Believer

Сердце стучит. Оно отстукивает свой навязчивый ритм. Дыхание замирает, а голова кружится. От боли. Вновь звук удара эхом отлетает от серых стен. Он во вспышке с трудом достигнутого умиротворения прижимается головой об одну из них. Выдыхает. Боль. Такая желанная боль. Он чувствует боль каждым кусочком своего нетленного тела и осознает, что он еще борется. — Не позволю! Крик вырывается не из горла, а из, ему не изведанной, глубины. Он в отчаяньи. Падает на колени, сцепляет ладони в молитве, закрывает глаза. Вокруг кровь - его. Он сцепляет зубы. Они начинают ныть. Желваки пляшут. Но он не в силах остановиться. Господи верни его обратно в свое рабство! — Да спаси и сохрани раба твоего... Пухлые, кроваво-алые губы и усмешка на них. Горячий шепот и лукавый взгляд бирюзовых, как море глаз. У этого моря нет повелителя. Есть лишь один навеки потонувший в нем. Костяшки, сцепленные в мертвой хватке, не расцепляясь, ударяются об кафельную плитку. По комнате разлетается треск. А в висках пульсирует от боли. Он улыбается. Вновь тишина. И вновь как мантра раздается молитва во славу Господа. На следующее утро он также идет в класс и занимает свое место. Также проживает свой обыденный серый день. Ран нет. Есть лишь боль, сжирающая все внутри. Есть лишь пепел от раздирающего душу огня. И есть лишь кровь в его комнате. И когда по коридору вновь эхом разольется стук бордовых лодочек, к горлу резко подкатит тошнота, дыхание исчезнет. Рука до посинения сожмётся в кулак. Она прошествует мимо. Прекрасная, желанная и порочная. Улыбнется кому-то и даже не заметит его. Он приостановится, лишь только для того, чтобы посмотреть ей в спину и сцепит зубы поплотнее. Перо второе, третье, пятое, двадцатое, сто десятое с каплями крови окажется на кафельной плитке цвета небес этим же вечером. А он на коленях с, вновь сцепленными руками, будет взывать к тому, кто давно покинул его. Молитва, зазубренная на подкорке сознания, несвязным потоком будет срываться с сухих губ. И лишь его крик смешанный со стоном будет различим. Его отчаянье. — Верю! Верю! Я верю! Верю в тебя Господи!.. Лжец, с жадностью обманывающий себя. Глупец. Однажды он обязательно поймет, что давно не слышим. И тогда образ из тьмы протянет свои длинные тонкие пальцы, с кроваво-красными длинными ногтями. Он падет на колени и... сдастся. На следующее утро она встретит его, вцепится своими острыми, как два лезвия, глазами и лукаво усмехнется. Подойдет ближе, плавно, неспешно, как зверь на добычу. Остановится. Вплотную. Наклонится и опалит его ухо своим горячим шепотом. — Уже передумал? — Скажет она и отстранится, оставив невесомый поцелуй на мочке уха. Он смерит ее уставшим взглядом, наполовину потерянным, но и в той же доли подобострастным. — Никогда. Ее красивое, по ангельски-красивое лицо исказится гримасой напускного разочарования. А глаза вспыхнут интересом. — Никогда не говори никогда. Пожалеешь. Поверь. — Я верю. Уверовал в силу этих лукавых глаз. Она же просто улыбнется, все той же хитрой усмешкой на пухлых губах, накрашенной алой помадой, облизнет их и откинет кудри назад. — Так или иначе, ты знаешь где меня искать. Проговорит она и пойдет дальше, виляя бедрами. А он стиснет кулак до кровавых отметин на ладони, кожа натянется как струна. Никогда. Нет. Скоро. Скоро он открыто падет к ее ногам.  Ровно через три дня после этого. Сдастся. Он ввалится в чужую комнату. И увидит ее. Она будет лежать в маленьком щелковом халатике черного цвета, с мокрыми от недавнего душа волосами и будет держать в руке книгу. Обернется на звук и вновь лукаво усмехнется, не отводя глаз. Перевернется на спину и разведет свои длинные ноги. Халат не даст ничего скрыть. Он подойдет к ней. И пристроится между ее бедер, целуя каждый миллиметр. Она притянет его к своему лицу. Остановится, с легким румянцем оближет губы. Он потянется к ее губам и наконец поцелует их. Блаженный лик к которому можно прикоснуться. На мгновенье отстранится и услышит ехидное: — Никогда - длинной в целых три дня. Она оскалится, в открытую потешаясь над его слабостью, над его позорным поражением. Он вопьётся в ее губы и нежно обхватит ладонями бархатную кожу лица. Она раскроет рот и пустит в ход язык, впиваясь в его губы с еще большим нажимом и переворачивая на спину. Оседлает и раздвинет полы халата. Он будто мотылек потянется к ее обнаженному телу. Она поерзает на нем. Пройдется острыми коготками по груди и тут же проведет по ней языком. А затем, наконец начнет двигаться. Резко, рвано, пошло. В этот миг он осознает, что его душа теперь принадлежит только ей, и Господь более не властен над ним. Теперь новый свет заполонит все его существо. Он черного цвета с блеклым силуэтом тонущем в нем. Этот силуэт имеет лодочки кроваво-красного цвета и пухлые алые губы. Он будет выглядывать из тьмы своих черных, как ее душа, крыльев. Ее демонических крыльев. И прибывая в счастливом рабском блажении, он и не заметит, аккуратно повешанную на близ стоящий стул черную, словно сажа, рубашку и такие же темные штаны. Не услышит звуки льющейся воды за дверью ванны. Он быстро удалится, прикрыв за собой дверь и оставит ее довольную с блестящими огнями вместо глаз, распахнутыми полами халата, разведёнными ногами и закусанной губой, вздрагивающую в последней волне оргазма. В тот вечер на пол впервые за несколько месяцев не упадет ни капли крови и ни одного пера. Дино ляжет на кровать, облокотится о ее деревянную спинку плечами и во мраке покоев будет видеть ее лицо. Будет видеть ее губы и ее змеиные глаза. В тот день из его существования Виктория Уокер навсегда заберет божественный свет и заменит его своими стонами и горячими, смазанными поцелуями. Это произойдет обязательно, и очень скоро, и тогда он уверует в свою слабость и в свое падение. Боль поможет ему поверить. Она Виктория Уокер - демон насылающий страдания и боль. Она поможет ему поверить.