, эхом раздавалось в ушах раз за разом. Сугуру хотел бы не обращать на это внимания, но даже громкая музыка в наушниках не могла полностью заглушить поток мыслей. Но было бессмысленно так много думать о том, что уже прошло, особенно теперь, когда дом Сатору был всего в квартале отсюда. Сугуру считал каждый свой шаг, каждый свой вдох, каждый такт музыки, считал и считал, пока крыльцо не оказалось прямо перед ним. Сугуру позвонил в дверь. Всё вокруг выглядело точно так же, как и прежде, и он услышал тихий перезвон китайских колокольчиков на ветру. Казалось, что теперь, когда матери Сатору не стало, всё здесь будет по-другому, однако на деле совсем ничего не изменилось, будто бы она сама вот-вот откроет перед Сугуру входную дверь. Вместо этого на пороге оказался Сатору, взгляд которого стал несколько менее напряженным, как только Сугуру вошел внутрь. — Я хотел прибраться, но забыл, — сказал он, аккуратно закрывая за ним дверь. Сугуру осмотрел гостиную, по пути переступая через две пары ботинок Сатору. — Я прямо уверен, что ты очень хотел. — Да нет на самом деле, — со смехом признался тот. — Это я так уж сказал. Сатору плюхнулся на диван и включил телевизор. Он уже приготовил попкорн, и его рука неосознанно потянулась к огромной миске на приставном столике. — Но я знал, что лёгкий бардак ты переживешь. Сугуру улыбнулся и сел рядом, потянувшись через его колени за горстью попкорна. — Меня всё более чем устраивает, — сказал он, вдруг понимая, что он не шутил с Сатору почти три недели. В груди приятно щекотало, к нему будто бы возвращались маленькие частички Сатору, снова медленно складываясь в одно целое. Сатору замер, и рука с попкорном остановилась на полпути ко рту. Он отложил его и вздохнул, глядя на Сугуру. Чувство вины и боль поблескивали в глубине его глаз. Он явно что-то хотел сказать, но Сугуру боялся это услышать, особенно если это были извинения. — Сатору? — позвал он, заметив легкую дрожь в собственных руках. — Всё в порядке? Это именно то, к чему Сугуру нужно было готовиться по дороге сюда, вместо того чтобы заглушать опасения любимыми инди-рок песнями Сатору. Нужно было придумать план, составить список того, что можно сказать или сделать в ответ на каждое слово, которое гипотетически может произнести Сатору… Сатору сцепил руки, выводя Сугуру из размышлений. — Я просто… — произнес он, сделав нервную паузу. — Я просто хотел поговорить о вчерашнем. До того, как… Ну, знаешь. Пока мы не закрыли на это глаза и просто не залепили случившееся пластырем. Сугуру подавил крики в своей голове на время, которого хватило, чтобы произнести что-то в ответ. — Что насчёт вчерашнего? — Мне сложно простить себя, Сугу, — признался он. — Ты ведь это знаешь. Просто… Я хотел убедиться, что ты не заставляешь себя проводить со мной время, если тебе некомфортно. — Всё хорошо, — заверил Сугуру, пытаясь убедить в этом и себя. — Последние три недели я всё хотел общаться с тобой, как раньше, поэтому сейчас, если честно, я даже чувствую облегчение. — Я не должен был использовать тебя так, понимаешь? Я приходил к тебе, чтобы просто поспать в твоей кровати, делая вид, что тебя даже не существует. В твоём же доме, — сказал Сатору, потирая ладони о спортивки. — Я не знал, куда себя деть, и я… Я все ещё понятия не имею. — Я не это имел в виду, — объяснил Сугуру, уже сожалея о своих словах. — Я только хотел сказать, что скучал по тебе, а не то, что ты использовал меня… — Но я правда использовал тебя, — перебил Сатору. — И мне не стоило. — Даже если так, всё нормально, — сказал Сугуру, встречая взглядом голубые глаза. — Я не против. — Ты должен быть против. — Но нет, — отчётливо проговорил он. Может, Сатору и сделал ему больно, но это не имело значения. Они перестанут общаться, только если Сатору когда-нибудь сам уйдёт. Никак иначе. — Я вообще не против, и я понял это только после того, как ты разозлился. — То, что я сказал в раздевалке, было неправдой. — Правдой. Иначе почему бы ты сказал это? — Я пытался тебя оттолкнуть, потому что, как мне казалось, тебе будет куда лучше, если я не буду постоянно душить тебя, — произнес он, вздыхая. — Но не мне решать, да? Сугуру сжал кулаки, понимая, что Сатору нужен ему слишком сильно. Он цеплялся за каждый добрый жест, каждое лёгкое прикосновение и за каждое случайное проявление привязанности. Он дорожил каждым моментом близости, зацикливаясь на них, пока не воссоздаст в своём воображении: шея горит от фантомного прикосновения Сатору, в ушах звенит при воспоминании о его голосе, зубы ноют от сладости его клубничных леденцов. Сейчас, когда после нескольких недель, проведенных без Сатору, тот снова заполнил все его чувства, у Сугуру словно почву из-под ног выбили. Но тело помнило приятную и такую знакомую одержимость. — Твоей мамы больше нет, — мягко сказал он, и в доме стало сыро от тяжести её отсутствия. — И мне жаль, что я притворялся, что всё в порядке, когда на самом деле это не так. Сатору вздохнул, переступая ногами в носках по ковру. — Дамба рухнула, Сугу, — он помолчал, будто бы источая тусклую серую дымку. — Думаю, со мной всё будет нормально. Сугуру позволил этим словам проникнуть в пространство между ними: буквы и фразы, как одеялом, обернулись вокруг них двоих. Он искал в глазах Сатору ложь, но не нашёл, вместо этого увидев горе в чистейшей форме. — Сатору, можно спрошу кое-что? Он поджал губы. — Да, но мне страшно. Сугуру ухмыльнулся, закидывая ногу на ногу. Он попытался выставить всё за очередную их игру, но этот вопрос был чем-то гораздо большим для него. — Если бы мы больше никогда не увидели друг друга после сегодняшнего дня, что бы ты делал? Глаза Сатору расширились от боли и непонимания. — Глупый вопрос, — сказал он, уставившись на свои руки. — Почему ты вообще спрашиваешь? — Просто ответь, — настаивал Сугуру. Желание узнать ответ было сильнее напряженности между ними. — Я не знаю, что бы я делал. — Должно же у тебя быть хоть какое-то представление. Лицо Сатору вытянулось, серость всё ещё проступала на коже. — Я знаю, что ты бы делал. Сугуру приподнял бровь. — И что же? — спросил он с любопытством. Что бы Сатору ни сказал, Сугуру знал правду. Если бы у него не было Сатору, он был бы одинок, вероятно, до конца своих дней. Он бы хотел быть в одиночестве, если не с Сатору. — Ты бы продолжил жить, нашёл бы новых друзей, влюбился бы в кого-то, — сказал тот дрожащим голосом. — И однажды ты бы прошёл мимо меня на улице, на мгновение пересёкся бы со мной взглядом и пошёл бы дальше своей дорогой, а между нами без единого слова промелькнула бы целая жизнь. — Это совсем не так… — Из нас двоих, Сугу, скорее уйдёшь ты. Я точно это знаю. Сугуру нахмурил брови. — Почему ты так говоришь? — Я застрял здесь, понимаешь? — Сатору пожал плечами. — Моя мама в этом городе. Я никогда не смогу уехать. Упоминание о ней снова раскалённым металлом вошло в сердце. Сугуру подавил боль внутри, позволив ей лишь тлеть до поры до времени. — И зачем мне бросать тебя? — Твоё место не здесь, а где-то гораздо лучше. Мы оба это знаем, — сказал Сатору, выдавив грустную улыбку. — К тому же, это был просто гипотетический вопрос, да? Ничего серьёзного. — Но ты ведь серьезно, да? — спросил Сугуру, игнорируя волнение Сатору. — Насчёт того, что никогда не уедешь отсюда? — Да, — сказал он, пожимая плечами. — Но я говорил серьёзно и в день, когда умерла Мими. Я хочу, чтобы мы были вместе. Может, со временем я наберусь смелости и оставлю маму. Сугуру громко сглотнул. Он пожалел, что вообще начал этот разговор, ему хотелось просто отмотать всё назад и не дать словам слететь с языка. — Забудь, что я спрашивал, ладно? Сатору мягко улыбнулся, положив руку ему на колено. Сугуру почти перестал дышать, а глаза пытались запечатлеть прикосновение. — Если бы сегодня я видел тебя в последний раз, я бы потратил целую вечность, пытаясь воссоздать нашу дружбу с кем-то другим, — сказал Сатору, и его взгляд смягчился. — Вот что я бы делал. — Думаешь, у тебя получилось бы? — вырвалось у Сугуру. — Ни за что, — ответил Сатору с уверенностью, которая застала Сугуру врасплох. — Это невозможно. — Правда? Сатору рассмеялся. — Да, правда, — сказал он. — Как будто тебя кто-то может заменить. — Кто-то мог бы, — проговорил Сугуру, отводя взгляд. — Может и не сразу, но мог бы. Сатору вздохнул, сжимая колено Сугуру. — Ты просто не понимаешь, да? — Чего не понимаю? — спросил Сугуру, вытягивая ноги. — Если до сих пор не понял, то уже и не поймёшь никогда. Сердце Сугуру бешено колотилось, угрожая вырваться из грудной клетки. Он даже больше не пытался разгадать, что имел в виду Сатору. Просто потому, что боялся ошибиться. Он хотел, чтобы Сатору снова сказал, что любит его, уже без той злости, которая овладела им в раздевалке. Он хотел услышать неподдельные, искренние слова, пронизанные чувствами, гораздо более сильными, чем дружеская привязанность. — Ненавижу, когда ты говоришь загадками. У меня странное ощущение в груди, — признался Сугуру, встречаясь со взглядом Сатору. — Это не особо приятно. Сатору снова рассмеялся, выключая лампу. Лицо его теперь было залито свечением экрана телевизора, и он спросил: — И почему это? — Я ненавижу не понимать, что ты имеешь в виду, — ответил он, неосознанно ковыряя кутикулу. — Потому что чувствую себя тупым. — Ты можешь вкладывать любое значение в мои слова. Какое хочешь. — Но что, если то, что ты действительно имел в виду и то, что я хотел бы, чтобы ты имел в виду, — это в итоге две разные вещи? Я не хочу надеяться на что-то, чему не суждено сбыться. Сатору, вздохнув, потянулся, чтобы лечь. Он положил голову на бедро Сугуру и начал играть с кончиками его волос. — Ты заглядываешь слишком далеко, — сказал он. — Не обязательно всегда быть таким тревожно-печальным и поэтичным. — Да иди ты, — произнес Сугуру с улыбкой, вдыхая клубничный аромат, исходящий от Сатору. — Это два основополагающих качества моей личности. Тот только усмехнулся, и вдруг его рука задержалась в волосах Сугуру, глаза расширились от невинного осознания, а улыбка стала шире. — Покажи свои руки. Сугуру засмеялся, протягивая Сатору обе. — Я всё думал, когда же ты заметишь. — Гипс сняли! Охуеть, как круто, — воскликнул он, слегка коснувшись губами только что заживших костяшек. От этого жеста сердце Сугуру на мгновение остановилось. Мучительная тишина пронзила насквозь, прежде чем оно забилось снова, пульсируя прямо под кожей, которую целовал Сатору. — Я так привык к гипсу, что теперь, когда его сняли, я как будто голый. Странное чувство, — сказал он, вздыхая. — Надеюсь, ты рад, что наконец-то возвращаешься к тренировкам? — усмехнувшись, спросил Сатору, дружески похлопав его по руке перед тем, как отпустить. — Просто в восторге, — Сугуру монотонно прогудел. — По тебе видно, — невозмутимо произнес Сатору. — Позабочусь об этом в понедельник. — Ты прав, — сказал он, нащупывая на диване пульт. — Зато я рад, что ты вернешься, если тебе от этого будет проще. — Будет. Сатору мягко улыбнулся, протягивая пульт Сугуру. — Как обычно, доверяю выбор тебе как культурно просвещённому сотруднику кинотеатра. Только… давай не слишком грустное… и не слишком веселое. — Порой ты слишком сильно веришь в меня, Сатору. Сатору только пожал плечами, позволив Сугуру выбрать боевик про летчиков-истребителей, сюжет которого был наполнен военной стратегией и комедийным подтекстом. Как только фильм начался, Сугуру осознал, что в голове всё плыло. Ощущение сбивало с толку, он не понимал, почему так нервничает рядом с Сатору. Это было другого рода волнение, такое, какого он никогда раньше не испытывал, и именно это пугало. Сердце затрепыхалось в груди, ладони вспотели, а горло перехватило. И всё-таки, чувство было даже приятным: по венам разливался жар, и на языке было сладко. Из-за всего этого Сугуру просто не мог сосредоточиться на экране, и вся сюжетная линия проходила мимо него. Вместо этого он раздумывал, хорошая ли это идея — прикоснуться к волосам Сатору. Мягкое свечение телевизора выхватывало из темноты заднюю часть его шеи, повторяющей изгиб позвоночника, периодически дрожащей от тихого смеха или слегка вздрагивающей от прохлады в комнате. Он представил, как проводит по ней пальцами. В этом месте кожа сливалась с волосами и наверняка была очень мягкой. Если бы Сугуру дотронулся, что бы сказал Сатору? Что бы он сделал? Титры всё плыли, плыли и плыли вниз, но никто из них не произнес ни слова. Сугуру, слишком поглощённый своими мыслями, медленно опустил руку Сатору на затылок. Смелость прорывалась откуда-то из глубины его груди, складываясь по кирпичикам за ребрами. Это была отчаянная жажда, желание, которое у него больше не было сил отрицать, не говоря уже о контроле. Прикосновение было осторожным и медленным: пальцы Сугуру откинули челку Сатору назад так, будто они очень давно того хотели. У Сугуру перехватило дыхание, он снова и снова проводил рукой по голове Сатору, от кожи которого, потрескивая, разлетались искры. Его пальцы прошлись по коже за ухом Сатору, прочертили линию челюсти, спустились вниз по шее, обвились вокруг горла и потянули за вырез футболки, слегка надавив на ключицу. Прежняя нервозность сменилась чем-то иным, и все чувства, наэлектризовавшись, переполнились светло-голубыми помехами. В животе всё сжалось, и Сугуру боролся с желанием поежиться, ища способ избавиться от этого странного ощущения. Грудь Сатору вздымалась и опускалась всё быстрее, он дышал всё глубже, ему всё отчаяннее не хватало воздуха. По коже рассыпалась тонна мурашек, и рука дернулась, когда Сугуру нащупал пульс на его шее, приоткрыв рот, когда понял, насколько быстро билось сердце Сатору. Его щёки покрылись красными пятнами, и Сугуру размышлял, насколько это заразно, ведь и по его собственной шее струился жар. — Сугуру, — судорожно выдохнул Сатору, потянувшись рукой, чтобы остановить его. — Можешь… подождать секунду? — Что? — проговорил тот. Воздуха совсем перестало хватать, экран телевизора полностью почернел, а музыка прекратилась. — Просто дай мне секунду, хорошо? — попросил Сатору, вставая. Он старался не встречаться взглядом с Сугуру. — Секундочку. Сатору ушёл, растворившись в коридоре, и Сугуру начало казаться, что он прямо сейчас умрёт на месте. У него кое-как получалось сформулировать даже самую простую связную мысль, не то чтобы логичную, а страх всё заполнял его внутренности, лишая той смелости, которую он ощущал раньше. Этот страх почти ломал кости Сугуру, желая разорвать его по швам и вырваться наружу. Он боролся с желанием закричать, еще глубже вжимаясь в диван и проводя руками по волосам. Они пахли шампунем Сатору — типично мужской, цитрусовый аромат. Сугуру никогда одновременно не переполняло столько эмоций, и сейчас любые попытки успокоиться были впустую. Все мысли были заняты теплом, излучаемым кожей Сатору, его мягкими волосами, учащенным дыханием… Сугуру представил, что могло бы случиться, если бы Сатору не ушел. Представил, как проводит руками по его груди, спускается по изгибу талии, по животу, по детским шрамам, забирается под резинку спортивок, и ниже, ниже, ниже, пока не… Он пытался восстановить дыхание до того, как вернётся Сатору, чтобы заглушить свои запретные мысли. И вот они снова появились, умоляя о том, чтобы перестать быть чем-то недозволительным. Хоть Сатору и сказал «секундочку», на деле прошло несколько больше. Сугуру точно это знал, потому что считал. Пятьсот двадцать три секунды… Пятьсот сорок девять… Шестьсот две… — Прости, Сугуру, — произнес Сатору, выходя из тёмного коридора и садясь на диван. Его руки дрожали, и он заламывал пальцы в попытках остановить тремор. — Я не могу это объяснить. Поэтому… Прости. — Я сделал что-то не так? — спросил Сугуру, нервно ёрзая. — Если так, то я правда не специально. — Нет, — поджав губы, заверил Сатору. — Вообще-то даже наоборот. Сугуру готов был провалиться сквозь землю, воспоминание о коже Сатору все ещё прожигало его ладони. Воздуха не хватало, но он уже даже не пытался начать дышать вновь. — Хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он, боясь возможного ответа. — Я могу уйти… — Я хочу, чтобы ты остался, — ответил Сатору, глубоко вздохнув. — Но не думаю, что тебе стоит. — Тогда я пойду, — сказал Сугуру, поднимаясь, чтобы направиться к двери. Внезапно перспектива оказаться на холоде показалась приятной. Рядом с Сатору он не мог ни дышать, ни думать, не мог чувствовать ничего, кроме безмерного удовольствия, которое лилось через край. Это было резкое, болезненное чувство, которое так ослепляло, что хотелось не ощущать вообще ничего. — Подожди, — произнес Сатору, хватая его за запястье. Прикосновение жаром оплавило кожу, и вверх по руке Сугуру побежали горячие волны, но это длилось лишь мгновение, потому что Сатору внезапно отпустил её. — Я могу подвезти тебя. Сугуру не мог понять, почему, несмотря на жжение в руке, он все равно скучал по прикосновениям Сатору. — Я лучше прогуляюсь, — сказал он, бросив взгляд на входную дверь. — Всё будет нормально. Сатору рассеянно провел языком по зубам, потрогав кончики клыков. — Я, э-э, всё испортил, да? — Нет, всё нормально, — ответил Сугуру, надевая ботинки. — Это я не должен был делать то, что сделал… — Дело не в этом, — заверил Сатору, провожая его до двери. — Ты не сделал ничего плохого, ладно? Я просто… — он вздохнул и прикусил внутреннюю сторону щеки. — Я могу отвезти тебя… Пожалуйста, давай я отвезу тебя. У Сугуру снова закружилась голова, и он слегка встряхнул ей, пытаясь прийти в себя. Лицо Сатору было словно в черном наэлектризованном туннеле, и чем больше Сугуру моргал, тем хуже становилось. — Нет, — сказал он, положив руку на дверную ручку. — Со мной всё правда нормально. Ты только зря потратишь деньги на бензин, и вернешься домой очень поздно, и. — Мне плевать на деньги и на то, что я поздно вернусь домой, Сугу, — проговорил Сатору, не сводя с него серьёзного взгляда. — Я… только хотел ещё немного времени, чтобы исправить то, что только что натворил. — Исправить что? Сатору вздохнул, скрестив руки на груди. — Я напугал тебя. Вот что. — Нет. — Ты сейчас выглядишь так, будто приведение увидел, — сказал Сатору, нервно усмехнувшись. — Уверен, ты понимаешь, почему мне пришлось уйти, и, думаю, я должен объяснить… — Не нужно, — заверил Сугуру. Если всё шло к тому, на что он надеялся, он вряд ли сможет это вынести. До этого момента подобные мысли он отрицал, запихивал куда подальше, вытеснял в самые тёмные уголки сознания, лишь бы они исчезли. Но такая защита не сработала, потому что всё всплыло из глубины на поверхность в ту самую секунду, когда он увидел лицо Сатору, на котором застыла воронка стыда и желания, противоречащая сама себе самым ужасным образом, который только можно себе представить. — Я зашёл слишком далеко, и тебе, очевидно, стало некомфортно… — В том-то и дело, — сказал Сатору, выглядя так, словно его вот-вот стошнит. — Мне… совсем не было некомфортно. — Ты ушел, а мог остаться, — произнес Сугуру, встретившись с ним взглядом. — Что ещё я должен был подумать? — А ты хотел, чтобы я остался? Сугуру замер, парализованный дурным предчувствием. Его влечение к Сатору сопровождалось глубоко укоренившимся страхом. Страх, что Сатору пожалеет об этом. Страх перед тем, что подумают родители. Страх, что он правда влюбится в Сатору, но это чувство будет безответным. — Я не знаю, — ответил Сугуру, с трудом сглатывая болезненный ком в горле. Он ненавидел эту фразу, особенно когда она исходила из его собственных уст. Сатору грустно улыбнулся и медленно кивнул. — Хорошо. — Хорошо? — Ага, — заверил Сатору. — Всё хорошо. Я просто подумал… Ещё одна напряжённая, мучительная, долгая минута молчания. — Подумал что? Он вздохнул и уставился в пол, отшвырнув ногой свою обувь, стоящую здесь так некстати. — Ничего, — сказал он после паузы, полной разочарования. Он бесцельно огляделся и заложил руки за голову. — Блять, мне правда жаль, Сугу. Можешь… идти. Не буду тебя задерживать. В комнате было слишком жарко. Рубашка Сугуру была слишком тесной. Он резко осознал, что челка падает ему на глаза, и поборол желание откинуть ее назад, задыхаясь внутри собственного сознания. — Мы увидимся завтра? — спросил Сугуру, почти нуждаясь в ответе. Он открыл дверь, чтобы ослабить напряжение, и в дом ворвался декабрьский ветер. Лицо Сатору все еще было ярко-красным, по щекам и шее расползались маленькие клубничные пятна. Сугуру боролся с желанием дотронуться до них, пытаясь не замечать дрожь в руках и боль в животе, которые умоляли его сделать это во что бы то ни стало. — Да, — прошептал Сатору, прислонившись к двери. — Сделаешь мне маргариту, как в старые добрые? Сугуру кивнул, рассмеявшись при упоминании чего-то такого привычного в такой странный момент, как этот. Ему хотелось поскорее оказаться в завтрашнем дне, несмотря на то, что он проведет его на работе. Вернувшись домой, Сугуру не сможет думать ни о чем больше, пока они не поговорят о чём-то другом, при других обстоятельствах, в другое время… — Ладно… Что ж, — сказал Сугуру, пока всё не начало выходить из-под контроля. Он переступил порог и повернулся к Сатору. — Сегодня я хорошо провёл время. Прежде чем Сугуру успел отругать себя за то, что произнес эту глупость, Сатору заговорил. — Это радует, — сказал он, снова прикусывая щеку. — И я тоже. — Ага… Тогда пока, да? Сатору улыбнулся неловкости Сугуру, и румянец на его щеках стал еще явнее. — Пока, Сугу. Напиши, как будешь дома. Сугуру кивнул и прошел мимо качелей на крыльце, засохших цветов матери Сатору и отпечатков его маленьких ладоней на бетоне, позволив себе выдохнуть, только когда услышал, как Сатору закрывает дверь. Он слушал перезвон колокольчиков, пока они ещё были в пределах слышимости. Это было лучше, чем надевать наушники. Вся музыка в плейлисте напомнила бы о Сатору, как будто без того всё вокруг уже не напоминало о нём. Это последнее, что нужно было Сугуру сейчас.